t1aro
alZarif
Dr.Schmeisser
KhanBagatur
gurvinek2005
Crusader556
Haktar
Mady
Valyrian_Legionnaire
DinarMayor
Corrector
kosak4
Farin Frostgeir
Spoiler (expand)
Но никакие разумные основания не могли искоренить эту мнимую науку среди народа, который даже во времена культурного расцвета был чужд идее божественного миро¬порядка и всеохватной системе нравственных ценностей и который теперь более чем когда-либо беспокоила и трево¬жила неопределенность в вечных вопросах. Люди тем силь¬нее жаждали веры, что их естественные силы, дающие че¬ловеку готовность встретить свою судьбу, словно бы умалились. В поздней империи астрология пыталась при¬обрести этическую наполненность столь же примечатель-ным образом, что и упоминавшиеся ранее тайные культы. Веские доказательства такого преображения имеются в «Восьми книгах о звездной науке» язычника Фирмика Ма-терна, писавшего вскоре после смерти Константина. В кон¬це второй книги этого свода теоретических положений религии небесных светил астрологу дается длинное и тор¬жественное наставление, как избежать в своей практике не¬приятных, тяжелых и компрометирующих моментов. Ма1Ье-тайсиз (то есть астролог) должен вести благочестивую жизнь, так как он беседует с богами. Он должен быть доступен для людей, справедлив и не алчен. На заданные вопросы он должен давать ответы открыто и предупреж¬дать об этом вопрошающих заранее, чтобы предотвратить нежелательные и безнравственные вопросы. Он должен иметь жену, детей и почтенных друзей и знакомых; у него не должно быть тайных связей, он обязан много появлять¬ся в обществе. Он не должен ни с кем ссориться и прини¬мать просьбы, направленные на удовлетворение чьей-то ненависти и мести и могущие навлечь на кого бы то ни было беду и несчастье. Он обязан всегда оставаться чело¬веком чести и не должен сочетать свое ремесло с занятия¬ми ростовщичеством — это говорит о том, что подобным образом поступали многие бесчестные астрологи. Ни он не должен давать, ни ему не должны приносить клятв, осо¬бенно в делах денежных. Он должен стараться оказывать спасительное влияние на людей из своего окружения, со¬шедших с истинного пути, и вообще выводить людей ищу¬щих на верную дорогу не только через ответы звезд, но и дружеским советом. Ему следует избегать ночных жертво¬приношений и церемоний, проводимых как публично, так и в уединении. Ему следует также избегать цирковых пред¬ставлений, чтобы никто не подумал, будто победа «зеле-ных» или «синих» вызвана его присутствием. На вопросы касательно отцовства, всегда болезненные, и просьбы со¬ставить гороскоп третьих лиц всегда следует отвечать не¬охотно и колеблясь, чтобы не казалось, будто человек ви¬новат только тем, что совершил поступки, подсказанные жестокими звездами. Слово decretum — веление — упот¬ребляется постоянно, как обычный термин.
Значительно большую опасность для астрологов пред¬ставляли собой вопросы о судьбе императора; в первые два века империи они зачастую влекли за собой гибель как «математика», так и клиента. Александр Великий не толь¬ко не презирал все прорицания касательно собственной судьбы, но весьма ценил их; теперь ситуация стала намно¬го плачевнее. Трон цезарей, поскольку династии не суще¬ствовало, осаждали честолюбцы, желавшие знать, когда и как умрет император и кто будет наследовать ему. Но ас¬трология нашла способ обойти этот момент. Фирмик Матерн объясняет, что о судьбе императора ничего знать нельзя, поскольку ею руководят не звезды, но непосред¬ственно высшее божество. В качестве властелина мира им¬ператор имеет статус демона, одного из тех, кто послан божеством в мир в качестве созидающей и охраняющей силы, а значит, звезды, менее могущественные, ничего об императоре сообщить не могут. Нашзрюез оказывались в той же ситуации, когда им приходилось выяснять судьбу империи с помощью наблюдения внутренностей; они нароч¬но перепутывали кровеносные сосуды и волокна, чтобы не отвечать. Но в IV столетии такие увертки астрологии уже почти не помогали; связанная с другими суевериями, она противостояла как трону, так и христианству, и вместе с магией и прочими тайными искусствами подлежала запре¬ту и подверглась гонениям. Место не позволяет привести здесь конспект учения Фирмика, и ни один современный человек не возьмет на себя труда прочитать его книги це¬ликом, если только он не жертва того же заблуждения — или если он не собирается подготовить новое издание, что, учитывая труднодоступность предшествующих, было бы весьма своевременно. Собственно секреты астрологии, тор¬жественную клятву хранить которые автор требует от сво¬его адресата (Мавортина Лаллиана, высшего должност¬ного лица), помещены в последних двух книгах. Там находятся таблицы созвездий, которые определяют, будет ли человек убийцей, совершит ли он инцест, станет ли ка¬лекой или же гладиатором, законником, рабом, окажется ли подкидышем и так далее. Естественным следствием этого гнусного обмана должно было быть исчезновение каких бы то ни было нравственных соображений, чего, несомненно, и добивались первые мошенники-халдеи. Но новая мораль настолько распространила свое влияние, что автор времен Константина уже старается как-то согласовать с ней свое учение, и это не просто манера изложения. Он провозгла¬шает мысль о том, что даже самые страшные веления звезд можно преодолеть молитвой и усердной службой богам; Со¬крата, например, звезды обрекли испытать все страсти, и судьба эта была запечатлена у него на лице, но все же сво¬ими добродетелями он превозмог их все. «Ибо то, от чего мы страдаем, что обжигает нас горящими факелами [то есть страсти], принадлежит звездам; но наша сила сопротивле¬ния принадлежит божественному духу». Несчастья добрых людей и удача, сопутствующая злым, в первую очередь результат влияния звезд. Но это утешение выглядит как простое внешнее дополнение, малозначащее рядом со строй¬ной теорией ерунды, располагающейся на семистах полно-форматных страницах. Вначале по семи планетам распре¬деляются темпераменты и части тела, а типы телосложения, вкусы, климаты, области, положения в обществе и заболе¬вания — по двенадцати знакам зодиака. Например, Рак означает острый соленый вкус, светлый и беловатый цвет, водяных животных и ползучих гадов, седьмой пояс мира, стоячую или текущую воду, заурядность и все заболевания сердца и диафрагмы. С другой стороны, астролог не рабо¬тал с расами и национальными характерами; для него до¬вольно, что звезды обуславливают личность. Бесчисленные прочие курьезы, то и дело попадающиеся в книге, не под¬лежат рассмотрению в данной работе.
Астрологи то и дело упоминают о высшем божестве, которому, как простые посредники, подчиняются все ос¬тальные сверхъестественные сущности. Почему философия не могла усвоить себе идею такого бога и раз и навсегда прийти к умеренному теизму?
Жажду свободы, свойственную человеческому духу пе¬ред лицом великих исторических течений, сильно принижает тот факт, что тогдашняя философия в лице многих истинно благородных людей, опиравшаяся на всю мудрость антич¬ности, заблудилась во мраке окольных путей, а также то, что, по крайней мере для начала IV века, мы не можем определить ее роль иначе, нежели роль посредницы между двумя родами суеверий, хотя в этических вопросах и наблю¬дается некоторый прогресс.
Роднит это время с духовным преображением, наблю¬давшимся в конце II — начале III века, гибель древних философских школ. Исчезают эпикурейцы, киники, пери¬патетики, даже стоики, чья сдержанность родственна луч¬шим чертам римского характера. Не только развитый тео¬ретический скептицизм, но и открытые насмешки Лукиана свидетельствовали о бессмысленности строгого разделения на школы. Но у дверей уже дожидалось новое учение, еще более догматичное, нежели предшествующие философские системы, а значит, в некоторых отношениях близкое ново¬му религиозному движению. Это был неоплатонизм. Его появлению весьма содействовало могучее влияние восточ¬ных суеверий и усердные исследования записей древних пифагорейцев, давно уже сошедших со сцены, чье знание, как предполагалось, также имело восточное происхождение; другие значимые составляющие нового учения были заим¬ствованы собственно у Платона. Плотин, главный побор¬ник школы в середине III столетия, предстает как мысли¬тель огромного значения, а вся система с ее наклонностью к мистицизму — как возможный победитель ранее властво¬вавшего в духовной жизни скептицизма. Есть что-то неуло¬вимо подлинное и в еще большей степени — поэтическое в учении о происхождении всех вещей от Бога и распреде¬лении их по разным уровням бытия, в зависимости от объе¬ма примеси материального. Ни одна философская система не присваивала человеческой душе положение более высо¬кое: здесь она — непосредственная эманация божествен¬ной сущности, по временам может полностью с нею воссо¬единяться, и так возноситься над повседневной жизнью и мыслями. Впрочем, здесь нас интересует не столько учение данной школы, сколько действительное, требуемое или желаемое, отношение ее последователей как к морали, так и собственно к религии. Мы видим, как повторяется из¬вечная ситуация, когда умозрительная теория, вопреки об¬щепринятому мнению, оказывается лишь случайным свя¬зующим звеном, но отнюдь не основным средоточием тенденций и сил, которые существовали бы и без какого бы то ни было ее воздействия.
Сразу же необходимо отметить, что эта позднейшая философская школа отнюдь не продвинулась на пути к монотеизму, идея которого в значительно более развитом виде присутствовала у многих мыслителей — ее предше¬ственников, нежели в понятии «единого», «абсолютного единого», и какое еще обозначение придумывали неопла¬тоники для первичной сущности или верховного божества, которое они представляли наделенным сознанием, но одновременно и пантеистически — как имманентное миру. Да¬лее, политеизм оказался составляющей этого учения, про¬явившись в форме веры в демонов, божеств более низкого ранга, которые заведовали отдельными странами, природой и условиями жизни. В греческих верованиях демоны при¬сутствовали всегда, но в неодинаковых обличьях, в разные времена будучи в разной степени схожи с богами, и фило¬софы рано, хотя и несколько насильственно, включили их в теологическую схему. Позднее народные суеверия часто придавали им образ зловещих призраков, и иногда счита¬лось, что они мстят за совершенное зло и дают защиту, но чаще — что они насылают немощи. Неоплатоническая философия, как мы увидим, полагала их творящими сущ¬ностями промежуточного уровня.
Таким образом, древним богам в данной системе не на¬ходилось места, если только они не преображались в де¬монов и не оказывались в ряду этих менее могучих сил. Конечно, ничего другого с народной мифологией сделать было нельзя, и мифы обращались в скорлупки для есте¬ственно-научных, религиозных и нравственных истин. Ис¬толкования могли причудливо переплетаться, и для эвгеме-ристов это стало излюбленным методом. Говоря о душе, данная философская система хотя и помещает ее превыше всего, как эманацию божества, но не доходит до идеи веч¬ного блаженства, а только до мысли о переселении душ. Но применительно к лучшим из них эта мысль развивается в представление о переселении душ на определенные звезды; мы уже видели, что близкие иногда полагали, будто могут указать звезду, предназначенную усопшему. На деле ини-циаты хотя иногда и удостаивались увидеть отблеск бла¬женства, но лишь изредка и только первые и лучшие из них, верившие, что они узрели Бога.
Пожалуй, характерной чертой столетия, более значимой, чем развитая теософия, характеристика которой дана выше, является типичное для данного периода соединение неопла¬тонизма и нравственных и аскетических тенденций. Имея что-то от христианства, оно временами вступает в проти¬воречие со свободной моралью античности, так же как настроенность христианства на иной мир враждует с бли¬зостью античного человека к миру земному; но при рассмотрении язычества III века сложно отыскать причины такого противостояния. И здесь мы видим примечательное знамение или отражение того, что принесет следующее сто¬летие.
Собственно говоря, неоплатонизм создал идеал язычества на основе биографий возлюбленных друзей богов, которые, соблюдая полное воздержание, побывали среди всех извест¬ных древности народов, приобщились к их мудрости и их мистериям и, постоянно общаясь с божеством, превратились в чудотворцев и сверхъестественных существ. Для этого путь богоданного Платона был известен слишком хорошо и под¬робно, хотя школа всегда относилась к нему с уважением, причитающимся демону; например, некий Никагор из Афин, в эпоху Константина посетивший достопримечательности Египта, в фиванских криптах написал свое имя с мольбой: «Будь милостив здесь и ко мне, о Платон!» Но жизнь Пи¬фагора уже отошла во времена мифические, и ее можно было переделать. Такого рода переделку предпринял при Констан¬тине Ямвлих, непосредственно после того, как Пифагор зна-чительно более исторично был описан Порфирием. С другой стороны, жизнь чудотворца Аполлония из Тианы, хотя и относилась к I веку после Христа, достаточно изобиловала загадками и невероятными происшествиями, чтобы можно было превратить ее в тенденциозный роман; каковую зада¬чу успешно решил в правление Септимия Севера Филострат. Здесь не место разбирать эту весьма примечательную кни¬гу; следует только обратить внимание на факт единственно¬го в своем роде перемирия, заключенного между древним греческим субъективизмом и восточной тягой к чудесам и са¬моотречению. Тот самый Аполлоний, который ходит боси¬ком, в льняных одеждах, не услаждает себя ни животной пищей, ни вином, не прикасается к женщине, который поки¬нул все, что имел, кто знает все и понимает все, в том числе и язык зверей, кто, как бог, является посреди голода и бун¬та, творит одно чудо за другим, изгоняет демонов и воскре¬шает мертвых — тот самый Аполлоний без стеснения тво¬рит на греческий манер культ собственной личности и иногда проявляет тщеславие самовлюбленного притворы-софиста. Он из хорошей семьи, приятной наружности, говорит на чистом аттическом диалекте и овладел всеми учениями еще мальчиком. Он с большим достоинством принимает любые знаки уважения и поклонения. Он рано понимает, что дос¬тиг уровня, где ему уже не нужно искать, а можно только сообщать другим результаты своих исследований. Здесь нет еще ни следа смирения; напротив, святой старается смирять других, и каждый, кто смеется над его рассуждениями, объявляется одержимым и, соответственно, должен быть подвергнут очищению. Множество черточек этой картины спустя столетие позаимствовал Ямвлих, дабы обогатить иде¬альный портрет Пифагора, который, правда, создан и с опо¬рой на более-менее подлинную древнюю традицию. Чтобы дать понять, что Пифагор — «душа, ведомая Аполлоном», а то и сам Аполлон, воплощенный в человеческое тело, его заставляют не только вести жизнь аскета, но и совершать чу¬деса, спускаться по воздуху с Кармела на побережье, за¬клинать животных, находиться в нескольких местах одновре¬менно и многое другое в том же духе.
Образцы для этих воплощенных идеалов броского ас¬кетизма следует, очевидно, искать среди кающихся при¬верженцев различных восточных религий, от иудеев — назареян и терапевтов, до воздержанных персидских ма¬гов и индийских факиров, прекрасно известных грекам под именем гимнософистов. Но способное в принципе привести к возникновению морали учение о падении че-ловеческой души, о том, что душа осквернила себя мате¬рией и должна очиститься, точно так же имеет восточ¬ное, а именно, по-видимому, индийское происхождение. Однако ни сама идея покаяния, ни его форма не прижи¬лись бы за пределами Востока, если бы появлению соот-ветствующих настроений не поспособствовало уже подоб¬ное движение. Связи, а на деле взаимовлияния, данной системы и христианства были неизбежны.
Теперь эта школа, назвавшая себя именем Платона, скатилась до уровня коснейшего из суеверий и кое-где со¬вершенно выродилась в магию и теургию. В великой иерар¬хии сущностей, эманировавших из Бога, дух совершает работу над духом и над природой средствами магии, и по-священный может овладеть ключом к этим средствам. То есть деяния, приписываемые полумифическим чудотворцам, Пифагору или Аполлонию, считались вполне доступными современникам. Неоплатоники были риторами, софистами, преподавателями, секретарями, подобно философам ранней империи; но, продолжая заниматься своим делом, они, тем не менее, иногда принимались заклинать богов, демонов и души, совершать чудесные исцеления, а также разнообраз-ные мистические мошенничества.
Эта сторона деятельности египтянина Плотина (205 — 270), благороднейшего сторонника школы, была не слишком обширна. Своей безупречной нравственностью и аске¬тизмом, на путь которого он подвиг и других, включая многих выдающихся римлян, он приобрел дар ясновидения и пророчества; похоже, что заниматься колдовством он продолжал вынужденно. Он стал объектом высшего почи¬тания, и, пока существовали язычники, «его алтари никог¬да не остывали». Его ученик, финикиец Порфирий (родил¬ся в 233 г.), как будто бы даже несколько разочаровался в магии; он ставит под вопрос всю демонологию своей шко¬лы, почему последняя стала относиться к нему с некото¬рым подозрением. На его возражения последовал ответ, известный под неточным заглавием «О египетских мисте¬риях», столь же неточно, вероятно, приписываемый Ямвлиху из Келесирии, считавшемуся при Константине главой школы, либо же египтянину Абаммону. В Древней Индии, а также в немецком Средневековье мы обнаруживаем весь¬ма развитый мистицизм, выросший из более или менее раз¬витого пантеизма; здесь же мистицизм родился из полите¬изма, хотя боги его и оказались низведены до уровня разнообразных демонов, не наделенных личностью. Как поклоняться духам, как обращаться к ним, как их разли¬чать, как служили им любимые богом мудрецы, посвятив-шие этому жизнь, — таково вкратце содержание этих жал¬ких побасенок, и в IV веке общее направление школы очевидно склонялось к подобному извращению; теургия была важнейшим ее оружием в борьбе с христианством. С этих пор платоновские элементы в учении и мировоззре¬нии неоплатоников — не более чем довесок.
Пожалуй, не столь уж неуместно будет дать здесь беглый обзор представлений о способах вызова духов. Преж¬де всего душа ищущего должна перейти в абсолютно бесстрастное состояние и обрести внутреннее единение, практически тождество, с соответствующим духом. Суть состоит не столько в том, что этот дух спускается вниз, повинуясь заклинанию или иной необходимости, сколько в том, что душа возвышается до него. Даже внешние объек¬ты в данном случае не просто символы, они имеют мисти¬ческое родство с соответствующим божественным началом. Хотя и идет речь о Едином, самодостаточном верховном боге, но достичь тождества с ним могут лишь очень немно¬гие, и только после того, как человек служил демонам и добился слияния с ними. Уровни духовных сущностей, ча¬стью заимствованные из иудейской теологии, даны в нис¬ходящем порядке: Бог, боги, архангелы, ангелы, демоны, космические архонты, герои, материальные архонты и души. Души абсолютно индивидуальны; чем выше уровень, тем ближе духи к слиянию или «квинтэссенции». Все восемь уровней распределены в длинном перечне согласно форме, роду, изменяемости, виду, красоте, быстроте, размеру, из¬лучению и так далее. Но более значимы их способности и дары людям. Боги полностью очищают души и даруют им здоровье, добродетель, праведность и долгую жизнь. Ар¬хангелы делают то же самое, но не столь совершенно и постоянно. Ангелы освобождают души от оков материи и приносят подобные же, но более конкретные дары. Демо¬ны тянут души вниз, к природе, отягощают тело, посыла¬ют болезни, наказывают и так далее. Герои способствуют тому, чтобы души оказались поглощены чувственно воспри¬нимаемыми предметами, и подвигают их на великие и бла¬городные деяния, но в остальном ведут себя как демоны. Космические архонты заботятся о вселенских делах и да¬руют космические дары и все необходимое для жизни. Ма¬териальные архонты всецело принадлежат к царству материи и даруют только земные блага. Наконец, души, когда появляются, способствуют размножению, но их по¬ведение сильно различается согласно заслугам. Каждый дух появляется в окружении духов следующего уровня — ар¬хангелы с ангелами и так далее. Добрые демоны приносят с собой даруемые ими блага; демоны-мстители показыва¬ют будущие мучения; дурные демоны являются в сопровож-дении диких животных. Все духи имеют приличествующие тела, но независимы от них тем более, чем выше стоят на этой лестнице. Если допустить ошибку в обряде, злые духи появятся на месте вызываемых, приняв их форму; жрец может узнать их по надменному бахвальству. Но правиль¬но совершенный ритуал возымеет свое действие, даже если заклинатель — не инициат, «ибо не знание соединяет при¬носящего жертву с божеством, иначе простые философы только и пользовались бы этой честью». Удивительная не¬последовательность — с одной стороны, не важно, кто проводит церемонию, а с другой — звучит требование ос¬вободиться от страстей и вообще, как мы уже говорили, всячески подготовить душу; но в этой книге есть и еще большие нестыковки.
Дальше мы узнаем кое-что о внешней технике и не¬обходимых формулах. В противоположность другим ответ¬влениям неоплатонизма, признающим только бескровные жертвоприношения, здесь — по-видимому, в качестве особого египетского добавления — каждый бог требует себе в жертву животное, над которым он властвует и с которым поэтому имеет мистическое сродство. Находит¬ся также применение для камней, растений, благовоний и прочего. Плохие манеры отдельных египетских закли¬нателей, их грубые угрозы богам чрезвычайно мешают; такое поведение действенно только с некоторыми слабей¬шими демонами, а халдеи полностью его избегают. Точ¬но так же магическое письмо, которым кое-кто пользу¬ется, в лучшем случае дает лишь неясные и неотчетливые видения и, кроме того, лишает сил заклинателя, который из-за этого может легко попасть во власть злых демо¬нов-обманщиков.
Давайте покинем на мгновение это облако заблуждений и спросим, какова была доля объективной реальности в яв¬лениях призраков; ведь мы здесь сталкиваемся отнюдь не с плодами чистого воображения. Известно, что в XVIII веке для заклинания духов широко применялся волшебный фо¬нарь, изображения на котором отражались в тяжелом дыму курений одурманивающего действия. Нечто подобное проис¬ходило и во времена Порфирия. Существует упоминание об искусстве, позволявшем в нужный момент вызывать в воз¬духе, насыщенном определенными испарениями, образы бо¬гов. Ямвлих, или Абаммон, не допускает обмана даже в этом простейшем виде чародейства, все же не полностью лишен¬ном магии; но он утверждает, что жрецы, однажды видев¬шие богов в их настоящем облике, мало ценят такие призра¬ки, исчезающие, как только растает дым; магия может вызвать лишь внешнюю оболочку, простую тень божества. Но нельзя сомневаться, что обман, тем не менее, практико¬вался, притом с большим размахом. Мы не будем без долж¬ных на то оснований считать чистым мошенничеством спо¬соб, когда толковал явление духа и пророчествовал ребенок, так как Апулей, которого мы не можем назвать лжецом, верил в это. Он полагал, что наивной детской душе легче всего перейти в полусознательное состояние (зорогап) с по¬мощью заклинаний и ароматов и что так она может прибли¬зиться к своей истинной — то есть божественной — приро¬де настолько, что сможет предсказывать будущее. Он ссылается на рассказ Варрона о том, что откровение о кон¬це войны с Митридатом жителям города Траллы сообщил мальчик, увидевший в сосуде с водой образ Меркурия (на¬стоящее изображение или только мираж? — рuerum in aqua simulacrum Mercurii contemplantem) и описавший будущее в ста шестидесяти стихотворных строках. Но в начале III века святой Ипполит в своем «Опровержении всех ересей» разоб¬лачил множество трюков ловкачей-жрецов. Тут опять в роли несчастной жертвы появляется мальчик, погружаемый в глу¬бокий сон, как делал позднее Калиостро в Митаве, и обра¬щаемый в безумца. Но большей частью над ищущими помо¬щи демона просто насмехались. Они полагали, что пишут вопросы богам невидимыми чернилами, но на деле все это можно было прочесть с помощью химических средств, а зна¬чит, и подготовить подходящие ответы. Когда нужно было добиться появления искомого демона, заклинатели полагали, что вопрошателю вполне хватит «размахивания лавром и громких криков» в темном покое. Ему давали понять: нельзя ожидать от божества, что оно зримо обнаружит себя — до¬статочно и того, что оно присутствует. Затем мальчик сооб¬щал, что сказали демоны, то есть что нашептал ему закли¬натель через умело сконструированную трубу. Созданию таинственной картины способствовали шарики благовоний, смешанные или со взрывчатым веществом, или чем-то, да¬вавшим кроваво-красные отблески, а также квасцы, которые, превращаясь в жидкость, производили впечатление, будто угольки на алтаре движутся. Наконец, для особо любопыт¬ных всегда был наготове какой-нибудь совершенно непости¬жимый оракул. Многое из всего этого вплоть до наших дней сохранилось не только в арсенале заклинателей, но и простых фокусников: они умеют красить яйца изнутри, играть с ог¬нем — класть в него руку, проходить через него, выпускать его изо рта. Есть и способы, как на документах, содержа¬ние которых хочется прочитать, оставлять печати с виду не¬поврежденными. Среди всех этих трюков находится место и собственно чародейству. Козлы и бараны по неким загадоч¬ным причинам падают мертвыми; ягнята даже совершают самоубийство. Дом (под воздействием духа некоего морско¬го создания) словно бы вспыхивает. Можно устроить и ис¬кусственный гром . На печени жертвенного животного иног¬да появляются письмена (потому что поддельный текст в отраженном виде был написан на ее левой стороне, на кото¬рой печень лежит). Череп, лежащий на земле, произносит предсказание и затем исчезает — потому что он сделан из кожи, натянутой на восковую форму, которая тает по мере того, как оказывают свое действие лежащие неподалеку угли; говорит же — через трубу, изогнутую наподобие журавли¬ного пищевода, — спрятавшийся помощник колдуна. В по¬мещение не дают проникнуть лунному свету, пока не поту¬шат все прочие огни; затем луч озаряет воду в углублении в полу и отражается в зеркале на потолке. Или же отверстие в потолке закрывают тамбурином, и, когда его убирают, помощник по сигналу дает свет. Еще более простое устрой¬ство — лампа в сосуде с узким горлышком, отбрасывающая на потолок круглое зарево. Звездное небо изображали ры¬бьи чешуйки, наклеенные на потолок; они начинали сверкать, если комнату хотя бы слегка освещали. Теперь мы коснемся действительных явлений богов, к которым заклинатели от¬носились вполне спокойно, так как всецело рассчитывали на страх и послушание вопрошающих. Во мраке безлунной ночи, под открытым небом, маг призывал летящую по воздуху Гекату, а его помощник, как только формула была произнесена, отпускал несчастного птенца сокола, завернутого в го¬рящую паклю; предварительно вопрошателя просили, едва он увидит огненный предмет, со свистом проносящийся в воз¬духе, закрыть лицо и благоговейно пасть ниц. Однако, на¬пример, явления пламенного Асклепия подготавливались более искусно. На стене делалось очень выпуклое изображе¬ние Асклепия, высотой, вероятно, в человеческий рост, и по¬крывалось легковоспламеняющимися материалами; немед¬ленно после произнесения гекзаметра их поджигали, и несколько мгновений все это полыхало ярким пламенем. Показать, наконец, движущихся вокруг живых богов было значительно сложнее и дороже. Единственное решение про¬блемы заключалось в том, чтобы обустроить помещение над потолком, где прогуливались бы соответствующе одетые люди. Туда верующие смотрели сквозь воду, налитую в уг¬лубление в полу; края выемки были из камня, а дно — из стекла.
Таким образом, зачастую явления демонов имели в своей основе не возбуждение и галлюцинации, но объективную действительность. Остается вопрос, существовали ли в то время, помимо шарлатанов, серьезные теурги, пусть вво¬дившие людей в заблуждение, но руководствовавшиеся при этом истовой верой; следующий вопрос — не для них ли Ямвлих (или тот, кто написал упомянутый трактат) пред¬назначал свою работу.
Помимо заклинания духов, автор сообщает нам полез¬ные сведения и о других делах, творящихся в царстве сверхъестественного. Так, что касается посланных богами грез, он говорит, что они приходят не во сне, но что уже наполовину или совсем проснувшийся человек может слы¬шать краткие, шепотом произнесенные слова: «Делай так или эдак»; он чувствует, что вокруг него движутся духи, и иногда видит чистое и спокойное сияние. С другой сторо¬ны, пророчества, услышанные в обычных снах, ставились невысоко. Здесь говорится также, что люди, вдохновляе¬мые божеством, живут духовной, а не животной жизнью и поэтому не боятся ни огня, ни игл, ни других пыток. Да¬лее, божественное присутствие может воздействовать толь¬ко на душу или на отдельные части тела, тогда некоторые люди поют и танцуют, некоторые поднимаются в воздух, парят над землей, кажется, будто они объяты пламенем; все это время слышатся таинственные голоса, иногда отчетли¬во, а иногда — едва-едва. Значительно ниже уровнем — состояние особого возбуждения, добровольно вызванное с помощью курений, зелий, словесных формул и тому подоб-|ного, которое позволяет видеть сокрытое и грядущее в воде, |в чистом ночном воздухе или на стенах, покрытых священ¬ными знаками. Но весь видимый мир пронизывает столь могучий ток предвестий и предзнаменований — то есть данная мистическая система столь неохотно расставалась с разнообразными народными верованиями, — что будущее можно прочесть в гальке, тростниках, деревьях, колосьях, даже в бормотании безумного. Сверхъестественные силы также управляли полетом птиц, даруя знамения, так что вошедшая в поговорку свобода этих созданий на поверку оказывалась несуществующей. На обычную астрологию смотрели с презрением, как на бесполезный окольный путь, даже как на заблуждение, ибо не созвездия и элементы определяют судьбу, но обстановка во всем мире в момент, когда душа сходит в земную жизнь. Однако это отнюдь не мешало астрологам принимать данную философскую систе¬му, что мы видим на примере Фирмика Матерна. Мимо¬ходом следует отметить одну характерную черту, выдаю¬щую не греческое, а вполне варварское происхождение этого магического учения, а именно добрый прием, какой в нем встречает абракадабра чужеземных, в частности во¬сточных, заклинаний. Их мы узнаем, впрочем, не из Ямв-лиха, а из других источников, и многие эти формулы пере¬кочевали в оккультную литературу, имеющую хождение и по сей день. Иностранные имена считаются предпочтитель¬нее не только потому, что они древнее, или потому, что они непереводимы, но поскольку они обладают «великой си¬лой», то есть звучат впечатляюще и значительно. Новей¬шие жалобы на бессилие заклинаний объясняются един¬ственно тем, что из-за страсти греков к новизне изменились почтенные древние ритуалы. «Одни только варвары дей¬ствуют серьезно и сохраняют формулы молитв, и потому боги любят их и слушают их».
Хотя этот безвкусный набор идей целиком, вероятно, принимали лишь немногие, он все же, так или иначе, гос- подствовал во всей философии IV века, и ни один образо¬ванный язычник не избежал его влияния. В жизнеописа¬ниях самих философов в изложении Евнапия суеверие прямо-таки выползает из всех щелей, как серый туман. На¬пример, сам Ямвлих оставляет своих учеников в убежде¬нии, что, молясь, он парит в воздухе на высоте десяти локтей над землей и приобретает златовидную красоту. Среди теплых купаний Гадары в Сирии он вызвал из двух источников духов Эроса и Антэроса. Они предстали в об¬личье мальчиков — один с золотыми, другой с блестящи¬ми черными волосами — перед пораженными учениками и спутниками мага и жались к Ямвлиху, пока он не вернул их обратно в источники. Его ученик Эдесий, забывший гекзаметр, который бог продекламировал для него в виде¬нии, пробудившись, обнаружил стих написанным на своей левой руке, и поэтому преклонился перед этой рукой. Жен¬щину-философа Сосибию из Эфеса с детства воспитывали два демона, некогда нанявшиеся к ее отцу под видом по-левых работников; вся ее последующая жизнь также ока¬залась связана с волшебством и ворожбой. О прочих историях, зачастую весьма красочных, мы здесь упоминать не будем. Ясно, что философы никак не могли прийти к со¬гласию, как в жизни, так и в учении. В самой школе нео-платоников мы рано находим пример черной магии, которую александриец Олимпий пытается применить про¬тив великого Плотина. Заклинатель вызывает Аполлона в присутствии Ямвлиха и других лиц, но Ямвлих утвержда¬ет, что видение — всего-навсего призрак (е!сг«г1оп) недав¬но погибшего гладиатора. Что бы человек ни совершил, всегда найдется тот, кто скажет, будто это пустяк. Фило¬соф Максим даже заставил, в присутствии многих, улыб¬нуться статую в храме Гекаты в Эфесе и зажечься факелы у нее в руках; но кариец Евсевий полагает, что в этом нет ничего особенного. В позднейшие времена, когда язычеству понадобились все его силы, количество подобных разногла¬сий уменьшилось. Тогда и возникла та великолепная хао¬тическая смесь философии, магии и мистерий, которая и сообщает эпохе Юлиана ее неповторимый облик. Чем силь¬нее при Константине вынуждали теургию уйти в подполье, тем неудержимей была ее власть в тот короткий период, (когда она захватила в плен своих обманов юного наследника, за все свои заслуги обреченного на несчастья. Учи¬тель его Эдесий сказал ему: «Посвященный в мистерии, ты устыдишься того, что рожден и называешься человеком». Поистине удивительно, что Юлиан, будучи настолько по¬гружен в мир духов, мог превратиться в столь мудрого правителя и воина. В эти поздние времена изящный Ка¬нон на побережье Египта стал чем-то вроде центра изу¬чения магических искусств, «источником демонической деятельности». Количество паломников было невероятное, особенно с тех пор, как там поселился один из сыновей Сосипатры, Антонин; сам он не занимался теургией, но пользовался безмерным уважением как прорицатель и ас¬кет. Все по суше или по морю приходившие в Каноп, дабы исполнить свой религиозный долг, навещали Антонина и выслушивали его пророчества. «Храмы эти, — часто скор¬бел он, — превратятся в гробницы» — и так действительно случилось, когда они превратились в монастыри, и там по¬явились мощи мучеников.
Все это дало интересный двойной результат. С одной стороны, неоплатонизм требовал нравственного преображе¬ния и самоотречения; с другой — ничто не могло вернее уничтожить остатки истинно языческих морали и благоче¬стия, нежели этот акт заклинания духов, доступный лишь для посвященных, высокомерно отрицающий права больших множеств, чью веру в старых богов и героев он смущал. Одно время мифы отвергали или толковали аллегорически, богов называли демонами, и даже героев при необходимо¬сти ухитрялись вписать в систему. Когда при Константине обшарили огромное количество храмов и отправили на пе¬реплавку золотые и серебряные части составных идолов, многие язычники поразились тому, что ни демона, ни про¬рока, ни даже шепчущего призрака не обнаружилось ни в глубинах храмов, ни внутри самих статуй. Люди научились отделять прекрасную рукотворную форму бога от его де¬монической природы. Особого упоминания заслуживает культ Ахилла в своем демоническом аспекте, усилившемся после III столетия. Ахилл является обитателям Троянской равнины уже не как идеал героической красоты, но как наводящее ужас видение.
Так перед нами вырисовывается судьба позднеязычес-кого монотеизма. Конечно, чистые души и проницательные мыслители, пришедшие к пониманию единства Бога в духе ранних и лучших времен, еще продолжали существовать. Но слишком часто вере этой вредили демонические добав-ления. О язычестве, например, Аммиана Марцеллина не так легко судить, ибо он был одним из благороднейших людей IV века и насквозь видел колдунов от философии при дворе своего героя Юлиана; но как ограничен его мо¬нотеизм! Боги у него продолжали оставаться если не де¬монами, то, в сущности, олицетворениями качеств. Неме¬зида — верховное право божества в действии, при этом она именуется дочерью Юстиции. Фемида — извечный закон, но как личность она начальствует над авгурами. Меркурий зовется mundis velocior sensus, что приблизительно значит «движущий принцип вселенной». Наконец, Фортуна про¬должает управлять человеческой судьбой. У этих поздних язычников верховное божество передало свое основное свойство, а именно личностность, меньшим богам и демо¬нам, в честь которых теперь проводились обряды. Может быть, это верховное существо лучше всего сохранило соб¬ственное лицо у солнцепоклонников, которые всех богов производили от солнца и служили ему как материальному и духовному принципу бытия. Константин, по крайней мере внешне, похоже, склонялся к такой вере, пусть даже и из¬брал для нее форму культа Митры; об этом еще пойдет речь. Отцу его, Констанцию Хлору, старательно приписы¬вают поклонение единому истинному Богу — если только Евсевий опять не возводит обычную митраистскую рели¬гию на уровень чистого монотеизма. В этот период смеше¬ния религий в язычество и парсизм вполне могли проник¬нуть элементы иудаизма, как, например, в случае с каппадокийскими гипсистариями (что означает — служи¬тели Высочайшего Бога) в начале IV столетия. Они были истинными монотеистами, но влияние их распространялось лишь на данную провинцию, и поэтому подробнее говорить о них здесь нужды нет. Наконец, кое-где можно обнару¬жить приметы совершенно бестолкового монотеизма среди тех, кто всегда умел держать нос по ветру и, когда эдикт Константина о терпимости устранил все границы, стал стараться никого не обижать. Такова молитва одного из па¬негиристов подобного сорта: «Мы взываем к тебе, Верхов¬ный Создатель всего в мире, чьи имена столь же много¬численны, сколь и языки, данные тобою людям, и нам не дано знать, какого имени требуешь ты! Присуща ли тебе божественная сила и разум, разлитые во всем мире, через которые ты существуешь во всех элементах, и ничто вне тебя не влияет на твои действия; или же ты — владыка, пребывающий превыше небес и глядящий на свои труды с высокой башни; мы просим и умоляем тебя — сохрани нашего повелителя вовеки». Видно, что говорящий остав¬ляет право выбора между имманентным и трансцендентным божеством, и, когда он далее присваивает этой неопреде¬ленной высшей сущности всемогущество и милосердие, он тут же отказывается от своих слов дерзкой заключитель¬ной формулой: «Если ты не дашь заслугам его награды, тогда иссякли или твое могущество, кли твоя благость». Этот галльский оратор, несомненно, лишь один из множе¬ства нерешительных и благоразумных людей, желавших увидеть, какое действие возымеет эдикт.
Теперь, рассмотрев философский демонизм и его влия¬ние на языческий монотеизм, мы снова обратимся к тем верованиям и магическим представлениям переходного пе¬риода, которые относятся скорее к народным суевериям. Впрочем, как уже указывалось, четкой границы здесь про¬вести невозможно.
Зачастую мы наблюдаем в этой области только разви¬тие уже существовавшего в предыдущий период. Так, на¬пример, гаруспики-этруски удержали свои позиции, и, пожалуй, могущество их даже возросло с тех пор, как они едва не вымерли в I веке. При императорском дворе га¬руспики пользовались официальным правом советоваться с богами, а также имели значительную частную практику, по крайней мере в Риме. Авгуры в узком смысле устанавли¬вали будущее по внутренностям животных и полету птиц, гадали о воле небес по молниям и даже сами притягивали их, управляли основанием городов и делали многое другое; но с течением времени они объединились с другими чаро¬деями, в частности с астрологами-халдеями, и наши авто¬ры не всегда вполне отличают их от прочих магов.
Оракулы — то есть ответы на вопросы касательно бу¬дущего, данные в определенных святых местах, — тоже от¬нюдь не умолкли, хотя у них и появились грозные соперники в лице странствующих заклинателей. Разнооб¬разнейшие языческие религии империи сходились на том, что есть особые места, где воля богов открывается яснее всего. Поэтому во всех провинциях имелись храмы-ораку¬лы, пророческие источники, священные расщелины, гроты и тому подобное — некоторые восходили ко временам вы¬сокой, дорийской античности, — отвечавшие на все воз-можные вопросы. В этот же перечень следует включить святилища Эскулапа и Сераписа, куда, дабы увидеть це¬лебные сны, зачастую собиралось самое лучшее общество. Но так или иначе, торжественных, общественно значимых, публичных совещаний с богами больше не проводилось. Те, кого интересовали дела государства, сохраняли величайшую секретность и предпочитали обращаться к заклинателям. Однако, если никто уже не советовал Крезу гекзаметрами перейти Галис, все же толпы паломников разных интере¬сов и общественных положений продолжали приносить под-ношения наиболее почитаемым прорицателям. Павсаний посетили один за другим все греческие оракулы, руковод¬ствуясь благочестием и любопытством. О Дельфах у нас имеется ряд скудных заметок, который зато никогда не прерывался надолго и, сойдя на нет в правление Констан¬тина, вскоре возобновился. Вплоть до позднейшего време¬ни встречаются упоминания о греческих и малоазиатских оракулах в Абах, Делосе, Милете, Колофоне и других ме¬стах; не следует позволять вводить себя в заблуждение хри¬стианским авторам, среди которых общепринятым стало утверждение, что после рождения Христа оракулы замол¬чали. По-видимому, в очень древнем святилище в Додоне это действительно так и случилось. Рим сберег «сивилли-ны книги», считавшиеся высочайшим авторитетом, когда речь шла о судьбе государства, и продолжал время от вре¬мени справляться с ними. Однако похоже, что при Авре¬лиане, во времена варварских вторжений, против того, чтобы советоваться с этими книгами, в сенате выступила целая партия людей просвещенных, или же еретиков. Из¬любленным оракулом окрестностей Рима, к которому обращались даже императоры, стал величественный храм Фортуны в Пренесте, взиравший на близлежащие земли со своих высоких террас. Весьма почитаемые храмы в Антии и Тибуре были, так сказать, второго сорта по сравнению с «пренестинскими жребиями». В Верхней Италии теплый источник Апон близ Падуи пользовался широкой славой не только благодаря своей целебной силе, но также и благо¬даря пророчествам, произносившимся (по крайней мере, в случае с Клавдием Готским) Вергилиевым гекзаметром. Как и во времена Плиния Младшего, исток реки Клитумн близ Сполето, в местности, прелестной и по сей день, конечно, сохранял подобное же сакральное значение. В раннехрис¬тианские времена знаки новой религии появились на одном только из многих храмов и часовен, украшавших это мес¬то, — видимо, чтобы изгнать пророчествующих демонов.
В Африке карфагенская Небесная богиня продолжала пользоваться огромным почетом благодаря своим прори¬цаниям вплоть до времен Диоклетиана. Даже Галлию не обошли оракулами; по крайней мере теплые источники при храме Аполлона в Отене могли велеть дать обет или нарушить его.
Что касается оракулов восточной части империи, то у нас имеются отдельные пространные сообщения о храмах Эскулапа в Эгах, сарпедонского Аполлона в Селевкии и Малла — все три находились в Киликии, — как и о хра¬ме пафийской Венеры на Кипре, оракуле на горе Кармел и нескольких египетских святилищах. Пожалуй, вообще каждый более-менее крупный азиатский храм претендовал на пророческое знание. До конца IV века идол Баальбека иногда выносили наружу, и, подобно статуе Аполлона в Гиераполе, он указывал направление движения шествия, чему давалось соответствующее истолкование. Обычно же ответы писали или же сообщали с помощью условных зна¬ков. Примечательно усердие, с которым пальмирцы иска¬ли у Аполлона в Сарпедоне и Афродиты в Афаке сведений насчет долговечности их королевства.
По понятным причинам читателю нельзя предоставить надежных данных о распространенности таких прорицаний в эпоху Константина. Помимо оракулов, в делах повседневных знание о грядущем получали исходя из наблюдений за совер- шенно посторонними событиями, которым суеверие припи¬сывало угрожающий смысл. Одним из наиболее интеллекту¬альных изобретений подобного рода стали sortes Vergilianae, когда томик просто открывали наудачу. Во введении уже отмечалось, что Септимий Север был подвержен более гру¬бым предрассудкам, веря не только в знамения, но также в сны, астрологию, магию, аттические мистерии и так далее. С течением времени к поверьям древних римлян присоедини¬лись религиозные представления подчиненных народов и жи¬телей Востока. Знаки и предвестия страшили людей и руко¬водили их поступками, и никто не делал ни шагу из дома, не посоветовавшись предварительно с халдейскими или египет¬скими календарями. Евсевий говорит о Максимине Дазе, что он шага не делал без гаданий и прорицаний.
Но и это еще не все. Отчасти чтобы узнать будущее, отчасти чтобы повлиять на него магическими средствами, римляне в ранней империи часто пользовались отталки¬вающими методами, обращаясь при этом к тем же хал¬деям, которые читали грядущее по звездам. Часто итогом становилось преступление, и применявшиеся средства не вызывают сомнений. Когда Германик оказался жертвой смертоносного колдовства, никого не обеспокоило, что, дабы снабдить мага необходимыми частями человеческо¬го тела, совершались, без сомнения, и другие убийства. Но даже когда шла речь не о подлинном чародействе, а только о том, чтобы заглянуть в грядущее или предотв¬ратить несчастье, обряд зачастую ужасал. Наблюдения над человеческими внутренностями не прекращались, пока существовало язычество. Чье-то желание смерти импера¬тору Адриану стоило жизни его любимцу Антиною. Раз¬резание трупов в магических целях, вдыхание в них призрачной жизни, наконец, вызывание духов — все это были весьма употребительные и отнюдь не необычные способы ворожбы, не говоря уже о мелочах вроде лю¬бовных зелий. Волшебники, видимо, держали империю в немалом страхе, раз уж видные и высокообразованные люди могли подвергнуться такой опасности.
В чем заключалась связь между подобным чародейством и возникшими в III веке религиозными и нравственными тен¬денциями в язычестве, а также философией неоплатонизма?
Те составляющие оккультных наук, которые не были прямую преступны или аморальны, продолжали существовать открыто и даже поддерживались властителями; так, например, благочестивый Александр Север назначил пен¬сии гаруспикам и астрологам и велел им читать лекции по своим специальностям. От более мрачных ритуалов, например подразумевавших убийство, большинство императоров отказывалось, особенно когда продолжительные войны по-способствовали созданию более здоровой атмосферы при дворе, и Деций одной из целей своей государственной деятельности поставил восстановление старой религии. Даже суеверный Диоклетиан, насколько нам известно, в таких вещах неповинен; но глупость его соправителей поистине достойна сожаления.
Неоплатоники заявляли, что их учение о демонах тесно связано с определенными сторонами обычного колдовства, однако мы, скорее всего, не увидим столь близкого родства между ними. Впрочем, их заклинания духов отчасти действительно восходят к народно-магическим представлениям Востока и Запада.
В-третьих, христиане, чья вера в демонов имела частично иудаистские, частично опять же народные корни, не расходятся в этом с язычниками. У них нет ни малейшего сомнения, что существуют бесчисленные силы-посредники, которые оказывают огромное влияние на жизнь людей, но которых, однако, можно изгнать; такие демоны — или падшие ангелы, или великаны, то есть сыновья ангелов и до¬черей человеческих. Но все эти духи злы, они враги Цар¬ству Божьему и мешают людям спастись. Многие, как считалось, повинны в природных бедствиях, вроде земле-трясений и чумы, равно как и в нравственных преступле¬ниях; на самом деле именно они придумали бессмысленную, извращенную языческую религию и соблазнили ею человеческий род, дабы закрыть ему путь к освобождению. Идеи эти не новы и отчасти заимствованы из иудаизма, но с те¬чением времени очертания их становились все резче. Как свидетель эпохи, наступившей сразу после великого гоне¬ния Диоклетиана, выступает Лактанций: «Эти демоны, высшие и земные, знают о будущем многое, но не все; они не ведают об истинном Божьем замысле. Это они прихо- дат по зову чародеев и по их заклинаниям ослепляют фо¬кусами умы, так что человек не видит то, что есть, но ве¬рит, будто видит то, чего нет... Они навлекают на людей болезни, грезы, безумие, чтобы ужасом пуще привязать их к себе... Но нам вовсе незачем почитать их из страха, так как они опасны, лишь пока их боятся; они убегают, стоит произнести имя Божие, и праведный сумеет заставить их открыть свои собственные имена... Они обучили людей создавать подобия покойных царей, героев, изобретателей и прочих и поклоняться им, как богам; но за всеми этими личинами скрываются они сами. В самом деле, колдуны, призывая демона, пользуются не его сомнительным именем как бога, а его подлинным, надмирным именем...» Далее, Лактанций признает, что демоны действительно обитают в храмах и совершают чудеса, дабы утвердить несчастных в их ложной вере. Знание будущего, которым они действи¬тельно владеют, имея изначально божественную природу, позволяет им иногда возвещать истину через оракулы, и потому люди считают, что демоны и сами могут руководить ходом событий. К тому же периоду относятся рассуждения Арнобия, который полностью признает реальность магии и полагает, что главное различие между Христом и колдуна¬ми состоит в том, что Христос совершал чудеса силой сво¬его имени, тогда как последние — с помощью демонов. Он считает, что волшебство Симона Волхва, в частности его огненная колесница, — вещь совершенно обыденная. Но неизвестно, не вызывают ли все заклинатели одного и того же духа, а именно — Сатану.
Чтобы подтвердить могущество веры в магию, этих предварительных замечаний вполне достаточно. Вероят¬но, даже лучшие люди того времени не были вполне сво¬бодны от подобных предрассудков. Рассмотрим предмет подробнее на примерах разных видов колдовства.
Значительно большую опасность для астрологов пред¬ставляли собой вопросы о судьбе императора; в первые два века империи они зачастую влекли за собой гибель как «математика», так и клиента. Александр Великий не толь¬ко не презирал все прорицания касательно собственной судьбы, но весьма ценил их; теперь ситуация стала намно¬го плачевнее. Трон цезарей, поскольку династии не суще¬ствовало, осаждали честолюбцы, желавшие знать, когда и как умрет император и кто будет наследовать ему. Но ас¬трология нашла способ обойти этот момент. Фирмик Матерн объясняет, что о судьбе императора ничего знать нельзя, поскольку ею руководят не звезды, но непосред¬ственно высшее божество. В качестве властелина мира им¬ператор имеет статус демона, одного из тех, кто послан божеством в мир в качестве созидающей и охраняющей силы, а значит, звезды, менее могущественные, ничего об императоре сообщить не могут. Нашзрюез оказывались в той же ситуации, когда им приходилось выяснять судьбу империи с помощью наблюдения внутренностей; они нароч¬но перепутывали кровеносные сосуды и волокна, чтобы не отвечать. Но в IV столетии такие увертки астрологии уже почти не помогали; связанная с другими суевериями, она противостояла как трону, так и христианству, и вместе с магией и прочими тайными искусствами подлежала запре¬ту и подверглась гонениям. Место не позволяет привести здесь конспект учения Фирмика, и ни один современный человек не возьмет на себя труда прочитать его книги це¬ликом, если только он не жертва того же заблуждения — или если он не собирается подготовить новое издание, что, учитывая труднодоступность предшествующих, было бы весьма своевременно. Собственно секреты астрологии, тор¬жественную клятву хранить которые автор требует от сво¬его адресата (Мавортина Лаллиана, высшего должност¬ного лица), помещены в последних двух книгах. Там находятся таблицы созвездий, которые определяют, будет ли человек убийцей, совершит ли он инцест, станет ли ка¬лекой или же гладиатором, законником, рабом, окажется ли подкидышем и так далее. Естественным следствием этого гнусного обмана должно было быть исчезновение каких бы то ни было нравственных соображений, чего, несомненно, и добивались первые мошенники-халдеи. Но новая мораль настолько распространила свое влияние, что автор времен Константина уже старается как-то согласовать с ней свое учение, и это не просто манера изложения. Он провозгла¬шает мысль о том, что даже самые страшные веления звезд можно преодолеть молитвой и усердной службой богам; Со¬крата, например, звезды обрекли испытать все страсти, и судьба эта была запечатлена у него на лице, но все же сво¬ими добродетелями он превозмог их все. «Ибо то, от чего мы страдаем, что обжигает нас горящими факелами [то есть страсти], принадлежит звездам; но наша сила сопротивле¬ния принадлежит божественному духу». Несчастья добрых людей и удача, сопутствующая злым, в первую очередь результат влияния звезд. Но это утешение выглядит как простое внешнее дополнение, малозначащее рядом со строй¬ной теорией ерунды, располагающейся на семистах полно-форматных страницах. Вначале по семи планетам распре¬деляются темпераменты и части тела, а типы телосложения, вкусы, климаты, области, положения в обществе и заболе¬вания — по двенадцати знакам зодиака. Например, Рак означает острый соленый вкус, светлый и беловатый цвет, водяных животных и ползучих гадов, седьмой пояс мира, стоячую или текущую воду, заурядность и все заболевания сердца и диафрагмы. С другой стороны, астролог не рабо¬тал с расами и национальными характерами; для него до¬вольно, что звезды обуславливают личность. Бесчисленные прочие курьезы, то и дело попадающиеся в книге, не под¬лежат рассмотрению в данной работе.
Астрологи то и дело упоминают о высшем божестве, которому, как простые посредники, подчиняются все ос¬тальные сверхъестественные сущности. Почему философия не могла усвоить себе идею такого бога и раз и навсегда прийти к умеренному теизму?
Жажду свободы, свойственную человеческому духу пе¬ред лицом великих исторических течений, сильно принижает тот факт, что тогдашняя философия в лице многих истинно благородных людей, опиравшаяся на всю мудрость антич¬ности, заблудилась во мраке окольных путей, а также то, что, по крайней мере для начала IV века, мы не можем определить ее роль иначе, нежели роль посредницы между двумя родами суеверий, хотя в этических вопросах и наблю¬дается некоторый прогресс.
Роднит это время с духовным преображением, наблю¬давшимся в конце II — начале III века, гибель древних философских школ. Исчезают эпикурейцы, киники, пери¬патетики, даже стоики, чья сдержанность родственна луч¬шим чертам римского характера. Не только развитый тео¬ретический скептицизм, но и открытые насмешки Лукиана свидетельствовали о бессмысленности строгого разделения на школы. Но у дверей уже дожидалось новое учение, еще более догматичное, нежели предшествующие философские системы, а значит, в некоторых отношениях близкое ново¬му религиозному движению. Это был неоплатонизм. Его появлению весьма содействовало могучее влияние восточ¬ных суеверий и усердные исследования записей древних пифагорейцев, давно уже сошедших со сцены, чье знание, как предполагалось, также имело восточное происхождение; другие значимые составляющие нового учения были заим¬ствованы собственно у Платона. Плотин, главный побор¬ник школы в середине III столетия, предстает как мысли¬тель огромного значения, а вся система с ее наклонностью к мистицизму — как возможный победитель ранее властво¬вавшего в духовной жизни скептицизма. Есть что-то неуло¬вимо подлинное и в еще большей степени — поэтическое в учении о происхождении всех вещей от Бога и распреде¬лении их по разным уровням бытия, в зависимости от объе¬ма примеси материального. Ни одна философская система не присваивала человеческой душе положение более высо¬кое: здесь она — непосредственная эманация божествен¬ной сущности, по временам может полностью с нею воссо¬единяться, и так возноситься над повседневной жизнью и мыслями. Впрочем, здесь нас интересует не столько учение данной школы, сколько действительное, требуемое или желаемое, отношение ее последователей как к морали, так и собственно к религии. Мы видим, как повторяется из¬вечная ситуация, когда умозрительная теория, вопреки об¬щепринятому мнению, оказывается лишь случайным свя¬зующим звеном, но отнюдь не основным средоточием тенденций и сил, которые существовали бы и без какого бы то ни было ее воздействия.
Сразу же необходимо отметить, что эта позднейшая философская школа отнюдь не продвинулась на пути к монотеизму, идея которого в значительно более развитом виде присутствовала у многих мыслителей — ее предше¬ственников, нежели в понятии «единого», «абсолютного единого», и какое еще обозначение придумывали неопла¬тоники для первичной сущности или верховного божества, которое они представляли наделенным сознанием, но одновременно и пантеистически — как имманентное миру. Да¬лее, политеизм оказался составляющей этого учения, про¬явившись в форме веры в демонов, божеств более низкого ранга, которые заведовали отдельными странами, природой и условиями жизни. В греческих верованиях демоны при¬сутствовали всегда, но в неодинаковых обличьях, в разные времена будучи в разной степени схожи с богами, и фило¬софы рано, хотя и несколько насильственно, включили их в теологическую схему. Позднее народные суеверия часто придавали им образ зловещих призраков, и иногда счита¬лось, что они мстят за совершенное зло и дают защиту, но чаще — что они насылают немощи. Неоплатоническая философия, как мы увидим, полагала их творящими сущ¬ностями промежуточного уровня.
Таким образом, древним богам в данной системе не на¬ходилось места, если только они не преображались в де¬монов и не оказывались в ряду этих менее могучих сил. Конечно, ничего другого с народной мифологией сделать было нельзя, и мифы обращались в скорлупки для есте¬ственно-научных, религиозных и нравственных истин. Ис¬толкования могли причудливо переплетаться, и для эвгеме-ристов это стало излюбленным методом. Говоря о душе, данная философская система хотя и помещает ее превыше всего, как эманацию божества, но не доходит до идеи веч¬ного блаженства, а только до мысли о переселении душ. Но применительно к лучшим из них эта мысль развивается в представление о переселении душ на определенные звезды; мы уже видели, что близкие иногда полагали, будто могут указать звезду, предназначенную усопшему. На деле ини-циаты хотя иногда и удостаивались увидеть отблеск бла¬женства, но лишь изредка и только первые и лучшие из них, верившие, что они узрели Бога.
Пожалуй, характерной чертой столетия, более значимой, чем развитая теософия, характеристика которой дана выше, является типичное для данного периода соединение неопла¬тонизма и нравственных и аскетических тенденций. Имея что-то от христианства, оно временами вступает в проти¬воречие со свободной моралью античности, так же как настроенность христианства на иной мир враждует с бли¬зостью античного человека к миру земному; но при рассмотрении язычества III века сложно отыскать причины такого противостояния. И здесь мы видим примечательное знамение или отражение того, что принесет следующее сто¬летие.
Собственно говоря, неоплатонизм создал идеал язычества на основе биографий возлюбленных друзей богов, которые, соблюдая полное воздержание, побывали среди всех извест¬ных древности народов, приобщились к их мудрости и их мистериям и, постоянно общаясь с божеством, превратились в чудотворцев и сверхъестественных существ. Для этого путь богоданного Платона был известен слишком хорошо и под¬робно, хотя школа всегда относилась к нему с уважением, причитающимся демону; например, некий Никагор из Афин, в эпоху Константина посетивший достопримечательности Египта, в фиванских криптах написал свое имя с мольбой: «Будь милостив здесь и ко мне, о Платон!» Но жизнь Пи¬фагора уже отошла во времена мифические, и ее можно было переделать. Такого рода переделку предпринял при Констан¬тине Ямвлих, непосредственно после того, как Пифагор зна-чительно более исторично был описан Порфирием. С другой стороны, жизнь чудотворца Аполлония из Тианы, хотя и относилась к I веку после Христа, достаточно изобиловала загадками и невероятными происшествиями, чтобы можно было превратить ее в тенденциозный роман; каковую зада¬чу успешно решил в правление Септимия Севера Филострат. Здесь не место разбирать эту весьма примечательную кни¬гу; следует только обратить внимание на факт единственно¬го в своем роде перемирия, заключенного между древним греческим субъективизмом и восточной тягой к чудесам и са¬моотречению. Тот самый Аполлоний, который ходит боси¬ком, в льняных одеждах, не услаждает себя ни животной пищей, ни вином, не прикасается к женщине, который поки¬нул все, что имел, кто знает все и понимает все, в том числе и язык зверей, кто, как бог, является посреди голода и бун¬та, творит одно чудо за другим, изгоняет демонов и воскре¬шает мертвых — тот самый Аполлоний без стеснения тво¬рит на греческий манер культ собственной личности и иногда проявляет тщеславие самовлюбленного притворы-софиста. Он из хорошей семьи, приятной наружности, говорит на чистом аттическом диалекте и овладел всеми учениями еще мальчиком. Он с большим достоинством принимает любые знаки уважения и поклонения. Он рано понимает, что дос¬тиг уровня, где ему уже не нужно искать, а можно только сообщать другим результаты своих исследований. Здесь нет еще ни следа смирения; напротив, святой старается смирять других, и каждый, кто смеется над его рассуждениями, объявляется одержимым и, соответственно, должен быть подвергнут очищению. Множество черточек этой картины спустя столетие позаимствовал Ямвлих, дабы обогатить иде¬альный портрет Пифагора, который, правда, создан и с опо¬рой на более-менее подлинную древнюю традицию. Чтобы дать понять, что Пифагор — «душа, ведомая Аполлоном», а то и сам Аполлон, воплощенный в человеческое тело, его заставляют не только вести жизнь аскета, но и совершать чу¬деса, спускаться по воздуху с Кармела на побережье, за¬клинать животных, находиться в нескольких местах одновре¬менно и многое другое в том же духе.
Образцы для этих воплощенных идеалов броского ас¬кетизма следует, очевидно, искать среди кающихся при¬верженцев различных восточных религий, от иудеев — назареян и терапевтов, до воздержанных персидских ма¬гов и индийских факиров, прекрасно известных грекам под именем гимнософистов. Но способное в принципе привести к возникновению морали учение о падении че-ловеческой души, о том, что душа осквернила себя мате¬рией и должна очиститься, точно так же имеет восточ¬ное, а именно, по-видимому, индийское происхождение. Однако ни сама идея покаяния, ни его форма не прижи¬лись бы за пределами Востока, если бы появлению соот-ветствующих настроений не поспособствовало уже подоб¬ное движение. Связи, а на деле взаимовлияния, данной системы и христианства были неизбежны.
Теперь эта школа, назвавшая себя именем Платона, скатилась до уровня коснейшего из суеверий и кое-где со¬вершенно выродилась в магию и теургию. В великой иерар¬хии сущностей, эманировавших из Бога, дух совершает работу над духом и над природой средствами магии, и по-священный может овладеть ключом к этим средствам. То есть деяния, приписываемые полумифическим чудотворцам, Пифагору или Аполлонию, считались вполне доступными современникам. Неоплатоники были риторами, софистами, преподавателями, секретарями, подобно философам ранней империи; но, продолжая заниматься своим делом, они, тем не менее, иногда принимались заклинать богов, демонов и души, совершать чудесные исцеления, а также разнообраз-ные мистические мошенничества.
Эта сторона деятельности египтянина Плотина (205 — 270), благороднейшего сторонника школы, была не слишком обширна. Своей безупречной нравственностью и аске¬тизмом, на путь которого он подвиг и других, включая многих выдающихся римлян, он приобрел дар ясновидения и пророчества; похоже, что заниматься колдовством он продолжал вынужденно. Он стал объектом высшего почи¬тания, и, пока существовали язычники, «его алтари никог¬да не остывали». Его ученик, финикиец Порфирий (родил¬ся в 233 г.), как будто бы даже несколько разочаровался в магии; он ставит под вопрос всю демонологию своей шко¬лы, почему последняя стала относиться к нему с некото¬рым подозрением. На его возражения последовал ответ, известный под неточным заглавием «О египетских мисте¬риях», столь же неточно, вероятно, приписываемый Ямвлиху из Келесирии, считавшемуся при Константине главой школы, либо же египтянину Абаммону. В Древней Индии, а также в немецком Средневековье мы обнаруживаем весь¬ма развитый мистицизм, выросший из более или менее раз¬витого пантеизма; здесь же мистицизм родился из полите¬изма, хотя боги его и оказались низведены до уровня разнообразных демонов, не наделенных личностью. Как поклоняться духам, как обращаться к ним, как их разли¬чать, как служили им любимые богом мудрецы, посвятив-шие этому жизнь, — таково вкратце содержание этих жал¬ких побасенок, и в IV веке общее направление школы очевидно склонялось к подобному извращению; теургия была важнейшим ее оружием в борьбе с христианством. С этих пор платоновские элементы в учении и мировоззре¬нии неоплатоников — не более чем довесок.
Пожалуй, не столь уж неуместно будет дать здесь беглый обзор представлений о способах вызова духов. Преж¬де всего душа ищущего должна перейти в абсолютно бесстрастное состояние и обрести внутреннее единение, практически тождество, с соответствующим духом. Суть состоит не столько в том, что этот дух спускается вниз, повинуясь заклинанию или иной необходимости, сколько в том, что душа возвышается до него. Даже внешние объек¬ты в данном случае не просто символы, они имеют мисти¬ческое родство с соответствующим божественным началом. Хотя и идет речь о Едином, самодостаточном верховном боге, но достичь тождества с ним могут лишь очень немно¬гие, и только после того, как человек служил демонам и добился слияния с ними. Уровни духовных сущностей, ча¬стью заимствованные из иудейской теологии, даны в нис¬ходящем порядке: Бог, боги, архангелы, ангелы, демоны, космические архонты, герои, материальные архонты и души. Души абсолютно индивидуальны; чем выше уровень, тем ближе духи к слиянию или «квинтэссенции». Все восемь уровней распределены в длинном перечне согласно форме, роду, изменяемости, виду, красоте, быстроте, размеру, из¬лучению и так далее. Но более значимы их способности и дары людям. Боги полностью очищают души и даруют им здоровье, добродетель, праведность и долгую жизнь. Ар¬хангелы делают то же самое, но не столь совершенно и постоянно. Ангелы освобождают души от оков материи и приносят подобные же, но более конкретные дары. Демо¬ны тянут души вниз, к природе, отягощают тело, посыла¬ют болезни, наказывают и так далее. Герои способствуют тому, чтобы души оказались поглощены чувственно воспри¬нимаемыми предметами, и подвигают их на великие и бла¬городные деяния, но в остальном ведут себя как демоны. Космические архонты заботятся о вселенских делах и да¬руют космические дары и все необходимое для жизни. Ма¬териальные архонты всецело принадлежат к царству материи и даруют только земные блага. Наконец, души, когда появляются, способствуют размножению, но их по¬ведение сильно различается согласно заслугам. Каждый дух появляется в окружении духов следующего уровня — ар¬хангелы с ангелами и так далее. Добрые демоны приносят с собой даруемые ими блага; демоны-мстители показыва¬ют будущие мучения; дурные демоны являются в сопровож-дении диких животных. Все духи имеют приличествующие тела, но независимы от них тем более, чем выше стоят на этой лестнице. Если допустить ошибку в обряде, злые духи появятся на месте вызываемых, приняв их форму; жрец может узнать их по надменному бахвальству. Но правиль¬но совершенный ритуал возымеет свое действие, даже если заклинатель — не инициат, «ибо не знание соединяет при¬носящего жертву с божеством, иначе простые философы только и пользовались бы этой честью». Удивительная не¬последовательность — с одной стороны, не важно, кто проводит церемонию, а с другой — звучит требование ос¬вободиться от страстей и вообще, как мы уже говорили, всячески подготовить душу; но в этой книге есть и еще большие нестыковки.
Дальше мы узнаем кое-что о внешней технике и не¬обходимых формулах. В противоположность другим ответ¬влениям неоплатонизма, признающим только бескровные жертвоприношения, здесь — по-видимому, в качестве особого египетского добавления — каждый бог требует себе в жертву животное, над которым он властвует и с которым поэтому имеет мистическое сродство. Находит¬ся также применение для камней, растений, благовоний и прочего. Плохие манеры отдельных египетских закли¬нателей, их грубые угрозы богам чрезвычайно мешают; такое поведение действенно только с некоторыми слабей¬шими демонами, а халдеи полностью его избегают. Точ¬но так же магическое письмо, которым кое-кто пользу¬ется, в лучшем случае дает лишь неясные и неотчетливые видения и, кроме того, лишает сил заклинателя, который из-за этого может легко попасть во власть злых демо¬нов-обманщиков.
Давайте покинем на мгновение это облако заблуждений и спросим, какова была доля объективной реальности в яв¬лениях призраков; ведь мы здесь сталкиваемся отнюдь не с плодами чистого воображения. Известно, что в XVIII веке для заклинания духов широко применялся волшебный фо¬нарь, изображения на котором отражались в тяжелом дыму курений одурманивающего действия. Нечто подобное проис¬ходило и во времена Порфирия. Существует упоминание об искусстве, позволявшем в нужный момент вызывать в воз¬духе, насыщенном определенными испарениями, образы бо¬гов. Ямвлих, или Абаммон, не допускает обмана даже в этом простейшем виде чародейства, все же не полностью лишен¬ном магии; но он утверждает, что жрецы, однажды видев¬шие богов в их настоящем облике, мало ценят такие призра¬ки, исчезающие, как только растает дым; магия может вызвать лишь внешнюю оболочку, простую тень божества. Но нельзя сомневаться, что обман, тем не менее, практико¬вался, притом с большим размахом. Мы не будем без долж¬ных на то оснований считать чистым мошенничеством спо¬соб, когда толковал явление духа и пророчествовал ребенок, так как Апулей, которого мы не можем назвать лжецом, верил в это. Он полагал, что наивной детской душе легче всего перейти в полусознательное состояние (зорогап) с по¬мощью заклинаний и ароматов и что так она может прибли¬зиться к своей истинной — то есть божественной — приро¬де настолько, что сможет предсказывать будущее. Он ссылается на рассказ Варрона о том, что откровение о кон¬це войны с Митридатом жителям города Траллы сообщил мальчик, увидевший в сосуде с водой образ Меркурия (на¬стоящее изображение или только мираж? — рuerum in aqua simulacrum Mercurii contemplantem) и описавший будущее в ста шестидесяти стихотворных строках. Но в начале III века святой Ипполит в своем «Опровержении всех ересей» разоб¬лачил множество трюков ловкачей-жрецов. Тут опять в роли несчастной жертвы появляется мальчик, погружаемый в глу¬бокий сон, как делал позднее Калиостро в Митаве, и обра¬щаемый в безумца. Но большей частью над ищущими помо¬щи демона просто насмехались. Они полагали, что пишут вопросы богам невидимыми чернилами, но на деле все это можно было прочесть с помощью химических средств, а зна¬чит, и подготовить подходящие ответы. Когда нужно было добиться появления искомого демона, заклинатели полагали, что вопрошателю вполне хватит «размахивания лавром и громких криков» в темном покое. Ему давали понять: нельзя ожидать от божества, что оно зримо обнаружит себя — до¬статочно и того, что оно присутствует. Затем мальчик сооб¬щал, что сказали демоны, то есть что нашептал ему закли¬натель через умело сконструированную трубу. Созданию таинственной картины способствовали шарики благовоний, смешанные или со взрывчатым веществом, или чем-то, да¬вавшим кроваво-красные отблески, а также квасцы, которые, превращаясь в жидкость, производили впечатление, будто угольки на алтаре движутся. Наконец, для особо любопыт¬ных всегда был наготове какой-нибудь совершенно непости¬жимый оракул. Многое из всего этого вплоть до наших дней сохранилось не только в арсенале заклинателей, но и простых фокусников: они умеют красить яйца изнутри, играть с ог¬нем — класть в него руку, проходить через него, выпускать его изо рта. Есть и способы, как на документах, содержа¬ние которых хочется прочитать, оставлять печати с виду не¬поврежденными. Среди всех этих трюков находится место и собственно чародейству. Козлы и бараны по неким загадоч¬ным причинам падают мертвыми; ягнята даже совершают самоубийство. Дом (под воздействием духа некоего морско¬го создания) словно бы вспыхивает. Можно устроить и ис¬кусственный гром . На печени жертвенного животного иног¬да появляются письмена (потому что поддельный текст в отраженном виде был написан на ее левой стороне, на кото¬рой печень лежит). Череп, лежащий на земле, произносит предсказание и затем исчезает — потому что он сделан из кожи, натянутой на восковую форму, которая тает по мере того, как оказывают свое действие лежащие неподалеку угли; говорит же — через трубу, изогнутую наподобие журавли¬ного пищевода, — спрятавшийся помощник колдуна. В по¬мещение не дают проникнуть лунному свету, пока не поту¬шат все прочие огни; затем луч озаряет воду в углублении в полу и отражается в зеркале на потолке. Или же отверстие в потолке закрывают тамбурином, и, когда его убирают, помощник по сигналу дает свет. Еще более простое устрой¬ство — лампа в сосуде с узким горлышком, отбрасывающая на потолок круглое зарево. Звездное небо изображали ры¬бьи чешуйки, наклеенные на потолок; они начинали сверкать, если комнату хотя бы слегка освещали. Теперь мы коснемся действительных явлений богов, к которым заклинатели от¬носились вполне спокойно, так как всецело рассчитывали на страх и послушание вопрошающих. Во мраке безлунной ночи, под открытым небом, маг призывал летящую по воздуху Гекату, а его помощник, как только формула была произнесена, отпускал несчастного птенца сокола, завернутого в го¬рящую паклю; предварительно вопрошателя просили, едва он увидит огненный предмет, со свистом проносящийся в воз¬духе, закрыть лицо и благоговейно пасть ниц. Однако, на¬пример, явления пламенного Асклепия подготавливались более искусно. На стене делалось очень выпуклое изображе¬ние Асклепия, высотой, вероятно, в человеческий рост, и по¬крывалось легковоспламеняющимися материалами; немед¬ленно после произнесения гекзаметра их поджигали, и несколько мгновений все это полыхало ярким пламенем. Показать, наконец, движущихся вокруг живых богов было значительно сложнее и дороже. Единственное решение про¬блемы заключалось в том, чтобы обустроить помещение над потолком, где прогуливались бы соответствующе одетые люди. Туда верующие смотрели сквозь воду, налитую в уг¬лубление в полу; края выемки были из камня, а дно — из стекла.
Таким образом, зачастую явления демонов имели в своей основе не возбуждение и галлюцинации, но объективную действительность. Остается вопрос, существовали ли в то время, помимо шарлатанов, серьезные теурги, пусть вво¬дившие людей в заблуждение, но руководствовавшиеся при этом истовой верой; следующий вопрос — не для них ли Ямвлих (или тот, кто написал упомянутый трактат) пред¬назначал свою работу.
Помимо заклинания духов, автор сообщает нам полез¬ные сведения и о других делах, творящихся в царстве сверхъестественного. Так, что касается посланных богами грез, он говорит, что они приходят не во сне, но что уже наполовину или совсем проснувшийся человек может слы¬шать краткие, шепотом произнесенные слова: «Делай так или эдак»; он чувствует, что вокруг него движутся духи, и иногда видит чистое и спокойное сияние. С другой сторо¬ны, пророчества, услышанные в обычных снах, ставились невысоко. Здесь говорится также, что люди, вдохновляе¬мые божеством, живут духовной, а не животной жизнью и поэтому не боятся ни огня, ни игл, ни других пыток. Да¬лее, божественное присутствие может воздействовать толь¬ко на душу или на отдельные части тела, тогда некоторые люди поют и танцуют, некоторые поднимаются в воздух, парят над землей, кажется, будто они объяты пламенем; все это время слышатся таинственные голоса, иногда отчетли¬во, а иногда — едва-едва. Значительно ниже уровнем — состояние особого возбуждения, добровольно вызванное с помощью курений, зелий, словесных формул и тому подоб-|ного, которое позволяет видеть сокрытое и грядущее в воде, |в чистом ночном воздухе или на стенах, покрытых священ¬ными знаками. Но весь видимый мир пронизывает столь могучий ток предвестий и предзнаменований — то есть данная мистическая система столь неохотно расставалась с разнообразными народными верованиями, — что будущее можно прочесть в гальке, тростниках, деревьях, колосьях, даже в бормотании безумного. Сверхъестественные силы также управляли полетом птиц, даруя знамения, так что вошедшая в поговорку свобода этих созданий на поверку оказывалась несуществующей. На обычную астрологию смотрели с презрением, как на бесполезный окольный путь, даже как на заблуждение, ибо не созвездия и элементы определяют судьбу, но обстановка во всем мире в момент, когда душа сходит в земную жизнь. Однако это отнюдь не мешало астрологам принимать данную философскую систе¬му, что мы видим на примере Фирмика Матерна. Мимо¬ходом следует отметить одну характерную черту, выдаю¬щую не греческое, а вполне варварское происхождение этого магического учения, а именно добрый прием, какой в нем встречает абракадабра чужеземных, в частности во¬сточных, заклинаний. Их мы узнаем, впрочем, не из Ямв-лиха, а из других источников, и многие эти формулы пере¬кочевали в оккультную литературу, имеющую хождение и по сей день. Иностранные имена считаются предпочтитель¬нее не только потому, что они древнее, или потому, что они непереводимы, но поскольку они обладают «великой си¬лой», то есть звучат впечатляюще и значительно. Новей¬шие жалобы на бессилие заклинаний объясняются един¬ственно тем, что из-за страсти греков к новизне изменились почтенные древние ритуалы. «Одни только варвары дей¬ствуют серьезно и сохраняют формулы молитв, и потому боги любят их и слушают их».
Хотя этот безвкусный набор идей целиком, вероятно, принимали лишь немногие, он все же, так или иначе, гос- подствовал во всей философии IV века, и ни один образо¬ванный язычник не избежал его влияния. В жизнеописа¬ниях самих философов в изложении Евнапия суеверие прямо-таки выползает из всех щелей, как серый туман. На¬пример, сам Ямвлих оставляет своих учеников в убежде¬нии, что, молясь, он парит в воздухе на высоте десяти локтей над землей и приобретает златовидную красоту. Среди теплых купаний Гадары в Сирии он вызвал из двух источников духов Эроса и Антэроса. Они предстали в об¬личье мальчиков — один с золотыми, другой с блестящи¬ми черными волосами — перед пораженными учениками и спутниками мага и жались к Ямвлиху, пока он не вернул их обратно в источники. Его ученик Эдесий, забывший гекзаметр, который бог продекламировал для него в виде¬нии, пробудившись, обнаружил стих написанным на своей левой руке, и поэтому преклонился перед этой рукой. Жен¬щину-философа Сосибию из Эфеса с детства воспитывали два демона, некогда нанявшиеся к ее отцу под видом по-левых работников; вся ее последующая жизнь также ока¬залась связана с волшебством и ворожбой. О прочих историях, зачастую весьма красочных, мы здесь упоминать не будем. Ясно, что философы никак не могли прийти к со¬гласию, как в жизни, так и в учении. В самой школе нео-платоников мы рано находим пример черной магии, которую александриец Олимпий пытается применить про¬тив великого Плотина. Заклинатель вызывает Аполлона в присутствии Ямвлиха и других лиц, но Ямвлих утвержда¬ет, что видение — всего-навсего призрак (е!сг«г1оп) недав¬но погибшего гладиатора. Что бы человек ни совершил, всегда найдется тот, кто скажет, будто это пустяк. Фило¬соф Максим даже заставил, в присутствии многих, улыб¬нуться статую в храме Гекаты в Эфесе и зажечься факелы у нее в руках; но кариец Евсевий полагает, что в этом нет ничего особенного. В позднейшие времена, когда язычеству понадобились все его силы, количество подобных разногла¬сий уменьшилось. Тогда и возникла та великолепная хао¬тическая смесь философии, магии и мистерий, которая и сообщает эпохе Юлиана ее неповторимый облик. Чем силь¬нее при Константине вынуждали теургию уйти в подполье, тем неудержимей была ее власть в тот короткий период, (когда она захватила в плен своих обманов юного наследника, за все свои заслуги обреченного на несчастья. Учи¬тель его Эдесий сказал ему: «Посвященный в мистерии, ты устыдишься того, что рожден и называешься человеком». Поистине удивительно, что Юлиан, будучи настолько по¬гружен в мир духов, мог превратиться в столь мудрого правителя и воина. В эти поздние времена изящный Ка¬нон на побережье Египта стал чем-то вроде центра изу¬чения магических искусств, «источником демонической деятельности». Количество паломников было невероятное, особенно с тех пор, как там поселился один из сыновей Сосипатры, Антонин; сам он не занимался теургией, но пользовался безмерным уважением как прорицатель и ас¬кет. Все по суше или по морю приходившие в Каноп, дабы исполнить свой религиозный долг, навещали Антонина и выслушивали его пророчества. «Храмы эти, — часто скор¬бел он, — превратятся в гробницы» — и так действительно случилось, когда они превратились в монастыри, и там по¬явились мощи мучеников.
Все это дало интересный двойной результат. С одной стороны, неоплатонизм требовал нравственного преображе¬ния и самоотречения; с другой — ничто не могло вернее уничтожить остатки истинно языческих морали и благоче¬стия, нежели этот акт заклинания духов, доступный лишь для посвященных, высокомерно отрицающий права больших множеств, чью веру в старых богов и героев он смущал. Одно время мифы отвергали или толковали аллегорически, богов называли демонами, и даже героев при необходимо¬сти ухитрялись вписать в систему. Когда при Константине обшарили огромное количество храмов и отправили на пе¬реплавку золотые и серебряные части составных идолов, многие язычники поразились тому, что ни демона, ни про¬рока, ни даже шепчущего призрака не обнаружилось ни в глубинах храмов, ни внутри самих статуй. Люди научились отделять прекрасную рукотворную форму бога от его де¬монической природы. Особого упоминания заслуживает культ Ахилла в своем демоническом аспекте, усилившемся после III столетия. Ахилл является обитателям Троянской равнины уже не как идеал героической красоты, но как наводящее ужас видение.
Так перед нами вырисовывается судьба позднеязычес-кого монотеизма. Конечно, чистые души и проницательные мыслители, пришедшие к пониманию единства Бога в духе ранних и лучших времен, еще продолжали существовать. Но слишком часто вере этой вредили демонические добав-ления. О язычестве, например, Аммиана Марцеллина не так легко судить, ибо он был одним из благороднейших людей IV века и насквозь видел колдунов от философии при дворе своего героя Юлиана; но как ограничен его мо¬нотеизм! Боги у него продолжали оставаться если не де¬монами, то, в сущности, олицетворениями качеств. Неме¬зида — верховное право божества в действии, при этом она именуется дочерью Юстиции. Фемида — извечный закон, но как личность она начальствует над авгурами. Меркурий зовется mundis velocior sensus, что приблизительно значит «движущий принцип вселенной». Наконец, Фортуна про¬должает управлять человеческой судьбой. У этих поздних язычников верховное божество передало свое основное свойство, а именно личностность, меньшим богам и демо¬нам, в честь которых теперь проводились обряды. Может быть, это верховное существо лучше всего сохранило соб¬ственное лицо у солнцепоклонников, которые всех богов производили от солнца и служили ему как материальному и духовному принципу бытия. Константин, по крайней мере внешне, похоже, склонялся к такой вере, пусть даже и из¬брал для нее форму культа Митры; об этом еще пойдет речь. Отцу его, Констанцию Хлору, старательно приписы¬вают поклонение единому истинному Богу — если только Евсевий опять не возводит обычную митраистскую рели¬гию на уровень чистого монотеизма. В этот период смеше¬ния религий в язычество и парсизм вполне могли проник¬нуть элементы иудаизма, как, например, в случае с каппадокийскими гипсистариями (что означает — служи¬тели Высочайшего Бога) в начале IV столетия. Они были истинными монотеистами, но влияние их распространялось лишь на данную провинцию, и поэтому подробнее говорить о них здесь нужды нет. Наконец, кое-где можно обнару¬жить приметы совершенно бестолкового монотеизма среди тех, кто всегда умел держать нос по ветру и, когда эдикт Константина о терпимости устранил все границы, стал стараться никого не обижать. Такова молитва одного из па¬негиристов подобного сорта: «Мы взываем к тебе, Верхов¬ный Создатель всего в мире, чьи имена столь же много¬численны, сколь и языки, данные тобою людям, и нам не дано знать, какого имени требуешь ты! Присуща ли тебе божественная сила и разум, разлитые во всем мире, через которые ты существуешь во всех элементах, и ничто вне тебя не влияет на твои действия; или же ты — владыка, пребывающий превыше небес и глядящий на свои труды с высокой башни; мы просим и умоляем тебя — сохрани нашего повелителя вовеки». Видно, что говорящий остав¬ляет право выбора между имманентным и трансцендентным божеством, и, когда он далее присваивает этой неопреде¬ленной высшей сущности всемогущество и милосердие, он тут же отказывается от своих слов дерзкой заключитель¬ной формулой: «Если ты не дашь заслугам его награды, тогда иссякли или твое могущество, кли твоя благость». Этот галльский оратор, несомненно, лишь один из множе¬ства нерешительных и благоразумных людей, желавших увидеть, какое действие возымеет эдикт.
Теперь, рассмотрев философский демонизм и его влия¬ние на языческий монотеизм, мы снова обратимся к тем верованиям и магическим представлениям переходного пе¬риода, которые относятся скорее к народным суевериям. Впрочем, как уже указывалось, четкой границы здесь про¬вести невозможно.
Зачастую мы наблюдаем в этой области только разви¬тие уже существовавшего в предыдущий период. Так, на¬пример, гаруспики-этруски удержали свои позиции, и, пожалуй, могущество их даже возросло с тех пор, как они едва не вымерли в I веке. При императорском дворе га¬руспики пользовались официальным правом советоваться с богами, а также имели значительную частную практику, по крайней мере в Риме. Авгуры в узком смысле устанавли¬вали будущее по внутренностям животных и полету птиц, гадали о воле небес по молниям и даже сами притягивали их, управляли основанием городов и делали многое другое; но с течением времени они объединились с другими чаро¬деями, в частности с астрологами-халдеями, и наши авто¬ры не всегда вполне отличают их от прочих магов.
Оракулы — то есть ответы на вопросы касательно бу¬дущего, данные в определенных святых местах, — тоже от¬нюдь не умолкли, хотя у них и появились грозные соперники в лице странствующих заклинателей. Разнооб¬разнейшие языческие религии империи сходились на том, что есть особые места, где воля богов открывается яснее всего. Поэтому во всех провинциях имелись храмы-ораку¬лы, пророческие источники, священные расщелины, гроты и тому подобное — некоторые восходили ко временам вы¬сокой, дорийской античности, — отвечавшие на все воз-можные вопросы. В этот же перечень следует включить святилища Эскулапа и Сераписа, куда, дабы увидеть це¬лебные сны, зачастую собиралось самое лучшее общество. Но так или иначе, торжественных, общественно значимых, публичных совещаний с богами больше не проводилось. Те, кого интересовали дела государства, сохраняли величайшую секретность и предпочитали обращаться к заклинателям. Однако, если никто уже не советовал Крезу гекзаметрами перейти Галис, все же толпы паломников разных интере¬сов и общественных положений продолжали приносить под-ношения наиболее почитаемым прорицателям. Павсаний посетили один за другим все греческие оракулы, руковод¬ствуясь благочестием и любопытством. О Дельфах у нас имеется ряд скудных заметок, который зато никогда не прерывался надолго и, сойдя на нет в правление Констан¬тина, вскоре возобновился. Вплоть до позднейшего време¬ни встречаются упоминания о греческих и малоазиатских оракулах в Абах, Делосе, Милете, Колофоне и других ме¬стах; не следует позволять вводить себя в заблуждение хри¬стианским авторам, среди которых общепринятым стало утверждение, что после рождения Христа оракулы замол¬чали. По-видимому, в очень древнем святилище в Додоне это действительно так и случилось. Рим сберег «сивилли-ны книги», считавшиеся высочайшим авторитетом, когда речь шла о судьбе государства, и продолжал время от вре¬мени справляться с ними. Однако похоже, что при Авре¬лиане, во времена варварских вторжений, против того, чтобы советоваться с этими книгами, в сенате выступила целая партия людей просвещенных, или же еретиков. Из¬любленным оракулом окрестностей Рима, к которому обращались даже императоры, стал величественный храм Фортуны в Пренесте, взиравший на близлежащие земли со своих высоких террас. Весьма почитаемые храмы в Антии и Тибуре были, так сказать, второго сорта по сравнению с «пренестинскими жребиями». В Верхней Италии теплый источник Апон близ Падуи пользовался широкой славой не только благодаря своей целебной силе, но также и благо¬даря пророчествам, произносившимся (по крайней мере, в случае с Клавдием Готским) Вергилиевым гекзаметром. Как и во времена Плиния Младшего, исток реки Клитумн близ Сполето, в местности, прелестной и по сей день, конечно, сохранял подобное же сакральное значение. В раннехрис¬тианские времена знаки новой религии появились на одном только из многих храмов и часовен, украшавших это мес¬то, — видимо, чтобы изгнать пророчествующих демонов.
В Африке карфагенская Небесная богиня продолжала пользоваться огромным почетом благодаря своим прори¬цаниям вплоть до времен Диоклетиана. Даже Галлию не обошли оракулами; по крайней мере теплые источники при храме Аполлона в Отене могли велеть дать обет или нарушить его.
Что касается оракулов восточной части империи, то у нас имеются отдельные пространные сообщения о храмах Эскулапа в Эгах, сарпедонского Аполлона в Селевкии и Малла — все три находились в Киликии, — как и о хра¬ме пафийской Венеры на Кипре, оракуле на горе Кармел и нескольких египетских святилищах. Пожалуй, вообще каждый более-менее крупный азиатский храм претендовал на пророческое знание. До конца IV века идол Баальбека иногда выносили наружу, и, подобно статуе Аполлона в Гиераполе, он указывал направление движения шествия, чему давалось соответствующее истолкование. Обычно же ответы писали или же сообщали с помощью условных зна¬ков. Примечательно усердие, с которым пальмирцы иска¬ли у Аполлона в Сарпедоне и Афродиты в Афаке сведений насчет долговечности их королевства.
По понятным причинам читателю нельзя предоставить надежных данных о распространенности таких прорицаний в эпоху Константина. Помимо оракулов, в делах повседневных знание о грядущем получали исходя из наблюдений за совер- шенно посторонними событиями, которым суеверие припи¬сывало угрожающий смысл. Одним из наиболее интеллекту¬альных изобретений подобного рода стали sortes Vergilianae, когда томик просто открывали наудачу. Во введении уже отмечалось, что Септимий Север был подвержен более гру¬бым предрассудкам, веря не только в знамения, но также в сны, астрологию, магию, аттические мистерии и так далее. С течением времени к поверьям древних римлян присоедини¬лись религиозные представления подчиненных народов и жи¬телей Востока. Знаки и предвестия страшили людей и руко¬водили их поступками, и никто не делал ни шагу из дома, не посоветовавшись предварительно с халдейскими или египет¬скими календарями. Евсевий говорит о Максимине Дазе, что он шага не делал без гаданий и прорицаний.
Но и это еще не все. Отчасти чтобы узнать будущее, отчасти чтобы повлиять на него магическими средствами, римляне в ранней империи часто пользовались отталки¬вающими методами, обращаясь при этом к тем же хал¬деям, которые читали грядущее по звездам. Часто итогом становилось преступление, и применявшиеся средства не вызывают сомнений. Когда Германик оказался жертвой смертоносного колдовства, никого не обеспокоило, что, дабы снабдить мага необходимыми частями человеческо¬го тела, совершались, без сомнения, и другие убийства. Но даже когда шла речь не о подлинном чародействе, а только о том, чтобы заглянуть в грядущее или предотв¬ратить несчастье, обряд зачастую ужасал. Наблюдения над человеческими внутренностями не прекращались, пока существовало язычество. Чье-то желание смерти импера¬тору Адриану стоило жизни его любимцу Антиною. Раз¬резание трупов в магических целях, вдыхание в них призрачной жизни, наконец, вызывание духов — все это были весьма употребительные и отнюдь не необычные способы ворожбы, не говоря уже о мелочах вроде лю¬бовных зелий. Волшебники, видимо, держали империю в немалом страхе, раз уж видные и высокообразованные люди могли подвергнуться такой опасности.
В чем заключалась связь между подобным чародейством и возникшими в III веке религиозными и нравственными тен¬денциями в язычестве, а также философией неоплатонизма?
Те составляющие оккультных наук, которые не были прямую преступны или аморальны, продолжали существовать открыто и даже поддерживались властителями; так, например, благочестивый Александр Север назначил пен¬сии гаруспикам и астрологам и велел им читать лекции по своим специальностям. От более мрачных ритуалов, например подразумевавших убийство, большинство императоров отказывалось, особенно когда продолжительные войны по-способствовали созданию более здоровой атмосферы при дворе, и Деций одной из целей своей государственной деятельности поставил восстановление старой религии. Даже суеверный Диоклетиан, насколько нам известно, в таких вещах неповинен; но глупость его соправителей поистине достойна сожаления.
Неоплатоники заявляли, что их учение о демонах тесно связано с определенными сторонами обычного колдовства, однако мы, скорее всего, не увидим столь близкого родства между ними. Впрочем, их заклинания духов отчасти действительно восходят к народно-магическим представлениям Востока и Запада.
В-третьих, христиане, чья вера в демонов имела частично иудаистские, частично опять же народные корни, не расходятся в этом с язычниками. У них нет ни малейшего сомнения, что существуют бесчисленные силы-посредники, которые оказывают огромное влияние на жизнь людей, но которых, однако, можно изгнать; такие демоны — или падшие ангелы, или великаны, то есть сыновья ангелов и до¬черей человеческих. Но все эти духи злы, они враги Цар¬ству Божьему и мешают людям спастись. Многие, как считалось, повинны в природных бедствиях, вроде земле-трясений и чумы, равно как и в нравственных преступле¬ниях; на самом деле именно они придумали бессмысленную, извращенную языческую религию и соблазнили ею человеческий род, дабы закрыть ему путь к освобождению. Идеи эти не новы и отчасти заимствованы из иудаизма, но с те¬чением времени очертания их становились все резче. Как свидетель эпохи, наступившей сразу после великого гоне¬ния Диоклетиана, выступает Лактанций: «Эти демоны, высшие и земные, знают о будущем многое, но не все; они не ведают об истинном Божьем замысле. Это они прихо- дат по зову чародеев и по их заклинаниям ослепляют фо¬кусами умы, так что человек не видит то, что есть, но ве¬рит, будто видит то, чего нет... Они навлекают на людей болезни, грезы, безумие, чтобы ужасом пуще привязать их к себе... Но нам вовсе незачем почитать их из страха, так как они опасны, лишь пока их боятся; они убегают, стоит произнести имя Божие, и праведный сумеет заставить их открыть свои собственные имена... Они обучили людей создавать подобия покойных царей, героев, изобретателей и прочих и поклоняться им, как богам; но за всеми этими личинами скрываются они сами. В самом деле, колдуны, призывая демона, пользуются не его сомнительным именем как бога, а его подлинным, надмирным именем...» Далее, Лактанций признает, что демоны действительно обитают в храмах и совершают чудеса, дабы утвердить несчастных в их ложной вере. Знание будущего, которым они действи¬тельно владеют, имея изначально божественную природу, позволяет им иногда возвещать истину через оракулы, и потому люди считают, что демоны и сами могут руководить ходом событий. К тому же периоду относятся рассуждения Арнобия, который полностью признает реальность магии и полагает, что главное различие между Христом и колдуна¬ми состоит в том, что Христос совершал чудеса силой сво¬его имени, тогда как последние — с помощью демонов. Он считает, что волшебство Симона Волхва, в частности его огненная колесница, — вещь совершенно обыденная. Но неизвестно, не вызывают ли все заклинатели одного и того же духа, а именно — Сатану.
Чтобы подтвердить могущество веры в магию, этих предварительных замечаний вполне достаточно. Вероят¬но, даже лучшие люди того времени не были вполне сво¬бодны от подобных предрассудков. Рассмотрим предмет подробнее на примерах разных видов колдовства.