[Redkout]

Частные жертвоприношения

Spoiler (expand)

Прежде чем приступать к жатве, надо принести в жертву свинью следующим образом:

Церере — свинью, самку борова; ее принеси в жертву прежде чем наступит время жатвы следующих злаков: пшеницы, полбы, ячменя, бобов и репы.

Вином и фимиамом надо умилостивить Януса, Юпитера и Юнону. Прежде чем заколоть самку борова, обратись к Янусу с такой молитвой: «Отец Янус, вместе с этими приношениями я возношу к тебе мою горячую молитву, чтобы ты постоянно изливал свою милость на меня, моих детей, мой дом и моих рабов».

Юпитеру следует принести пирог и обратиться с такой молитвой:

«Юпитер, вместе с этим пирогом возношу к тебе мою горячую молитву; будь милостив ко мне, к моим детям, к моему дому и к моим рабам. Будь возвеличен этим пирогом».

Затем, сделав возлияние Янусу вином, необходимо произнести следующее: «Отец Янус, как с прежними приношениями я молился тебе, так и теперь, делая это возлияние, молю: прими его милостиво!»

Затем к Юпитеру — со следующими словами: «Юпитер, прими пирог, прими вино, которое я возливаю тебе».


356



Затем надо заколоть свинью. Как только будут разрезаны внутренности, пусть снова дадут пирог Янусу и вознесут к нему молитву, как и раньше; затем пирог Юпитеру и те же молитвы; затем возлияния вином Янусу и Юпитеру и те же молитвы, что и раньше Затем Церере — внутренности свиньи и вино.

(Катон, О сельском хозяйстве, 134)

Освящать поле надо таким образом: прикажи обвести вокруг него suovetaurilia [1] в следующих выражениях: «С благословением богов, чтобы исход был благоприятен, поручаю тебе, Маний, обвести или обнести суоветаврилию вокруг моего поместья, поля и той части земли, которую ты думаешь освятить».

Перед этим возлейте вино Юпитеру и Янусу с такими словами «Отец Марс, прошу и молю тебя, будь милостив ко мне, к моим детям, к моему дому и к моим рабам. Чтобы быть достойным твоих милостей, я велел обвести суоветаврилию вокруг моего поля, земли и поместья От болезней виданных и невиданных, засухи и опустошения охрани меня, отврати и удали эти бедствия. Помоги прозябать плодам, злакам, виноградникам и деревьям моим; дай им произрасти благополучно. Сохрани и помилуй пастухов моих и стада мои; даруй здравие и благополучие мне, дому моему и рабам моим. Так для освящения поместья моего, земли моей и поля моего и для принесения очистительной жертвы заклал я эту суоветаврилию из молочных животных. Прими ее милостиво! Прими принесенных тебе в жертву с указанной целью этих трех молочных животных»

Вслед за этим возьми нож, разрежь и сложи в кучу сухой хлеб и пирог, которые находятся тут же, и сделай приношение. Как только заколешь борова, ягненка и быка, говори следующее: «Прими принесенную тебе с указанной целью эту suovetaurilia». Нельзя говорить при этом «свинья», «ягненок», «теленок» [2].

Если все это не удовлетворит божество, произнеси следующее «Отец Марс, если тебе мало этой молочной суоветаврилии — вот тебе и другая в искупление».

Если есть повод думать, что не принята одна или две жертвы, скажи следующее: «Отец Марс, если жертва той свиньи тебя не удовлетворила — вот тебе другая в искупление».

(Там же, 141)


__________

[1] Suovetaurilia — жертвоприношение, при котором происходило заклание трех животных свиньи (sus), овцы (ovis) и быка (taurus).

[2] Вероятно, потому, что при этом жертвоприношении бога обманывали, давая ему ягненка вместо овцы и теленка вместо быка — Ред.

Протокол одного собрания арвальских братьев

Spoiler (expand)

На четвертый день после июньских календ в лесу Dea Dia [1] Алфений Авициан, промагистр [2], заклал у алтаря, в качестве очистительной жертвы, двух свиней, имевших поросят, и телку, затем, вернувшись из tetrastylum, он сел в кресло, после чего, вернувшись к алтарю, он положил на него внутренности свиньи. Он же положил в цирке внутренности телки на маленькую серебряную печь, обложенную дерном. После чего он снова вернулся в тетрастиль и, записав все это в протокол, снял с себя претексту и вернулся в свою палатку.

После полудня арвальские братья надели свои претексты, собрались в тетрастиле, сели на свои места, подписали протокол обряда и съели свиней и кровь. Затем, одетые в претексты с терновым венцом и покрывалом на голове, они пошли в лес, где под руководством Алфения Авициана, промагистра, заклали жирную овцу и исследовали ее внутренности После этого принесли в жертву ладан и вино. Потом, вернувшись в храм, они совершили на столе возлияние из урн, а перед храмом промагистр и фламин — другое возлияние на Траву. По возвращении к алтарю между ними были распределены деньги [3]; фламин и промагистр, несшие сосуды, полные вина, и кадильницы, принесли в жертву вино и ладан и встали перед дверью. Два брата вышли с общественными рабами за хлебами; по возвращении и тот и другой переложили хлеба из правой руки в левую, потом из левой в правую и отдали их общественным рабам. Вслед за тем они вошли в храм, где благословили урны и, раскрыв двери, простерлись у входа, потом сели в мраморные кресла и распределили между собой хлеба, украшенные лавром. Тогда они получили репу и lumenulia (овощи) и, обрызгав благовониями богинь,


__________

* Жреческая коллегия из 12 человек.

[1] Этот лес находился приблизительно в семи километрах о г Рима на Кампанской Дороге. Здесь было открыто множество документов, относящихся к деятельности арвальских братьев.

[2] Promagister — товарищ председателя коллегии арвальских братьев, их магистром часто был властвующий император.

[3] Каждый арвальский брат получал за участие в церемонии вознаграждение в 100 денариев.


358



заперли храм, из которого вышли все посторонние. Запершиеся в храме жрецы подняли до пояса претексты, взяли богослужебные книги и стали плясать, распевая:

Enos Lases juvate (три раза).

Neve luae rue, Marma, sins incurrere in pleores (три раза).

Satur fu fere Mars. Limen sali. Sta. Berber (трижды).

Semunis alternei advocapt conctos (трижды).

Enos, Marmor, juvato (три раза).

Triumpe (5 раз) [1].

После пляски по данному знаку вошли общественные рабы и взяли книги.

(Wilmanns, Exempla inscript. latinar., 1879).


__________

[1] Этот древний гимн уже был непонятен в эпоху империи. По догадкам ученых, его следует перевести так: «Лары, придите к ним на помощь. Марс, не дай напасть на толпу смерти и разорению. Насыться, жестокий Марс. Ты (обращаясь к одному из братьев) вскочи на порог. Стой! Бей порог. Вы, а потом вы, призывайте всех демонов (обоготворенных покойников или же сельские божества). Ты же, Марс, приди к нам на помощь. Скачите!»

Суеверия римлян

Spoiler (expand)

Имеют ли какую-нибудь силу слова и формулы заклинаний? Ни один мудрец не хочет верить в них, а между тем каждым своим действием он ежечасно, сам того не сознавая, свидетельствует о своей вере. Так, полагают, что без определенной формулы жертву заклать бесполезно, и что нельзя без нее обращаться к богам; сверх того о ниспослании какого-либо блага молятся по одной формуле, об отвращении какого-либо бедствия — по другой, о принятии дара — по третьей. Высшие магистраты, как известно, всегда в точности соблюдают эти различия. Чтобы в молитве не было пропущено какое-либо слово или нарушен порядок, один читает ее по записи, другой следит за ним, третий смотрит за тем, чтобы все хранили молчание; музыкант играет на флейте, чтобы не было слышно иных слов, кроме молитвы. Особенно памятуют о том, что, как только эринии шумом помешают молитве или в ней будет сделана ошибка, то немедленно внутренности жертвенных животных следует заменить или удвоить. Еще и теперь сохраняют как образец молитву, которую произнесли Деции, отец и сын, обрекая себя на смерть. Существует и молитва весталки Тукции, которую она читала в 609 году от основания Рима (в 145 г. до Р. X.), когда, вследствие обвинения в преступной связи, ее заставили нести воду в решете. Еще на нашей памяти, на Мясном рынке (f. Boarium) были закопаны в землю живыми мужчина и женщина, кажется, греки, а может быть, из какого-либо другого народа, с которым мы тогда воевали. И если


359



кто-нибудь еще и теперь прочитает молитву, которой сопровождалось это жертвоприношение и которую обыкновенно читает главный жрец коллегии квиндецемвиров, тот, конечно, должен будет признать за Заклинаниями силу, о которой свидетельствуют события 830 лет. И теперь мы верим, что весталки простой молитвой удерживают на месте беглых рабов, если только они не успели еще покинуть Рима... Силу заклинаний признают и законы Двенадцати таблиц: «Кто .заворожит полевые плоды...», —говорится в них. И в другом месте: «Кто произнесет страшное заклятие...» Нет человека, который не боялся бы заклинаний и ворожбы. Поэтому есть обычай, например, съев яйцо или улитку, тотчас раздавить скорлупу или разбить ее ложкой... Многие думают, что заклинанием можно разбить глиняную посуду; что змеи сами снимают с себя заговор заговором; что даже во время ночного отдыха они собираются на заклинания марсов [1]. На дверях часто пишут заклинания против пожаров... Катон Старший сообщил заговор против вывихов, Варрон — от подагры. Рассказывают, что диктатор Цезарь после одного опасного падения из повозки всегда, как только садился, три раза повторял заклинание, чтобы обеспечить себе безопасность поездки...

Все это можно подтвердить, сославшись на личное сознание каждого. Почему, в самом деле, в первый день нового года мы взаимно желаем друг другу счастья? Почему во время общественных очистительных жертвоприношений (lustrum) вести жертвы поручают людям со счастливыми именами? Почему, говоря об умерших, мы клянемся при этом, что не хотим запятнать их память? Почему нечетные числа обладают, по нашему мнению, особенным значением?.. Почему мы желаем здоровья тому, кто чихнул?.. Думают, что по звону в ушах отсутствующие чувствуют, что о них идут разговоры. Аттал утверждает, что если, увидев скорпиона, сказать «два» — он остановится и не будет кусать. Кстати, скорпион напомнил мне об Африке: как в других странах не начинают дела, не испросив соизволения богов, так в Африке ничего не предпринимают, не произнеся слова «Африка». За столом есть обычай снимать с рук кольца. Если, омочив палец в слюне, коснуться им за ухом, это облегчает тревожные думы... Если во время обеда зайдет речь о пожаре, мы проливаем воду под стол, чтобы его не случилось. Считается очень дурным предзнаменованием, если кто, вставая из-за стола, покачнет скамью, или в то время, когда кто-нибудь пьет, отодвинет стол... В древности хлеб, выпавший из рук, всегда поднимали, и даже не полагалось дуть на него, чтобы очистить от сора; при этом, по словам или мыслям того, с кем это случилось, делались предсказания; считалось особенно ужасным, если хлеб выпа-


__________

[1] Марсы — сабельское (одно из латинских) племя, жившее в средней Италии вокруг Фуцинского озера; римляне считали их искусными заклинателями змей. — Ред.


360



дал из рук понтифика во время трапезы в честь Плутона. Для искупления нужно было вновь положить его на стол и сжечь на очаге лара. Говорят, что если лекарство случайно положить на стол, оно теряет силу. Обрезать себе ногти во время римских нундин (базар), начиная с указательного пальца, считается неблагоприятным для денежных дел. Прикосновение к волосам в 17-й и 29-й дни луны охраняет их от выпадения и от головной боли. Деревенский обычай, соблюдаемый почти во всех италийских поместьях, запрещает женщинам во время прогулок по дорогам вертеть веретено и даже вообще нести его незавернутым, так как думают, что это препятствует осуществлению всяких надежд, и особенно надежды на урожай. М. Сервилий Нониан при болезни глаз, тотчас же, не называя болезни по имени, и раньше чем кто-либо ее назовет, писал на бумажке две греческие буквы: «п» и «а», и вешал ее за нитку на шею. Мутиан, бывший три раза консулом, носил таким же образом живую муху в белом мешочке: и оба они уверяли, что благодаря этим средствам глаза их не будут гноиться. Существуют заклинания против града, против многих болезней, против ожогов; некоторые из этих заклинаний были даже испытаны.

(Плиний. Естественная история, XXVIII, 3—5)

Знамения

Spoiler (expand)

Во время движения Ганнибала на Рим «страх увеличивался вестями о многочисленных знамениях. В Сицилии у нескольких солдат воспламенились наконечники копий, а в Сардинии загорелась палка в руках всадника, который делал обход караулов; берега светились множеством огоньков, на двух щитах выступил кровавый пот, несколько солдат были поражены молнией, и казалось, что солнечный диск уменьшается. Рассказывали, что в Пренесте с неба падали огненные камни, а в Арпах видели, как солнце боролось с луной, а на небе были щиты. В Капене среди белого дня взошло две луны; в Цере реки потекли кровью, и даже в источнике Геркулеса вода была усеяна кровавыми пятнами; в Анциуме кровавые колосья упали в корзину жнецов, а в Фалериях небо как бы разверзлось, и в зияющей бездне его появился ослепительный свет... В то же самое время в Риме на Аппиевой дороге выступил пот на статуях Марса и изваяниях волков. В Капуе небо словно горело, и луна как будто падала вместе с дождем. И менее важные знамения были приняты на веру: волосы у некоторых коз стали шерстью, курица превратилась в петуха, а петух — в курицу».

(Тит Ливий, История, XXII, 1)

Несколько времени спустя «было совершено девятидневное молебствие по случаю того, что в Вейях шел каменный дождь. Лишь


361



только распространилась весть об этом, тотчас же — как это обыкновенно бывает — появились рассказы и о других знамениях: в Минтурнах молния ударила в храм Юпитера и в священную рощу Марики [1], а в Ателле — в городскую стену и ворота. Жители Минтурн рассказывали, сверх того, еще более страшные вещи: будто в городских воротах появился кровавый ручей. А в Капую ночью пробрался волк через ворота и растерзал ночного сторожа. Дабы предотвратить дурные последствия этих знамений, жрецы постановили совершить жертвоприношение из взрослых животных и назначили общественное молебствие на один день. Потом снова девять дней :лужили молебны, потому что на Авентинском холме, на том месте, где освящают оружие (Armilustrum), шел будто бы каменный дождь. Только что успокоились, — вновь всполошила всех весть, что в Фрозиноне родился ребенок ростом с четырехлетнего и — что еще удивительнее — так же, как 2 года тому назад в Синуэссе, — неизвестного пола. Вызвали из Этрурии гадателей (haruspices); те объявили, что это знамение грозит ужасным позором, и что ребенка следует «утопить за пределами области римской, в море открытом, так, чтобы он земли не коснулся»; его живым заделали в ящик, вывезли в море и бросили. Сверх того, жрецы постановили, чтобы 27 девушек обошли город с пением гимна, который сочинил поэт Ливий. Когда они разучивали этот гимн в храме Юпитера Статора, в храм Юноны Царицы на Авентине ударила молния. Гадатели объявили, что это знамение касается женщин, и что они должны дарами умилостивить богиню. Эдиктом курульных эдилов были созваны на Капитолий те из них, «которые имели местожительство в римском городе или не далее 10 миль от него»; здесь они выбрали из своей среды 25 женщин, которым и передали взносы из своего приданого. На эти средства был сделан золотой чан, принесен на Авентин, и матроны с надлежащим благоговением совершили здесь жертвоприношение».

(Там же, XXVII, 37).

В то время когда в Македонии происходило сражение при Филиппах,* боги заранее возвестили римлянам исход битвы. «В Риме солнце то стало уменьшаться и сделалось совсем маленьким, то вдруг выросло до громадных размеров и даже казалось тройным; иногда оно светило и ночью. Молния ударила во многие места, между прочих — в храм Юпитера Победоносца. Тут и там вспыхивали огни. В садах Октавиана и Антония, расположенных рядом вдоль берегов


__________

* Битва при Филиппах между цезарианцами и республиканцами произошла в 42 г. до н. э. Республиканцы были разбиты.

[1] Marica — древнеиталийская нимфа.


362



Тибра, раздавались трубные звуки и слышался стук оружия. Потом какая-то собака протащила труп другой собаки вплоть до храма Цереры, вырыла лапами яму в земле и зарыла его тут же. Ребенок родился с десятью пальцами на каждой руке; самка мула произвела на свет урода, который лишь сзади был мулом, а спереди походил на лошадь. Разбилась колесница Минервы по пути с ристалищ в Капитолий. У статуи Юпитера, что на Альбанском холме, во время самого праздника показалась кровь на правом плече и на правой руке... Из рек некоторые совершенно высохли, а некоторые стали течь к истокам...»

(Дион Кассий, XLVII, 40).

Истолкование знамений

Spoiler (expand)

Вот как гаруспики объясняли знамения, которые представляли собой внутренности (exta) жертвенных животных.

Их исследованию подвергались селезенка, желудок, почка, сердце, легкие и печень. Мы ничего не знаем о правилах истолкования, относящихся к первым трем органам; мы имеем лишь свидетельство о том, что селезенка иногда менялась местами с печенью; но это уже чудо. Сердце, вследствие того, что его внешний вид менее подвержен случайным изменениям, мало останавливало на себе внимание гаруспиков. Первоначально они даже совсем пренебрегали им, и лишь с 274 г. до Р. X. сердце появляется среди exta. С этих пор было установлено считать хорошим знамением, если на кончике сердца замечается некоторое ожирение. Отсутствие этого органа считалось чудом. Цезарь именно таким образом был извещен о том, что пурпурная мантия и золотой трон погубят его. Легкие, вследствие того, что их внешний вид чаще подвергается изменению, заслуживали большего внимания; если легкое оказывалось как бы расколотым, то следовало отложить всякое предприятие. Но самое существенное значение имело исследование печени.

Одна сторона печени имела отношение к вопрошающему (pars familiaris), другая — к судьбе его врагов (pars hostilis). Развитие этой последней, богатство сосудов в этой части печени было, следовательно, дурным знаком. Так же были распределены и щели, которые разделяют печень на доли: была щель «дружественная» и щель «враждебная». Чем тоньше и изящнее была линия щели, тем более благоприятным знаком считалось это для вопрошающего или его врагов. Само собой разумеется, что щель, неправильно идущая или необыкновенная, считалась дурным знаком.

Выдающиеся оконечности печени (fibrae) представляли собой части, наиболее обильные знамениями, особенно та, которая назы-


363



валась головкой печени — выпуклость на краю правой доли. Отсутствие этой выпуклости означало смерть; удвоение — борьбу двух сил, следовательно, раздоры; если она была как бы расколота щелью, то это предвещало переворот и изменение во всем строе жизни, что могло быть и хорошим, и дурным знаком, смотря по обстоятельствам. Нередки были и чудесные случаи, что еще более осложняло анатомическое исследование гаруспиков. Попадалась двойная печень или с двойной оболочкой, что знаменовало силу и благополучие. Наконец, гаруспики изучали и расположение кровеносных сосудов. Это производилось во время варки внутренностей, которые рассортировывались, согласно требованию ритуала, смешивались с кусками известных частей мяса, пересыпались мукой с солью и сжигались на алтаре. Это называлось «подношением внутренностей» (exta porricere). Во время торжественных жертвоприношений, если жертвой было рогатое животное, его внутренности сначала варились, а потом подвергались сожжению. Если при этом печень разваливалась так, что распадалась на части, то это было таким же дурным знаком, как и полное отсутствие этого органа.

Толкование ауспиций по полету и крику птиц было делом особых гадателей-авгуров. Число птиц, которые при этом подвергались наблюдению, было весьма незначительно; но в то же время всякая птица могла служить непредвиденным знамением, и некоторые из них всегда являлись зловещими. Некоторые из пернатых (без сомнения, редкие в Риме и Италии) пользовались такой дурной славой, что иногда одно появление их влекло за собой искупительные жертвы.

Птицы, над которыми производились наблюдения авгуров, делились на alites и oscines, в зависимости от того, чему придавалось значение знамения — полету их или крику. Птицы, посвященные самым древним латинским божествам — зеленый дятел Марса и рыбный орел Весты, имели то преимущество, что принадлежали к обеим категориям. Орел, ястреб и сарыч были alites; ворон, ворона и ночная сова принадлежали к oscines.

Наблюдая alites, авгур должен был прежде всего заметить направление их полета, затем высоту, на которой они держатся, последовательность взмахов крыльями и вообще их поведение, т. е. инстинктивные действия, которые они могут производить пролетая. Так, например, ритуал предусматривает случай, когда птица чистится или вырывает у себя перья. Если наблюдались oscines, то, кроме указанного выше, надо было заметить частоту, силу и в особенности характер крика. Если ворона была слишком болтлива, или ворон кричал сдавленным голосом, то это было дурным знаком. Немалое значение имело также и то, куда сядет птица. Наконец, если крик дятла и вороны считался благоприятным, когда слышался слева, то по отношению к ворону было как раз наоборот.


364



Могло случиться, что во время наблюдения замечалось несколько различных и даже противоположных знамений. В таком случае, по требованию ритуала, их надо было согласовать друг с другом и выделить преобладающее значение того или другого знамения; при этом имелось в виду не только количество, но и качество их.

Что касается качества, то относительно этого мнения расходились. Между птицами была своего рода иерархия, так что знамение, данное орлом, имело больше значения, чем знамение ворона; но при этом надо было принять в расчет и время появления каждого из обоих знамений. Одни утверждали, что первое знамение имеет преимущественное значение; другие же, наоборот, видели в каждом новом знамении подтверждение или уничтожение предыдущего и придавали больше всего значения последнему знамению.

Наблюдатель, кажется, имел право мысленно определить мгновение, с которого он будет считать знамения действительными. Он мог также ограничиться первым знамением, если оно было благоприятно, или же пропустить вначале несколько дурных ауспиций в ожидании лучших.

Существовал еще особый способ гадания, который назывался signa ex tripudiis. При этом замечалось положение и движение птиц, особенно в тех случаях, когда они несли в клюве какой-нибудь предмет, которому можно было придать символическое значение. Греческие предания изобилуют рассказами, в которых птицы роняют сверху что-нибудь, обыкновенно кусочек мяса, похищенный с алтаря в каком-нибудь определенном месте. У Вергилия Эней следит глазами за голубями, посланными ему его матерью Венерой, и замечает, что они едят на лету; эту черту поэт заимствовал из деятельности авгуров. Одно из таких знамений называлось tripudium sollistimum, когда птица, глотая с жадной торопливостью пищу, уронит часть ее. В теории таким способом можно было наблюдать всех пернатых;

но на практике наблюдение ограничивалось обыкновенно цыплятами, причем охотно прибегали к искусственным мерам, чтобы получить необходимые знамения. Цыплят запирали в клетки и подвергали строгому посту, что располагало их к прожорливости во время ауспиций. Цицерон возмущается подобными приемами. «Разве может быть, — говорит он, — хотя бы тень пророчества в знамении, которое вымучено таким образом? Если бы птица могла свободно проявить себя, то ее поступок был бы знамением, и ее можно было бы принять за вестницу и истолковательницу воли Юпитера. Но когда вы ее держите запертой в клетке, так что она почти умирает от истощения и потом бросается на пищу с такой жадностью, что часть ее роняет из клюва, — неужели это можно назвать ауспициями?»

Очень часто авгуры и гаруспики, при истолковании замеченных ими знамений, преследовали политические цели. Таково было объяснение гаруспиков в 58 году до Р. X., текст которого Цицерон сохранил


365



в своем Об ответе гаруспиков (10 и след.): «На латинской земле слышны были шум и стоны, а в соседней местности, прилегающей к городу, какой-то глухой шум и страшный звук оружия, — все это знамения, идущие от Юпитера, Сатурна, Нептуна и Земли (Tellus) — небесных богов, ввиду того, что игры отпразднованы были слишком небрежно и были осквернены, священные места употреблены для мирских целей, ораторов умертвили вопреки всем человеческим и божественным законам, данное слово и клятва были попраны, древние и таинственные жертвоприношения были произведены с небрежностью и осквернены. Бессмертные боги предостерегают, чтобы, вследствие раздора и несогласий в высших классах, сенаторы и их вожди, оставленные без помощи, не подверглись опасностям и убийствам, вследствие чего провинции могут восстать под предводительством одного главы, прогнать войска и тем окончательно ослабить государство. Боги предостерегают также, чтобы общественное благо не потерпело ущерба от тайных козней, чтобы не выбирали на высшие должности людей с запятнанной репутацией и приговоренных судом, наконец, чтобы образ правления остался неизменным».

(Bouche-Leclercq, Histoire de la divination dans l'antiquite, IV, pp. 68 et suiv.; 199 et suiv., chez Leroux).

Благочестие во времена Августа

Spoiler (expand)

Век Августа был благочестивым веком. Восстанавливая порядок, Август восстановил также и религию. Он навсегда соединил титул императора с титулом верховного понтифика и с управлением делами, относящимися к области религии. Кроме того, он был членом пяти жреческих коллегий. Он восстановил лежащие в развалинах священные здания; возобновил забытые старые праздники и учредил новые; обогатил великолепными подарками сокровищницы богов; увеличил число жриц, усилил их значение и дал им новые привилегии; он открыто высказывал сожаление, что не имел в своей семье девочки подходящего возраста, которую можно было бы посвятить в весталки. Его особа была объявлена священной; имя его упоминалось в гимне салийских жрецов. Дион Кассий в словах, которые он вкладывает в уста Агриппы, обращающегося к Августу, превосходно выразил характер и направление религиозной политики цезарей: «Ты не потерпишь ни безбожия, ни магии», т. е. ни отсутствия религии, ни религии тайной и неподчиненной определенному порядку.

Вергилий восхищается Лукрецием и завидует ему, но он почтительно отказывается подражать дерзости и резкости этого поэта. Гораций не был набожным в юности. В одном своем сочинении, написанном еще до умиротворения римского государства, он выразил,


366



по поводу бывших будто бы знамений богов, неверие, напоминающее Эпикура; впоследствии же он, если и касался религии, то лишь с полным уважением к ней. Даже Овидий советует подчиняться религии: «Хорошо, чтобы были боги, а раз это хорошо, то мы должны их любить и приносить на древние алтари вино и ладан». Вся блестящая поэзия этого времени проникнута религиозным чувством столько же, сколько и монархическим. Тибулл выставляет на вид свое религиозное усердие, как заслугу, дающую ему право на милость богов, его элегии полны молитв, упоминаний о жертвах и об искуплении; то же самое можно сказать и о произведениях Пропорция. Одна из поэм Овидия, Фасты, посвящена верованиям и обрядам римской религии, причем среди его описаний нередко попадаются молитвы. Бблыпая часть сочинений Горация представляет собой религиозные песнопения, настоящие гимны Юпитеру и всем богам, которых он умоляет о благоденствии государства. О чем бы ни заставляла петь поэта его капризная муза, в его произведениях всегда занимают почетное место боги, всегда у него на языке их священные имена, упоминание об алтарях, возлияниях и жертвах. Вергилий по преимуществу поэт благочестия. Его Энеида — священная поэма. Эней постоянно занят поклонением богам и исполнением священных обязанностей, и боги, в свою очередь, никогда не перестают руководить им.

Богатая литература эпохи Августа превосходно изображает настроение тогдашнего общества: оно живет в мире сверхъестественного.

Все были убеждены, что боги проявляют себя в чудесах и знамениях. Рассказывают, что Брут * накануне своей последней борьбы лежал однажды в своей палатке и не спал, как вдруг увидел какую-то фигуру, которая молча стояла у его постели. «Кто ты?» — спросил он и получил ответ: «Я — твой злой гений, и ты меня скоро снова увидишь в Филиппах». Боги проявляли себя в разных милостях, а чаще всего в гневе. Дионисий Галикарнасский ** рассказывает, что когда римские женщины соорудили статую женской Фортуны, то эта статуя в присутствии всех заговорила, чтобы похвалить женщин за их благочестивое усердие. У Тита Ливия целые страницы наполнены описаниями знамений, которые подавали боги; он рассказывает, например, что бык зашел на третий этаж дома, что другой бык явственно произнес: «Берегись, Рим!» Все события этого времени, занесенные на страницы истории, окружены целым рядом знамений, которые будто бы предсказывали эти события. В книгах историков рассказывается о зловещих предзнаменованиях, которые предшествовали смерти Юлия Цезаря; такие же предзнаменования, оказы-


___________

* Брут погиб в битве при Филиппах.

** Дионисий Галикарнасский, греческий историк I в. до н. э., описал «Римские древности» в 20 книгах.


367



вается, были перед смертью Августа и всех деятелей этой эпохи. Знамения были и перед победой при Фарсале * и перед поражением Вара.** Составленные Светонием биографии цезарей переполнены всякого рода чудесами.

В это время процветали всевозможные способы узнавать судьбу. Здесь прежде всего нужно назвать авгуров; затем Сивиллины книги, гаруспиков, которые постигли науку чтения знаков, начертанных во внутренностях животных, и науку о молнии; потом вызывание мертвых и, наконец, астрологию. К этому следует прибавить свободные и неподдающиеся никаким уставам и правилам предсказания людей, одержимых каким-нибудь духом. Август устроил в честь богов чрезвычайные «Большие Игры», потому что какая-то женщина, у которой на руке были начертаны таинственные знаки, стала пророчествовать и грозить Риму гневом богов: император нашел нужным считаться с возбужденным настроением толпы, которое вызвала эта пророчица. Во властвование Калигулы, когда этот император в первый раз производил ауспиции в день нового года, какой-то раб взобрался на священное ложе (pulvinar) Юпитера Капитолийского и стал оттуда произносить разные зловещие предсказания. Затем он убил собаку, которую привел с собой, а потом и сам удавился. Преобладающей страстью этого времени была астрология. Если кто-нибудь был недоволен судьбой и беспокоился, то он обращался к звездам, думая от них получить надежду. Чаще всего к небесным светилам обращались с вопросами о смерти императора или тех, от кого ожидали получить наследство, Август запретил советоваться с астрологами иначе, как при свидетелях, и даже при свидетелях не позволял спрашивать о чьей-нибудь смерти. Говорят, что для ослабления доверия к тайным гороскопам он сам велел составить свой гороскоп и обнародовал его. Один поэт, живший в это время, по имени Манилий, не сомневается, что будущее написано в очертании фигур, которые составляют на небе звезды, и что человек может его прочесть. Человек, говорит он, может ошибаться, но порядок звезд не ошибается и не обманывает. Тиберий очень увлекался астрологией. Говорят, некто Фрасилл предсказал Агриппине, что Нерон сделается императором, и даже сообщил, как он ей отплатит за это. Иногда астрологов изгоняли из Рима, но они всегда возвращались снова.

Посредством мантики люди получали от богов советы и указания. Магия давала им больше: благодаря ей боги оказывали им помощь и непосредственно участвовали в их делах. Увлечение магией началось уже с царствования Августа. О ней упоминают и Вергилий, и Гораций, и элегические поэты. Горациевская Канидия вместе со


___________

* Юлий Цезарь разгромил Помпея в 48 г. до н. э. близ г. Фарсал в Фессалии.

** Публий Вар, главнокомандующий римскими войсками в Германии, в сентябре 9 г. н. э. погиб в битве в Тевтобургском лесу.


368



своими подругами, Саганой и Вейей, для того чтобы приготовить любовный напиток, морят голодной смертью ребенка. Они зарывают его в землю по шею и ставят вокруг него кушанья, которых он не может достать; кушанья эти постоянно переменяются, разжигая аппетит, для того чтобы ребенок умирал от желания. Поэт заставляет нас присутствовать при этой ужасной сцене и слышать последние слова ребенка, который посылает перед смертью ужасные проклятия своим мучительницам. Канидия умеет также оживлять восковые фигуры, снимать луну с неба и воскрешать мертвых, которые дотла сгорели на погребальном костре.

Скептическое отношение к аду и загробной жизни очень мало было распространено среди римлян того времени. Напротив, священный ужас, обыкновенно наполнявший их сердца, удваивался при мысли о том свете. Они были уверены, что именно после смерти человека ярость богов становится особенно страшной. Один стоик говорит, что с людьми надо обращаться, как с детьми, что они хорошо ведут себя только тогда, когда их пугают именами Ламии, Горгоны, Эфиальта (Альфито?) и Мормолики, а также старинными лешими и букой. Их можно уберечь от зла только страхом божественного наказания, угрозами и ужасом, которые внушаются им посредством видений и картин или же рассказов о случаях, будто бы действительно происшедших с тем-то и тем-то. Отсюда мучения, кратко описанные Вергилием и подробно изображенные в Ибисе Овидия [1].

Вера в ад стояла в связи с верой в манов. В виде манов люди переживают, так сказать, сами себя, и иногда в этой новой подземной жизни продолжают заниматься делами земной. Маны обиженного преследуют обидчика до тех пор, пока не получат удовлетворения. Тит Ливий так заканчивает историю децемвиров: «Маны Виргинии, более счастливой после смерти, чем при жизни, переходили из дома в дом, чтобы совершить дело мести, не оставляя в покое ни одного из виновников, и только после этого они, наконец, успокоились». Нечего и говорить о вере в выходцев с того света, которые появляются чаще всего во сне, обыкновенно с требованием погребения. В источниках начала империи упоминаются также оборотни и вампиры, которые сосут кровь и пожирают внутренности у детей, лежащих в колыбели.

Набожность века Августа выражалась не только в верованиях, но и во внешней обрядности. Древний Рим уже был священным городом. «Наш город, — говорит одно лицо у Тита Ливия, — сооружен на основании ауспиций и небесных знамений; в нем нет места, которое не было бы священным, и где не обитало бы божество. Торжественные жертвоприношения приурочены здесь к различным


___________

[1] Ibis — памфлет против одного личного врага, написанный Овидием, когда он жил в изгнании. — Ред.


369



местностям и дням». В Риме было около тысячи святилищ богов ларов, в связи с культом которых было и поклонение гению импе- ратора. Весталки беспрестанно возносили молитвы о благе и спасении города и, кроме того, особые молитвы по поводу той или другой определенной опасности. Религиозными церемониями сопровождались все важнейшие моменты общественной жизни. Магистрат, созывавший народное собрание, молился богам, прежде чем обратиться к народу с речью. В сенате перед началом заседания приносился в жертву ладан. В начале войны или после поражения богам давался обет соорудить храм или устроить чрезвычайный праздник, конечно, только в случае успеха. Во время повальных болезней богам устраивались пиршества в храмах и их изображения возлежали за столами. В случае засухи женщины — босые, с распущенными волосами — отправлялись в храм Юпитера, чтобы вымолить у богов воды. Когда новый консул вступал в должность, он прежде всего с большой торжественностью совершал жертвоприношение в Капитолии. Так же поступал и триумфатор; прибыв к храму, он выходил из колесницы и на коленях вползал по ступенькам храма.

Государственная религия, величественная уже вследствие величия самого Рима, не пренебрегала тем не менее самыми незначительными мелочами и была весьма скрупулезной. Само это выражение происходит от латинского слова scrupulum, которое собственно значило «маленький камешек», а потом в переносном смысле стало употребляться и как религиозный термин; при этом оно сначала применялось к мелочным подробностям обряда, как это видно из следующих слов Валерия:* «Неудивительно, что боги постоянно милостиво заботятся об увеличении и сохранении государства, которое с такой тщательностью и добросовестностью относится к самым мелочным scrupula религии; так как нужно признаться, что наша религия никогда не переставала настаивать на самом точном исполнении обрядов». Тит Ливий говорит: «Все это мелочи, но наши отцы именно потому, что не пренебрегали этими мелочами, сделали Рим великим».

Если мы обратимся к частной жизни, то увидим, что и здесь религия выступает в эту эпоху более чем когда-либо на первый план: и в радостях, и в горестях, и во всех делах и занятиях людей. У брака свои особые божества-покровители. Смерть дает повод для целого ряда обрядов, каковы: похороны, годовщина смерти, поминовение умерших близких и любимых людей, поминовение всех покойников.

Овидий рассказывает о святилище, которое овдовевшая Дидона соорудила в честь своего мужа Сихея; а в своих Фастах он описывает Feralia, соответствующие нашей радунице. Они праздновались у римлян в конце февраля, т. е. в конце их года (который начинался


___________

* Валерий Максим (1-я пол. I в. н. э.), римский писатель; до нашего времени дошло его сочинение «Достопримечательные деяния и высказывания».


370



1 марта). У Овидия же мы встречаем описание празднования дня рождения. Находясь в изгнании, он пишет в самый день своего рождения, что не имеет мужества праздновать его, одеться в белое, возжечь огонь на алтаре, увитом цветами, воскурить на нем ладан и с молитвами принести в жертву священные пироги. Иногда, сооружая статую или святилище в честь какого-нибудь бога, учреждали при них нечто вроде постоянной службы, которую в определенные часы пел особый хор. Боги во всем имели свою долю: в важных случаях — торжественные жертвоприношения и хоры, в менее значительных — по крайней мере возлияние и ладан. Жертвы приносились перед отплытием в море, причем внутренности жертвенных животных бросались в морские волны. У каждого корабля был свой особый патрон из числа богов. Приставая к берегу, молились особым божествам данной местности. Богам приносились благодарственные жертвы по поводу возвращения друга; можно, пожалуй, сказать, что это был пир, данный в честь возвратившегося, но ведь всякий торжественный пир был священным, и боги в нем участвовали.

Все моменты сельскохозяйственных работ отмечены жертвоприношениями. «Прежде всего, — говорит Вергилий в своей поэме, — воздай поклонение богам и принеси жертву Церере». И он описывает торжественные обряды, которыми сопровождался переход от зимы к весне. Процессии по полям являются началом наших молебствий (rogations). Были праздники в честь бога Термина, праздники в честь Pales [1] в конце апреля, праздник богини печи и много других, «во время которых отдыхал и крестьянин и даже его бык». Богу посвящалось какое-нибудь дерево, и ежегодно под этим деревом совершались жертвоприношения. Жертвы приносились также на берегу священных источников. Повсюду были священные камни и стволы деревьев, которые украшались цветами. Я приведу молитву к Pales, которую Овидий поместил в своей поэме «Фасты»: «Окажи покровительство стаду и его пастырям. Если я когда-нибудь лег под священным деревом или пас под ним свой скот; если мои бараны, по неосторожности, поели траву на могилах; если я вошел в заповедную рощу, и мои взоры обратили там в бегство нимф или бога с козлиными ногами; если мой кривой нож срезал ветви тенистого дерева, чтобы доставить свежие листья больной овечке, — прости мой грех; пусть мне простится также и то, что я во время града укрыл свои стада под кровлей сельского святилища; и вы простите, нимфы, если я осквернил ваши священные воды, и если мое стадо своими


___________

[1] Terminus — бог межи и пограничного камня; ему посвящен был особый праздник (Terminalia), происходивший 23 февраля. Pales—древнее божество; с его именем связано название Палатинского холма, на котором пастухи основали город Рим; Palilia, происходившие за 11 дней до майских календ, были праздником римских пастухов и в то же время праздником основания Рима. — Ред.


371



ногами замутило их чистоту. Богиня, склони на нашу сторону божества источников и колодцев и те божества, которыми наполнены леса». В этой молитве сквозь дымку несколько изысканной поэтической фантазии виднеется набожность простодушного поселянина, который наивно представлял себе везде и всюду сверхъестественные существа.

Частные лица давали обеты по поводу всяких случайностей жизни. Если лихорадка более четырех месяцев держала ребенка в постели, мать давала обет, что когда он выздоровеет, она погрузит его совсем нагого в Тибр. Пожертвование в храме разных вещей по обету было чрезвычайно распространено; часто такими вещами сплошь были покрыты стены храма. Нередко богам по обету посвящали и детей. Одна маленькая девочка спаслась от смерти чудом и была посвящена Диане: в честь этой богини девочка обречена на вечное девство.

То, что не стоило обета, вызывало по крайней мере искупительную жертву. Такой жертвой римлянин отвечал на все, что могло ему показаться угрозой божества, как, например, дурное предзнаменование или зловещий сон. А что не было предзнаменованием? Если человек, выходя из дому, слышит крик или зовущий его голос — это предзнаменование. Какая-нибудь случайность или неосторожность могла быть тоже предзнаменованием. Войти, напр., левой ногой в храм было настоящим несчастьем. Дурной знак представлял собой крик птицы, называвшейся раrrа, встреча с волчицей или с лисицей-самкой или со змеей, которая переползает дорогу. Наоборот, если лампа брызнет — это хороший знак. Но больше всего беспокойства доставляли сны. Если во сне являлся любимый человек в таком виде, который возбуждал сострадание, спящий вскакивал с постели и спешил помолиться божествам ночных видений. Если приснятся покойные родители, то по пробуждении необходимо как можно скорей подбросить топлива на очаг и принести в жертву ларам ладан и священную муку. По поводу снов ставились статуи, святилища и совершались разные дела благочестия.

Благочестивая бабушка не преминет взять своего новорожденного внука из колыбели, чтобы средним пальцем помазать ему лоб и губы слюной: это предохраняло от дурного глаза. Если кто-нибудь был болен, то комнату его трижды очищали серой, сопровождая эту церемонию заговором; или же, одевшись в холщовое платье без пояса, произносили девять заговоров, обращенных к Гекате, богине перекрестков.

Больше всего нуждались в искупительной жертве оскорбления самих богов. Если кто-нибудь произнес богохульство, или предстал перед богами не очистившись, или похитил цветы с алтаря, или обнаружил тайну мистерий, то он должен был пасть ниц перед входом в храм, облобызать его порог, на коленях вползти по ступенькам и даже биться головой о священные двери.


372



Особую науку составляло колдовство: при его помощи можно было наслать болезнь на человека, сделать так, что у женщины выпадут волосы. Не менее страшна была сила проклятий. В одной поэме Овидия мы находим подробное описание того, как совершалось проклятие врага: «Кто бы вы ни были, присутствующие при том, как я совершаю свою месть, произносите, слова скорби, покажите проклятому лицо, омоченное слезами. Подойдите к нему левой ногой со зловещими предзнаменованиями; покройтесь перед ним черной одеждой. А ты, чего ты ждешь и медлишь надеть на свое чело погребальную повязку? Вот, вот алтарь, воздвигнутый для твоей смерти. Все готово для торжественных похорон; пора произнести человеку убийственные проклятия; подставь под нож свою шею, ненавистная жертва. Пусть солнце и лучи Феба не светят тебе, пусть все звезды сразу померкнут для твоих глаз! Пусть огонь и даже воздух откажутся служить тебе; пусть ни на земле, ни на море тебе не будет пути. Ты будешь скитаться жалким изгнанником и переходить от двери к двери, трепетным голосом выпрашивать кусок хлеба!..» И дальше в том же роде на протяжении более чем пятисот стихов.

Можно было наслать на человека смерть, вырезав на свинцовой пластинке его имя вместе с разными угрожающими проклятиями. Тацит расcказывает, что враги Германика среди других козней прибегали также и к заговорам, имеющим силу наслать смерть на человека. Случалось, что покойник посредством такого рода проклятия, помещенного на его могиле по его предсмертному распоряжению или от его имени, призывал на голову тех, от кого он потерпел, мщение подземных богов. Так, одна афинская надпись заключает в себе следующие слова: «К этому свинцу я привязываю Сатира, Суния, Демитрия и других врагов, которые у меня могут быть; всех их я передаю тебе, бог-покровитель. Я вверяю тебе на сохранение их и то зло, которое они мне сделали. Гермес-держатель, удержи твердо имена этих людей. Гермес и Земля, я вас умоляю не забыть этих жалоб и наказать тех, кого я обвиняю».

(Е. Наvet, Le Christianisme et ses origlnes, tome II, chap XII, chez CaImann-Levy).

Увлечение женщин восточными культами

Spoiler (expand)

Вот является к ней в дом хор исступленной Беллоны [1] и Матери Богов (Кибелы): во главе его — первый служитель богини, предмет поч-


__________

[1] Беллона — азиатская богиня, культ которой отличался кровавым характером. Во время богослужения жрецы ее наносили себе топориком раны, принося таким образом в жертву богине человеческую кровь. Жрецы Беллоны занимались предсказанием. — Ред.


373



тения для прочего сброда. Хриплые певцы с плебейскими бубнами в руках расступаются перед ним. Он надевает фригийскую тиару и изрекает, что надо бояться сентябрьского южного ветра; но если принести очистительную жертву в сотню яиц, а ему подарить хотя бы поношенную тунику, все обойдется: в складках этой одежды он унесет все, что грозило несчастьем дому, и можно быть на год спокойной.

Зимой она сделает прорубь на Тибре и рано утром трижды в нее погрузится и, как ни страшно, с головой окунется в самую пучину. Оттуда нагая, дрожа от холода, она проползет на коленях через все поле Тарквиния Гордого. Если прикажет Изида, она и в Египет поедет за священной водой из Мероэ, чтобы окропить храм богини... Она думает, что богиня сама приказала ей это: с кем же еще, как не с ней, и беседовать ночью богам?

Самым большим почетом пользуется вот этот, который в сопровождении жрецов в льняных одеждах, с бритыми головами, бегает по городу, насмехаясь над кающимися. Он молит о прощении: какая-то женщина не удержалась от любовных объятий своего мужа в священные дни: за это грозит ведь страшная казнь. Вон и серебряный змей у Изиды качнул головою!


374



Жрец льет слезы и шепчет молитвы, чтобы Осирис не отказался простить женщину: жирный гусь да нежный пирог — этого довольно, чтобы подкупить бога.

Этот ушел, — приходит старуха-еврейка, оставив у входа корзину с сеном. Тряся головой, на ухо шепчет она свою просьбу о подаянии. Она толкует закон Иерусалима, у ней есть свой жертвенник в роще, она приносит надежные вести о велениях неба. Она также кое-что получает, но меньше, чем жрец: евреи продают какие угодно пророчества по самым дешевым ценам.

Ее сменяет гадатель из Армении или Коммагены. Исследовав легкие только что убитой голубки, он обещает нежного любовника или громадное наследство от бездетного богача. Они гадают и по внутренностям кур, щенят, а иногда даже детей, а потом доносят на своих сообщников.

Но всего больше верят женщины халдеям. Чтобы ни сказал астролог, они верят, что источник тех слов — сам Юпитер Аммонский. Ведь дельфийский оракул замолк, а мрак грядущего мучит людей... Особенно много веры тому, у кого на руках звенят цепи, кто долго прожил в тюрьме. Астролог, не бывавший в оковах, не находит признания. Ради успеха надо чуть-чуть не погибнуть, в виде милости быть сосланным на какой-нибудь Кикладский островок, например, на Сериф; только к такому пророку и обратится твоя жена, чтобы узнать, скоро ль умрет твоя мать, больная желтухой.

С той же женщиной, у которой у самой в руках календарь, замасленный и блестящий, как янтарь, ты избегай и встречаться. Она сама знает искусство астрологов. Если ее муж идет на войну, она ни за что не пойдет вместе с ним, если вычисления Трасилла [1] против того. Если нужно ей хоть версту отъехать от Рима, и тогда она по книжке выбирает время отъезда; загноится глаз — она справится в таблице гороскопов, прежде чем спросить мази... Если женщина — бедная, она пойдет к простому хироманту и поцелуями заплатит за гадание. Богатым дают предсказанья за плату фригийцы или индийцы, которым известны и звезды, и небо. Для народа же «судьба» поместилась в цирке и на валу: здесь вопрошает плебейка, не бросить ли ей кабатчика, чтобы выйти замуж за старьевщика.

(Ювенал. Сатира VI, 511—591).


__________

[1] Трасилл — греческий астролог, обучавший Тиберия тайнам этой науки. — Ред.

[Redkout]

Глава XI. Республиканский строй

Римский народ по Титу Ливию и Тэну

Spoiler (expand)

Потребность властвовать коренилась так глубоко в характере римского народа, что она казалась ему освященной божественным законом. Требование, чтобы римляне относились справедливо к другим народам и уважали чужие права, представлялось им профанацией; и когда латины, уже двести лет поставлявшие добрую половину римских воинов и участвовавшие во всех завоеваниях, потребовали себе равных прав, вполне ими заслуженных, римский народ вознегодовал, как будто это было кощунством. Консул прямо заявил, что, «если отцы-сенаторы будут настолько безумны, что допустят, чтобы им диктовал законы человек из Сетии» [1], то он придет в сенат с мечом и собственноручно убьет всякого латина, которого встретит в курии. Такая невероятная надменность доказывает, что у этих людей были царственные души. Стоит только вспомнить, как после войны с Ганнибалом римский сенат и полководцы изрекали лаконичные одобрения и порицания целым народам и их государям тоном властителя, который не тратит лишних слов и не особенно деликатничает, уверенный в том, что на его стороне сила и что само подчинение ему уже составляет счастье. Декреты


__________

[1] Setia — город в Лациуме. — Ред.


376



сената представляют собой приговор судьи, который поражает сердце властной суровостью, прежде чем поразить врага силой оружия. Когда Попилий, проводя своим жезлом черту вокруг царя сирийского, приказывает ему отвечать немедленно, раньше чем он выйдет из этого круга, то в этом поступке нет ничего необыкновенного, так как всякий римлянин обращался с иностранцами, как с подданными.

В этой гордости, которой отличался римлянин и как частное лицо, и как член своего государства, гордости, рожденной вместе с Римом, питаемой последовательным рядом побед и привычкой властвовать, заключался источник своеобразного мужества. Римляне не бросались в битву в порыве храбрости и увлеченные воображением, как афиняне; они не сражались из беспокойной потребности в движении, как варвары: они побеждали, благодаря своему упорству высокомерного человека. В особенности характерны в этом отношении их неудачи. Так, напр., при Требии и у Тразименского озера небольшие отряды пробиваются сквозь победоносную армию неприятеля, который окружает их со всех сторон. При Каннах пятьдесят тысяч человек, построившись в виде круга, пали все до единого: по мере того как передние ряды гибли, на их место становились те, кто стоял в середине круга...* Римляне сражаются из чувства чести и долга, они не способны отступить, потому что мужественное сердце возмущается при одной мысли о необходимости просить прощения, потому что унижение хуже чем гибель, потому что лучше все потерять, чем уступить что-нибудь. Именно вследствие этого каждая новая неудача лишь увеличивает требовательность Рима. Вступить в переговоры с неприятелем он соглашается лишь в качестве победителя, дарующего мир, вокруг себя он терпит только ищущих покровительства, умоляющих о милостях и покорных подданных. «Его владычество простирается так же далеко, как и земля, его мужество столь же высоко, как и небо».

Гордость дает спокойствие. Человек, соблюдающий свое достоинство, сохраняет величавый вид, и римлянин совершает самые великие подвиги без всякого энтузиазма и даже просто волнения. Гордость заставляет римлян боготворить отечество, потому что оно дает гражданину славу и власть, без которых он не может жить. Из гордости приносит он в жертву семью, потому что с точки зрения гордости все чувства, лежащие в основе семейной жизни, являются постыдной слабостью. Из речей у Тита Ливия видно, с какой простотой, спокойствием и рассудительностью римлянин решается на самопожертвование. Квинт Фабий председательствует в комициях; первая центурия выбирает консулом его племянника Отацилия. Фабий останавливает голосование и с невозмутимым спокойствием говорит: «Мы испытали


__________

* Перечислены три крупные поражения римлян в начале 2-й Пунической войны (218—201 гг. до Р. X.). Указанные сражения произошли в 218—216 гг. до Р. Х.


377



тебя, Отацилий, в менее ответственных должностях, но ты ничего не сделал, чтобы мы могли отнестись к тебе с доверием на более высоком посту... В твоих собственных интересах не следует взваливать тебе на плечи слишком большую тяжесть. Глашатай, спроси снова мнение этой центурии». Сын Манлия вступил в бой вопреки распоряжению своего отца. Он является с доспехами побежденного врага. Ни слова не говоря, отец отворачивается от него, велит трубить сбор и в присутствии всего войска приговаривает сына к смертной казни, «чтобы, наказав его, восстановить дисциплину, нарушенную его поступком». По этим примерам мы можем судить, насколько развита была сила воли у римлян. В душе магистрата как бы постоянно находился трибунал, который мог в каждую данную минуту изречь всегда готовый приговор. Им не нужно было делать усилия и отрекаться от самого себя, чтобы отважиться на самопожертвование, они всегда были готовы к нему. Гаруспик объявил, что предводитель того войска, которое победит, должен пасть, тогда Манлий и его товарищи собрали своих центурионов и постановили, что один из них принесет себя в жертву, как только находящееся под его начальством крыло начнет отступать. ..

Любовь к родине у римлян — религиозное чувство в такой же мере, как и политическое: их боги — римляне и живут на земле. Как сильно должно быть это чувство у того человека, в душе которого оно сливается со всеми другими чувствами! В наше время они разделены. Город, в котором мы живем, религия, которую исповедуем, государство, в состав которого входим, составляют в настоящее время три особых мира, всегда разделенных, часто даже враждебных друг другу. У древних же все они соединялись в одном, в государстве. Оно было городом, ему приносили в жертву семью; оно сливалось с религией; сердце и мысль человека всецело принадлежало его отечеству, и с какой бы стороны мы ни заглянули в душу римлянина, всегда мы найдем в нем только гражданина.

Можно ли сказать, что портрет римлянина, нарисованный Титом Ливием, сохраняет все черты и живые краски подлинника? Я не думаю. Ничего не стоит сказать, что Цинциннат пахал землю. Одно вскользь брошенное слово еще не дает нам изображения римлянина за сохой. Трудно представить себе римлян, если только не знать ничем не прикрашенных подробностей их домашнего быта. Мы должны искать в Ювенале, в Плутархе, в Катоне Старшем более живых данных, более оригинальных черт, более ярких красок. Эти авторы действительно дают полную картину, когда изображают своих предков, как они пашут землю под палящими лучами солнца, «как они распахивают покрытую камнями и скалами почву Самниума, освежаясь на меже глотком воды с уксусом, как они ютятся по три семьи в одной хате, с одним единственным рабом», а вечером сходятся все вместе на скромную трапезу, состоящую из одних овощей.


378



Мало сказать, что они были бедны и воздержанны в своих привычках:

эти общие выражения совсем ничего не дают для картины. Надо обращаться не к разуму, а к воображению. А воображение можно расшевелить только живыми фактами, взятыми из грубого деревенского быта: ему нужно показать сараи, конюшни, мотыги и всю обстановку крестьянского хозяйства. Тит Ливий, двадцать раз упоминающий, что римляне взяли большую добычу, меньше поражает воображение, чем Авл Геллий, подробно описывающий эту добычу:

дротик, ствол деревянного копья, много репы, корма для скота, бурдюк, мех, факел, — вот все, что воин может взять себе; при этом он клянется военным трибунам, что ни в лагере, ни на десять миль вокруг он не будет красть больше чем на одну серебряную монету в день. Возвышенные выражения и красноречивые периоды никогда не дадут ясного представления об этих крестьянах, которые грабят других крестьян. Поведите этих патрициев в их деревенские усадьбы, покажите в этом герое человека, в великом человеке — расчетливого и жадного хозяина. Скажите нам вместе с Катоном Старшим, что Маний и М. Манлий придумали соскребать дрожжи со стенок винных бочек, что сенаторы сообщают друг другу разные средства для исцеления больных быков, для выделки соли, а также снадобья против насекомых, портящих платье. Тогда мы поймем, что эти люди действительно пашут землю, и пашут ее не из философии и не для того, чтобы показать свою возвышенную душу, а из простого расчета, «чтобы держать дом в порядке». Это настоящие поселяне, которые, желая похвалить человека, называют его добрым землевладельцем, хорошим колоном; такой хороший хозяин, как Метелл, в надгробной речи в числе десяти главных добродетелей своего отца упоминает его умение извлекать большие доходы... Зоркость скряги, которая замечается в сочинении Катона Старшего «О земледелии», покажет нам, в каких могучих и цепких руках сожмет и стиснет римлянин и земли, и людей, покоренных им. Тогда только можно будет понять и неукротимую отвагу, обнаруженную в битвах при Тразименском озере и при Каннах; ее источник — гордость и любовь к родине, но в еще большей степени она развита воспитанием и деревенским образом жизни. «Из земледельцев, — говорит Катон, — выходят самые деятельные воины и самые отважные люди». Те, кто в продолжение пятнадцати лет обрабатывал каменистую почву Сабины [1], простоят целый день в пыли на берегу Волтурна [2], несмотря на град нумидийских стрел, удары галльских рогатин и испанских мечей. Они будут наносить удары врагу, как раньше они наносили их земле — с диким упорством, падая лишь от потери крови, да и


__________

[1] Сабина — гористая область между Лациумом и Умбрией.

[2] Volturnus — река в Кампании. — Ред.


379



после падения они будут стараться вцепиться зубами во врага или же уткнуться лицом в песок, чтобы умереть.

Когда глава семьи продал урожай, подвел итоги, назначил, какое поле на следующий год должно быть засеяно пшеницей, какое — ячменем, он отправляется в Рим. В рассказе Тита Ливия его можно видеть на форуме, обсуждающим законы, но не дома за тяжбами и разными хозяйственными заботами. Из Ливия мы знаем таким образом только общественную жизнь римлянина. Гораций же и юристы открывают нам и частную жизнь его. «Римлянин помещает свои деньги благоразумно в верные руки, поучает юношу, какими средствами можно увеличить свое состояние и избежать дорогостоящих выдумок». С раннего утра Тиб. Корунканий или Секст Элий заседают в прихожей своего дома среди изображений предков и дают юридические советы своим клиентам. Они сообщают этим последним формулы, показывают жесты и юридическую пантомиму, а также приемы притворной борьбы, без чего нельзя предъявить иска в римском суде. Вот один из клиентов старается запечатлеть в своей памяти священные слова и не забыть, что если в тяжбе по поводу виноградной лозы он произнесет слово vites (лоза), а не arbores (деревья), как того требует закон, то он проиграет дело. В Афинах молодые люди спорят о высшем благе и упиваются поэтическими рассуждениями Платона; в Риме же они спорят о том, принадлежит ли приплод нанятой скотины ее собственнику или нанимателю; они запоминают сентенции, выходящие из уст юристов, или же, подобно Катону, отправляются по окончании земледельческих работ вести дела своих клиентов в маленьких соседних городах. Первый римлянин, сделавшийся писателем, Фабий Пиктор, составил шестнадцать книг понтификального права.

(Taine, Essai sur Tite-Live, pp. 194—216, chez Hachette).

Политические правила римлян

Spoiler (expand)

Приказания да будут сообразны с законом, и граждане да повинуются им скромно и без отказа. Непокорного и вредного гражданина должностные лица пусть обуздывают штрафом, тюрьмой или розгами, если только тому не воспрепятствует равная или высшая власть или сам народ, к которым должно апеллировать. В военное время не должно быть апелляции на командующего, и то, что он постановил, должно получить силу закона...

Военачальники, должностные лица, послы пусть отправляются из Рима по решению сената и по приказу народа, пусть справедливо ведут они правые войны, щадят союзников, сдерживают себя и своих, увеличивают славу своего народа и со славой возвращаются домой...


380



Постановления сената пусть имеют силу закона, если только им не воспротивится равная или высшая власть. Эти постановления должны храниться записанными. Класс сенаторов да будет беспорочен и да служит образцом для других... А если нужно будет исполнить что-нибудь, выходящее за пределы компетенции должностных лиц, пусть народ выберет для этого особое лицо и облечет его полномочием действовать...

В своих сношениях с народом или сенатом магистраты должны быть умеренны.*

Сенатор, не пришедший на заседание, должен или представить уважительные причины неявки или быть присужденным к штрафу. Пусть сенатор говорит своевременно и умеренно и пусть соблюдает народные интересы.

В народном собрании пусть не допускается насилие. Пусть равная или высшая власть пользуется преимуществом. Если какое-нибудь предложение вызовет смятение, виновным пусть считается автор этого предложения. Воспрепятствовавший дурному делу пусть считается добрым гражданином.

Магистраты пусть соблюдают ауспиции, пусть повинуются государственному авгуру, обнародованные ими предложения пусть представляются в эрарий [1] для всеобщего сведения, пусть одновременно не обсуждают больше одного дела, пусть разъясняют дело народу и пусть позволяют должностным и частным лицам обсуждать его.

Пусть не издают специальных законов в угоду отдельным лицам. Пусть не произносят смертного приговора гражданину иначе, как в больших комициях (по центуриям)...

Подарков пусть никто не принимает и не дает ни при искании должности, ни при отправлении ее, ни по отбытии ее срока.

Уклонившийся от соблюдения этих правил пусть будет наказан как за преступление.

(Цицерон, О законах, III, 3—4)


__________

* Под магистратами понимаются все римские должностные лица.

[1] Aerarium — государственная сокровищница, казначейство, помещавшееся при храме Сатурна. Здесь же был архив, в котором хранились все акты и документы, относящиеся к финансовому управлению. — Ред.

Советы как домогаться консульства

Spoiler (expand)

Два средства, необходимых для успеха, имеет в виду каждый кандидат: преданность друзей и расположение народа. Первое явля-


381



ется следствием благодеяний, одолжений, старинных связей, естественной услужливости и любезности. Но в данном случае слово «друг» должно быть понимаемо в более тесном смысле, чем обыкновенно. Тот, кто проявляет к тебе доброе расположение и уважение, кто часто посещает твой дом, должен считаться в числе твоих друзей. В особенности нужно стараться быть приятным и дорогим тем людям, которые связаны с нами более значительными узами, как-то: родство, свойство, политическая связь или какое-нибудь одолжение. Чем больше человек видится с тобой запросто и делается тебе близким в твоей внутренней жизни, тем более должен ты стараться, чтоб он тебя любил и желал твоего успеха. Внуши такие же чувства гражданам, принадлежащим к твоей трибе,* соседям, клиентам, вольноотпущенникам, даже рабам: наша репутация на форуме почти всецело зависит от отзывов прислуги. Одним словом, постарайся приобрести друзей во всех слоях общества: для блеска — среди особ славных своим именем или почетным положением: они делают честь кандидату даже в том случае, когда не стараются добыть ему побольше голосов; для защиты от несправедливостей — среди магистратов, в особенности таких, как консулы и народные трибуны; чтобы иметь успех в центуриях — среди людей, которые пользуются там влиянием.

Ничтожнейшие услуги иногда достаточны, чтобы заставить человека поддерживать того или другого кандидата; тем более люди, обязанные тебе своим спасением, должны чувствовать, что, если они окажутся неблагодарными в важном для тебя деле, то подвергнутся всеобщему осуждению. Тем не менее, нужно похлопотать и перед ними и дать им понять, что и ты в свою очередь будешь очень обязан. Те, кто ждет от тебя что-нибудь, будут самыми преданными и самыми деятельными. Пусть они видят, что ты всегда готов услужить им, всегда замечаешь их старанья, всегда видишь и верно оцениваешь услуги, которые они тебе оказывают. Что же касается тех, кто предан тебе из расчета, то, чтобы подстрекнуть их, не останавливайся перед благодарностями, а также разговорами, наиболее близко касающимися мотивов, из-за которых они относятся к тебе сочувственно; уверяй их также и в своем расположении, выражай надежду, что эта связь продолжится и перейдет в тесную дружбу. Среди всех этих людей тщательно старайся определить, кто что может сделать, чтобы знать, как добиться его благосклонности, на что ты можешь надеяться и чего требовать... Во всех других обстоятельствах было бы неприлично слишком щедро предлагать свою дружбу; но если сегодня ты не будешь щедрым на нее, не обнаружишь живой готовности и притом по отношению ко многим, то никто не отнесется к тебе как к серьезному кандидату.


__________

* Курии — древнейшие племенные объединения Рима, трибы — территориальные округа; центурии — военно-политические объединения.


382



Обрати внимание прежде всего на тех, кто стоит ближе к тебе: на сенаторов, всадников, а также на людей деятельных и пользующихся доверием среди других сословий государства. В городских трибах можно найти много весьма полезных людей, ловких и влиятельных вольноотпущенников. Если кого-нибудь ты можешь привлечь на свою сторону, то старайся изо всех сил войти с ним в соглашение. Хлопочи перед такими людьми, заставляй их хлопотать, покажи им, что они могут оказать тебе значительную услугу. Вслед затем займись всем городом, всеми корпорациями, соседними деревнями и поселками. Если ты заинтересуешь в своем успехе выдающихся людей, то можешь, благодаря их влиянию, рассчитывать и на остальных граждан. Всегда держи в мысли и в памяти всю Италию с ее подразделениями, чтобы не осталось ни одной муниципии, колонии или префектуры—одним словом, ни одною уголка, где бы ты не обеспечил себе достаточной поддержки. Старайся даже найти уроженцев каждой из этих областей; знакомься с ними, старайся снискать и упрочить их благоволение, чтобы они собрали как можно больше голосов среди своих земляков и сделались, если можно так выразиться, кандидатами в твою пользу. Они пожелают иметь тебя другом, если только будут видеть, что ты ищешь их дружбы. Жители муниципий и поселяне считают себя нашими друзьями, раз они известны нам по имени; если только они думают, что могут иметь в нас поддержку, то не упустят случая заслужить ее. Кандидаты вообще, а твои соперники в особенности совершенно не знают этих людей. Ты же знаком уже с ними и без труда можешь узнать их вполне, — обстоятельство весьма важное для привлечения их на свою сторону. Но этого еще недостаточно, если ты не обнадежишь их относительно своей дружбы и готовности услужить.

Еще легче, мне кажется, добиться тебе успеха во всаднических центуриях. Нужно знать всех всадников — их ведь немного — и привязать их к себе; заручиться дружбой молодежи в особенности легко ввиду самого их возраста, и ты без труда соберешь вокруг себя наиболее выдающихся среди них и особенно чувствительных к красноречию. Наконец, ты сам всадник, и все будут голосовать вместе со своим сословием, если ты позаботишься привлечь на свою сторону всаднические центурии, обеспечив себе симпатии не только отдельных личностей, но и всего сословия.

Хорошо, если ты будешь иметь каждый день вокруг себя людей разного происхождения, звания и возраста в возможно большем количестве, так как их многочисленность дает высокое понятие о средствах для избирательной борьбы, которыми ты располагаешь. Этих людей можно разделить на три категории: одни лишь являются к тебе с утренним приветствием, другие сопровождают тебя до самого форума, наконец, третьи не отстают от тебя ни на шаг. Первым покажи, что их посещения чрезвычайно приятны тебе; обнаружь,


383



что ты их заметил, скажи это их друзьям, чтобы те передали им; повторяй это почаще им самим. Не редкость, что человек, посещающий одновременно нескольких соискателей, в конце концов подает свой голос за того, кто кажется наиболее тронутым его усердием. Вторые дают себе больше труда, они заслуживают поэтому и большей благодарности. Являйся на форум как можно аккуратнее и в определенный час: это производит большой эффект, когда кто-то появляется там с многочисленной свитой. Что касается последней категории, то, если у них нет особенной причины следовать за тобой, дай им понять, что ты будешь считать себя вечно признательным им. Если же они обязаны тебе чем-нибудь, предъяви к ним формальное требование, чтобы они оказывали тебе эти знаки почтения, насколько их возраст и занятия позволяют им, и если они не могут сопровождать тебя лично, то пусть присылают в качестве заместителя кого-нибудь из своих близких. Я хочу, одним словом, чтобы ты постоянно был окружен толпой. Води с собой в особенности тех, кого ты защищал перед судом, и оправдания которых ты добился, проси их таким именно способом выразить тебе свою благодарность.

Не упускай из виду в то же время и своих врагов. Враги у тебя трех родов: во-первых, такие, которым ты причинил зло, во-вторых, те, кто без всякого повода не любит тебя, и, наконец, друзья твоих соперников. Извинись перед первыми; скажи им, что ты принужден был выступить против них, так как должен был говорить за своего друга; обнадежь их, что при случае ты с таким же рвением будешь защищать их, если они вверят тебе свои интересы. Вторых постарайся привлечь на свою сторону какими-нибудь благодеяниями, обещаниями, знаками своего расположения. Поступай точно так же с друзьями твоих соперников и не останавливайся даже перед заявлением, что ты чувствуешь расположение к твоим противникам.

Чтобы добиться расположения массы избирателей, у нас есть прежде всего nomenclatio [1]. Ты многих знаешь по имени; сделай так, чтобы это было замечено, и постарайся удлинить список таких людей; ничто не способствует в такой мере популярности кандидата. Ты вполне обладаешь вежливостью, свойственной благовоспитанному человеку. Нужно довести ее до льстивости: это отвратительный порок при всех других обстоятельствах, но в данном случае она необходима; кандидат должен непременно приспособлять выражение своего лица и тон голоса к настроению тех людей, которых он встречает. Что касается настойчивого «ухаживания» за избирателями, то, мне кажется, нет на-


__________

[1] Nomenclatio — собств. «название», умение назвать по имени встретившихся граждан. Простому гражданину было очень лестно, когда какое-нибудь важное лицо при встрече с ним называло его по имени. Так как это было одно из важных средств добиться популярности, то многие кандидаты держали при себе особого раба (nomenclator), который подсказывал им на ухо имена встретившихся граждан — Ред.


384



добности объяснять тебе, что подразумевается под этими словами. Это значит не только не покидать Рима и форума, но также и часто видеться с одними и теми же лицами, настойчиво выпрашивая у них голос, так как люди вообще любят заставить себя просить. Свою приветливость ты должен обнаруживать в пользовании своим состоянием: если друзья будут превозносить твою щедрость, это понравится толпе; устраивай пиры, 'постарайся, чтобы о них говорили повсюду. Пусть каждый имеет свободный доступ к тебе и днем и ночью, пусть дверь твоя будет всегда открыта, так же как и лицо, которое представляет собой дверь души... Людей легче расположить в свою пользу добрым словом, чем действительным благодеянием. Вот по этому поводу совет, который, пожалуй, тебе нелегко будет исполнить в качестве философа, последователя Платона, а между тем это необходимо в твоих интересах. Если у тебя просят какого-нибудь одолжения и ты откажешь, даже приводя при этом самые разумные доводы, то ты наживешь себе врага, так как большинство предпочитает услышать ложь, чем получить отказ. Котта — человек очень опытный в избирательной агитации, — говорил, что он обыкновенно обещал свою поддержку решительно всем, а оказывал ее лишь весьма немногим. Отказать в помощи — это значит вызвать немедленную вражду; обещать же ее — значит взять на себя обязательство относительно более или менее отдаленного будущего, а за это время может случиться что-нибудь такое, что освободит тебя от данного слова.

Устройся, одним словом, так, чтобы во всех слоях общества желали твоего успеха. В сенате уверяй, что твоя предшествующая жизнь ручается за то, что ты будешь защитником его авторитета; перед римскими всадниками и богачами говори, что ты человек порядка, старающийся поддерживать общественное спокойствие; народу — что ты не будешь врагом его интересов, так как твои речи, как политические, так и судебные, всегда отличались демократическим тоном.

(По Кв. Цицерону, О домогательстве консулата).

Выборы

Spoiler (expand)

Избрание консулов происходило обыкновенно в июне месяце; им оставалось затем около шести месяцев до вступления в должность (1 января). Избирательный период официально начинался за двадцать четыре дня до подачи голосов. Он открывался эдиктом, в котором назначался день народного собрания. Тогда кандидат делал свое заявление консулам, которые и вносили его имя в список, проверив предварительно, удовлетворял ли он всем требуемым условиям. После этого в базарные дни (бывшие через каждые девять дней) он становился на высокое место, где все его могли видеть, на


385



нем была белая тога (toga Candida), откуда и произошло слово «кандидат». Этот последний, конечно, не дожидался официального открытия выборов, чтобы начать свою избирательную агитацию. Из письма Кв. Цицерона (см. предыдущую статью) видно, что за это надо было приниматься заблаговременно.

На избирательном собрании председательствовал один из консулов, а если они оба были в отсутствии, то диктатор, который назначался специально для этого и должен был сложить власть тотчас по окончании выборов. Собирались на Марсовом поле [1] на рассвете. Согласно обычаю, прежде всего приносили жертвы и молились, так как ни один акт гражданский или политический не мог обойтись без призвания богов. Вслед затем консул, обращаясь к своему служителю, приказывал ему созвать народ и расставить его по классам и центуриям. Потом тянули жребий, чтоб узнать, какая центурия должна голосовать первой (centuria praerogativa). Этот странный обычай призывать к голосованию только одну центурию и притом раньше других объясняется суеверием, от которого время не могло излечить римлян. Они смотрели на это голосование, как на своего рода указание и даже веление богов: все колеблющиеся обыкновенно повиновались ему, и редко случалось, чтобы кандидат, провозглашенный первой центурией, не был в конце концов избран. Вначале praerogatiua выбиралась всегда из наиболее богатых центурий; впоследствии ее стали выбирать по жребию. Таким образом избранная центурия подавала свой голос, и, только провозгласив имя ее избранника, приступали к собиранию голосов остальных центурий.

В той части Марсова поля, которая предназначалась для собраний, находилось обширное пространство, окруженное забором, сделанным, вероятно, из досок. Оно походило на загон для скота, да и называлось ovile (от ovis — овца) или saepta. Это было сооружение весьма скромное, и им довольствовались в течение целого ряда веков. Цезарь, желая ослепить сограждан своим великолепием, вздумал заменить доски мраморными колоннами, покрыть то место, где стояли избиратели, и все это окружить прекрасными портиками. Это великолепное сооружение, которое Цезарь успел только начать, было окончено Агриппой в 28 году до Р. X., но им пришлось мало пользоваться. Едва оно было окончено, как у народа отняли право выбирать своих магистратов (при Тиберии). Так что saepta marmorea остались лишь как украшение Марсова поля.


__________

[1] Комиции для избрания консулов происходили на Марсовом поле, потому что в древности народ, собранный по центуриям, считался войском (гражданским ополчением), а войско не могло входить в черту города, вследствие этого оно и созывалось вне городских стен. Comitium на форуме служили для народного собрания по куриям. Собрания по трибам происходили или на Капитолии, или на Марсовом поле, или на форуме.


386



Ovile имело очень много входов, к которым вели узкие проходы или мосты. Граждане каждой центурии толпились около входа, через который они должны были проникнуть в ovile. По данному сигналу, все центурии одновременно приступали к голосованию, кроме praerogativa, уже ранее подавшей свой голос. Избиратели проходили один за другим, быть может, в известном порядке. При входе на мост они получали маленькую дощечку или, как мы бы теперь сказали, избирательный бюллетень, на котором они писали сами или же поручали кому-нибудь написать имена двух своих кандидатов. На другом конце моста, примыкавшем к ovile, они опускали свои дощечки в урну. Раз попавши в ovile, они не могли уже оттуда выйти: таким образом избиратели лишены были возможности подавать свой голос более одного раза [1].

Долгое время подача голосов была открытая: граждане, проходя по мосту, громко называли имя того, за кого они голосовали, при чем делались соответствующие отметки. Но народные трибуны в 139 г. до Р. X. добились, наконец, закрытой подачи голосов. Это


__________

[1] Моммзен думает, что дело происходило иначе. По его мнению, ovile представляло собой продолговатый четырехугольник, разделенный перегородками на столько отделений, сколько было групп избирателей. Эти последние входили сразу каждый в свое отделение. Здесь им раздавали избирательные бюллетени. Каждое отделение сообщалось с эстрадой председателя посредством моста, на который избиратели всходили по маленькой лесенке. При выходе с этого моста и клался бюллетень Выйдя из ouile, уже нельзя было снова войти в него (Droit public romain, т. VI, 1 часть, стр. 461 франц. перев.).


387



была большая победа народа, и Цицерон заявляет, что она нанесла смертельный удар аристократии. Бедняки раньше не осмеливались открыто выступать против знати, теперь же уверенность, что никто не узнает, за кого они подали голос, возвратила им свободу действий.

Установив свободу выборов, благодаря тайной подаче голосов, нужно было еще обеспечить правильность их и сделать невозможными разные злоупотребления, а это с течением времени стало весьма затруднительным. По мере того как падала общественная нравственность, различные партии стеснялись все менее и менее и стали употреблять незаконные средства для того, чтобы провести своих кандидатов. Приходилось увеличивать предосторожности, чтобы устранить все эти уловки. Мостки стали делать более узкими, чтобы облегчить надзор за ними: нужно было иметь возможность видеть вблизи каждого избирателя, узнать его в лицо и удостовериться, что никто из посторонних не проник на мостки. Число сторожей при урнах также было увеличено. Нескольким уважаемым людям поручалось не спускать с них глаз все время, пока происходили выборы. Позволялось даже самим кандидатам выставлять доверенных лиц, которые бы наблюдали за правильностью избирательной процедуры. По окончании подачи голосов, тут же на месте происходил счет избирательных табличек. Лишь во времена империи было устроено особое помещение, так назыв. clinbilonum. Счет голосов требовал особенного внимания и бдительности. Не было ничего легче, как отметить какому-нибудь кандидату, что он получил больше голосов, чем на самом деле, и Варрон рассказывает, что некоторые решались подбрасывать бюллетени в урны. Чтобы устранить эти злоупотребления, в конце концов стали поручать проверку выборов 900 гражданам, которые значились в списках уголовных присяжных. К тому же все это происходило публично и на глазах самих кандидатов и их друзей. По окончании счета голосов, оставалось лишь торжественно провозгласить имена избранников. Это делал председатель собрания, причем он прибавлял, согласно священной формуле, пожелания, чтобы выбор оказался счастливым и приятным для государства: Quod bопит felix faustumque sit! Тогда со всех сторон раздавались рукоплескания, и друзья новых консулов торжественно отводили их домой.

Одним из главных пороков римского общества были подкупы во время выборов. С течением времени он все более и более развивался вопреки законам, которые неоднократно издавались против этого рода злоупотреблений. В эпоху Цицерона привлекали на свою сторону народ не одной только приветливостью и лестью, но также и деньгами. Долюе время довольствовались тем, что старались понравиться народу, упрашивая и умоляя его, унижаясь перед ним, но к концу республики ему надо было еще и платить за это. Чрезвычайно любопытно посмотреть, как происходила эта сделка. В духе этого народа, одаренного инстинктом власти, было всему придавать правильное устройст-


388



во, как доброму, так и злому. Таким образом в Риме в конце концов образовалось нечто вроде всеобщей организации для подкупов. Люди, занимавшиеся этим делом, отлично знали, что в стране всеобщей подачи голосов нет никакой надобности торговаться с каждым избирателем отдельно, гораздо удобнее обращаться к целым группам, уже ранее образовавшимся. Поэтому они и пользовались теми подразделениями римского народа, которые были созданы государственным устройством. Они входили в сделку с несколькими наиболее влиятельными лицами из каждой трибы, предоставляя им увлечь за собой остальных. Такая сделка большей частью была весьма легкой, так как в собрании по центуриям граждане, принадлежавшие к одной и той же группе, старались голосовать вместе, не отделяться друг от друга и без труда подчинялись давлению нескольких значительных лиц. Еще удобнее было привлечь на свою сторону коллегии или братства, которые насчитывали так много членов. Этого можно было достигнуть без особенного труда: члены коллегии обыкновенно были настолько солидарны между собой, что достаточно было подкупить одного, чтобы иметь всех. Из этих обществ наиболее многочисленными были так называемые «коллегии перекрестков» (collegia compitalicia), которые состояли из бедняков, живущих в одном и том же квартале: они собирались, чтобы вместе повеселиться, устроить на открытом воздухе скромную пирушку или полюбоваться тут же на улице боем деревенских гладиаторов. Этим коллегиям не надо было платить дорого, а между тем они оказывали весьма значительные услуги. Кандидат мог рассчитывать на них в случае народного мятежа, их сильные руки аплодировали ему на форуме, когда он говорил, их пронзительные голоса заставляли молчать его соперников. Отсюда возникло столько беспорядков, что эти коллегии в конце концов были уничтожены. Тогда пришлось устраиваться как-нибудь иначе. Особые избирательные агенты делали своего рода народную перепись (descriptio populi). Граждане, соглашавшиеся продать свой голос, составляли громадное большинство; их распределяли на группы по десять или по сто человек и такими отрядами вели для подачи голосов. При этих шайках существовала целая иерархия агентов, как, напр., interpretes, служившие посредниками между ними и кандидатами, и divisores, распределявшие деньги. Уплата производилась лишь после подачи голосов, но кандидат заранее обязан был передать условленную сумму третьему лицу (sequester), который и отвечал за нее. Размеры этой суммы колебались, но обыкновенно они были довольно значительны: консульство нередко обходилось в миллион. Когда приближались выборы, кандидатам приходилось делать столь значительные займы, что обычный процент повышался на это время с четырех до восьми.

(Boissier, Reuue des deux Mondes du 1-e mars 1881).

Состав сената

Spoiler (expand)

Согласно исследованиям Виллемса (Le Senat de la Republique romaine, I, 336) состав сената в 179 г. до Р. X. был следующий:


Princeps senatus ................ 1
Бывших диктаторов .............. 2 (1 патриций, 1 плебей).
» цензоров ............... 9 (3 » 6 » ).
консулов ............... 33 (17 » 16 » ).
преторов ............... 121 (37 » 84 » ).
курульных эдилов .......... 7 (4 » 3 » ).
плебейских эдилов .......... 5
народных трибунов .......... 33
квестеров .............. 93 (25 » 68 » ).

Итого .......... 304 (88 патр., 216 плеб.).

В 55 г. до Р. X. состав сената был такой (Willems, I, 555):

Бывших цензоров ............... 7 (2 патриция, 5 плеб.).
» консулов ............... 29 (6 » 23 » ).
» преторов ............... 120 (16 » 104 »).
» курульных эдилов .......... 7 (2 » 5 » ).
» трибунов ............... 53
» квесторов .............. 199 (17 » 182 » ).

Итого .......... 415 (43 патр., 372 плеб.).

Вот список сенаторов 55-го года, которые были уже раньше цензорами или консулами (наиболее известные имена напечатаны курсивом):

Бывшие цензоры:



Gn. Cornelius Lentulus Clodianus.
M. Valerius Messala.

плебеи

M. Perperna.
L. Gellius Poplicola,
M. Licinius Crassus Dives.
L. Aurelius Cotta.
G. Scribonius Curio Burbuleius.

Бывшие консулы:

патриции

Gn. Cornelius Dolabella.
M'. Aemilius Lepidus.
L. Manlius Torquatus.
L. Julius Caesar.
G. Julius Caesar.
Ap. Claudius Pulcher.

плебеи

P. Servilius Vatia Isauricus.
D.-Junius Brutus.
M. Terentius Varro Lucullus.
G. Cassius Varrus.
Gn. Pompeius Magnus.
Q. Caecilius Metellus Creticus.
Q. Hortensius Hortalus.
M'. Acilius Glabrio.
G. Calpurnius Piso.
L. Volcatius Tullus.
G. Marcius Figulus.
M. Tullius Cicero.
L. Licinius Muraena.
M. Pupius Piso Frugi.
L. Afranius.
M. Calpurnius Bibulus.
A. Gabinius.
L. Calpurnius Piso.
Q. Caecilius Metellus Nepos.
P. Cornelius Lentulus Spinther.
Gn. Cornelius Lentulus Marcellinus.
L. Marcius Philippus.
L. Domitius Ahenobarbus.

Заседания сената

Spoiler (expand)

В течение долгого времени нормальное число сенаторов было 300. В I веке до Р. X. оно было повышено до 600. Но в действительности сенаторов было иногда меньше, иногда больше положенного числа; в эпоху Цезаря сенаторов было 900; во время второго триумвирата — 1000. Затем Август уменьшил их число до шестисот. К тому же сенаторы далеко не всегда присутствовали на заседаниях. Вот цифры, которые можно извлечь из сенатских списков:

в 60 г. до Р. X. около 415
» 59 » 417
» 56 » 200
» 48 » 392
» 22 » 305
» 44—46 по Р. Х. » 383


390



Сенат созывался магистратом, который председательствовал в нем. Первоначально довольствовались тем, что глашатай объявлял о предстоящем заседании на форуме: там всегда можно было найти довольно много сенаторов. Позднее стали публиковать edictum, т. е. особое объявление. В экстренных случаях посылали за сенаторами на дом.


391



По правилам заседание не могло происходить ни до восхода, ни после захода солнца. Обыкновенно они начинались на рассвете и продолжались до сумерек; но случалось, что заседание затягивалось и дольше для того, чтобы исчерпать «порядок дня». Обычным местом собрания была Curia Hostilia на форуме; а после того, как это здание было уничтожено пожаром в 52 г. до Р. X., Curia Iulia, построенная Цезарем и Августом на том же самом месте (теперь церковь Sant' Adriano). Иногда собирались в храме Кастора и Поллукса, в храме Согласия, на форуме, реже в храме Чести и Доблести, Юпитера Статора, в храме Telhis* При Августе чаще всего сенат собирался в храме Марса Мстителя или в библиотеке императорского дворца. Известные обстоятельства иногда требовали, чтобы заседания происходили вне городской черты;** тогда сенат собирался на Марсовом поле в храмах Аполлона или Беллоны, позднее в Курии Помпея, которая представляла собой одну из пристроек к театру; именно здесь был убит Цезарь. После этого ее заменила библиотека, составлявшая часть портика Октавии.

Посреди залы, напротив входной двери, помещались курульные кресла обоих консулов одно возле другого, или кресло претора, если председательствовал он, или же, наконец, скамья для трибунов, если обязанность председательствовать выпадала на их долю. Широкий проход делил залу на две части. Сенаторы размещались по скамьям без всякого порядка, даже магистраты смешивались в толпе других членов сената. Лишь во времена империи они стали сидеть на особых местах.

Перед открытием заседания председатель совершал жертвоприношение и исследованием внутренностей жертвенного животного убеждался в том, что боги благоприятствуют делу; с этой целью он мог также обратиться к авгурам.

Когда он входил в залу, все сенаторы, вставая, приветствовали его. Особой трибуны для ораторов не было: каждый говорил со своего места и даже мог, если хотел, читать свою речь. По правилу, все кроме оратора должны были молчать, но, как и все политические собрания, и заседания сената бывали нередко очень шумными. Наблюдение за порядком принадлежало председателю. По отношению к нарушающим порядок сенаторам ему принадлежала дисциплинарная власть, которая давала ему право даже подвергать тюремному заключению; впрочем, это право могло быть ограничено вмешательством народного трибуна. Если председатель делал, например, распоряжение об аресте кого-нибудь из сенаторов и призывал ликтора, чтобы схватить ослушника, то трибун мог этому воспротивиться.


__________

* В этот период выбор места был достаточно свободным.

** Например, для объявления войны.


392



Свобода речи была полная. Председатель не имел права перебить оратора, призвать его к порядку, или напомнить, что он уклоняется от вопроса, или лишить его слова, даже если оратор злоупотреблял им, даже если он пользовался им, как мы бы теперь сказали, для «обструкции» [1]. Сенатор не имел ни права интерпелляции, ни права инициативы [2]; но зато он имел возможность затрагивать любой вопрос, какой ему вздумается, и требовать от председателя, чтобы тот поставил этот вопрос на обсуждение собрания. Впрочем, обычай требовал, чтобы речи ораторов были по возможности кратки, ясны и относились прямо к делу.

Во время заседания двери зала бывали открыты, но публика в нее не допускалась. Люди, стоящие за дверями, могли разве только издали видеть нескольких сенаторов и улавливать отрывки речей, шум рукоплесканий или недовольного ропота. Иногда решали производить заседание при закрытых дверях, причем каждому сенатору предписывалось соблюдать тайну.

В прежние времена председатель делал сенату сообщения, которые считал имеющими общественный интерес: он читал письма командующих войском и правителей провинций; он давал слово магистратам, только что вернувшимся из провинций, а также сенаторам, которые хотели сделать какие-нибудь указания и разъяснения, гражданам и иностранным послам, получившим аудиенцию. В последний век республики случалось даже, что председатель высказывал свои виды на тот или другой текущий вопрос, не связывая этого ни с каким формальным предложением, или же делал запрос какому-нибудь сенатору, относительно его мнений и замыслов, как спрашивал, напр., Цицерон Катилину; дебаты в подобном случае могли возникнуть только с разрешения председателя.

Только председатель имел право предложить сенату обсуждать какой-нибудь определенный вопрос и голосовать его. В этих случаях


__________

[1] Обструкцией (от слова obstructio — препятствие, помеха) называется особый способ борьбы с правительством, к которому в последние годы нередко прибегает оппозиция в современных парламентах. Обструкция состоит в том, чтобы затруднить и даже сделать невозможной правильную деятельность правительства и согласного с ним парламентского большинства. С этой целью ораторы оппозиции произносят бесконечно длинные речи, делают всевозможные «запросы» правительству, требуя для них «неотложности», т. е. немедленного обсуждения, стараются добиться голосования иногда по совершенно пустым вопросам (что отнимает очень много времени); наконец, в крайних случаях оппозиция производит такой шум, что лишает правительственных ораторов физической возможности говорить. Все это делается с целью вынудить у правительства какие-нибудь уступки и заставить его пойти на соглашение с оппозицией. — Ред.

[2] Интерпелляция — запрос, обращенный к правительству по поводу какого-нибудь обстоятельства внутренней или внешней политики, заинтересовавшего почему-либо депутата. Право инициативы — право предложить какой-нибудь законопроект на обсуждение парламента. — Ред.


393



предложение, с которым он входил в сенат, называлось relatio. Сенат не имел права внести в «порядок дня» какую-нибудь relatio: если он постановлял, что на таком-то заседании будут обсуждаться такие- то дела, то это было с его стороны лишь простое пожелание, на которое председатель мог не обращать никакого внимания.

Relatio могла касаться как общего положения государства, так и какого-нибудь специального вопроса. Она начиналась всегда следующей формулой: «В интересах римского народа квиритов, отцы-сенаторы, мы предлагаем на ваше обсуждение следующее». Далее следовало изложение самого предмета реляции, которая заканчивалась такими словами: «Что следовало бы сделать по этому поводу?» Relatio ограничивается лишь изложением предмета, не заключая в себе никаких решений. Впрочем, председатель мог присоединить к этому речь и в ней выразить свое личное мнение, мотивировать его и убеждать сенат принять его. Он мог также поручить кому-нибудь другому составление доклада. Так бывало обыкновенно, в особенности в делах, касающихся религии. Если какое-нибудь иностранное государство или провинция посылали делегацию в Рим, то, согласно обычаю, председатель вводил ее в сенат и предоставлял ей слово; при этом каждый сенатор мог обращаться к ней с вопросами.

Почти всегда после доклада председателя происходили прения, но порядок этих прений отличался от современного. В Риме сенатор не просил слова и не записывался заранее, чтобы говорить по данному поводу в том или ином смысле; наконец, раз высказавшись, он уже не имел права спорить с теми, кто ему возражал. Сенаторы говорят по приглашению председателя, который обращается к ним поименно, напр.: «Марк Туллий, говори», в том порядке, в каком они внесены в список. Каждый сенатор занимал в списке определенное место, соответствующее высшей должности, какую он раньше занимал, причем бывшие консулы стояли выше бывших квесторов, а те выше бывших эдилов, эти последние выше бывших трибунов, а трибуны в свою очередь предшествовали бывшим преторам; pedarii, т. е. сенаторы, не бывшие раньше магистратами, не вызывались поименно. До 208 г. до Р. X. старший из патрициев, побывавших раньше в должности цензора, считался princeps senatus и вследствие этого имел право говорить первым; с 208 же года требование старшинства в данном случае было уничтожено. После Суллы совсем уже не было princeps senatus: во главе списка просто помещали самого старшего из присутствующих, не предоставляя ему никакой прерогативы. Обыкновенно консулы по взаимному соглашению назначали консуляра, которому будет принадлежать первое слово в течение всего года. На всех ступенях этой иерархической лестницы магистраты, выбранные на должность, имеют преимущество перед теми, кто исполнял эту должность раньше: так консул подавал голос раньше консуляра.


394



Спросить мнение сенатора называлось sententiam rogare, выразить его — sententiam dicere. Первый спрошенный составлял письменное предложение; те, кто говорил после него, или присоединялись к этому предложению, или составляли новую формулу. Если они соглашались вполне, то оставались сидеть; наоборот, они вставали, если считали нужным подробнее изложить свое мнение, согласное, или несогласное с мнением предшествующего оратора. Председатель не был вовсе обязан переспросить по порядку всех сенаторов. Если ему казалось, что вопрос исчерпан, дело освещено со всех сторон, и одно из высказанных мнений разделяется значительным большинством, то он мог прекратить прения. Бывали даже случаи, когда он приступал к голосованию совсем без прений, но тогда каждый из присутствующих имел право обратиться со словами: «Консул, спроси», и председатель был обязан, по крайней мере нравственно, исполнить это требование.

После того как все изложили свое мнение, начиналось голосование. Председатель мог сразу же по своему желанию устранить некоторые из сделанных предложений и установить очередь для других, но если вопрос был более или менее сложен, сенаторы могли требовать его расчленения и отдельного голосования каждого пункта. Голосование происходило не поднятием рук, как у нас, и не по запискам, но при помощи discessio. Председатель предлагал сенаторам, которые были за какое-нибудь мнение, сесть на правые скамьи, а остальным — на левые; он устанавливал, на какой стороне было большинство, иногда производя для этого счет голосов, и затем объявлял о результатах голосования. Если голоса делились поровну, то предложение, конечно, отвергалось. Для законности решений установлен был известный минимум, но так как постоянно очень многие из сенаторов отсутствовали, то на нарушение этого правила смотрели сквозь пальцы. Минимум необходимого числа членов колебался в зависимости от вопроса, подлежащего обсуждению. В некоторых текстах говорится о трети, половине и двух третях. Цезарь, по-видимому, установил этот «quorum», как принято выражаться, в 400 человек (из 900). В 111-м веке империи он понизился до 70.

Когда у председателя не оставалось уже более вопросов, по поводу которых он хотел обратиться к сенату, магистраты, имеющие на то право, могли войти в сенат с каким-нибудь предложением и таким образом возобновить прения. В этом случае они уже и руководили прениями и производили голосование. Когда все дела были закончены, председатель закрывал собрание словами: «Отцы-сенаторы, мы вас более не удерживаем».

(По Моммзену, Le droit public remain, т. VII франц. перевода, стр. 82 и след., издание Thorin; и по Виллемсу— Le Senat de la republique romaine, II, page 144 et suiv., chez Thorin).

[Redkout]

Примеры сенатских решений

Spoiler (expand)

1. Senatus consultum о вакханалиях [1]. (186 г. до Р. X.)

«Консулы Кв. Марций, сын Луция, и Г. Постумий, сын Луция, совещались с сенатом в день октябрьских нон в храме Беллоны.

При составлении сенатского решения [2] присутствовали М. Клавдий, сын Марка, Л. Валерий, сын Публия и Кв. Минуций, сын Гая.

Пусть никто не празднует мистерий Вакха. Если кто-нибудь станет утверждать, что не может уклониться от этого, пусть явится в Рим к городскому претору, и, после того как его выслушают по этому поводу, сенат примет соответствующее решение на одном из своих заседаний, на котором должно присутствовать не менее ста членов... Принято.

Пусть никто не будет жрецом (Вакха); никто, ни мужчина, ни женщина, не должен быть магистром (председателем, распорядителем мистерий). Пусть не будет общей казны. Пусть никто не назначает ни председателя, ни товарища председателя, ни из мужчин, ни из женщин. Пусть никто впредь не связывает себя с другим ни клятвой, ни обетом, ни обязательством, ни обещанием и не дает друг другу слова. Пусть никто не участвует в тайных священных церемониях. Пусть никто не устраивает священных церемоний открыто ни у себя в доме, ни вне города, не явившись предварительно к городскому претору, который решит дело сообразно постановлению сената, с которым произойдет совещание в одном из заседаний в присутствии не менее ста членов. Принято.

Пусть не собираются более чем пять человек мужчин и женщин для празднования церемоний, и пусть в этих собраниях будет не более двух мужчин и трех женщин, если только городской претор и сенат не решат иначе в порядке, который был описан выше...»

(Corpus inscript. latinar., I, 196).


__________

[1] Вакханалии или мистерии Вакха в Риме и во всей Италии давали повод к большим злоупотреблениям; притом, так как число последователей этого культа было очень велико, то их тайные собрания считались опасными для общественного спокойствия. Вследствие этого происходили частые аресты и судебные преследования; кроме того, на будущее время сенат издал постановление, которое мы и приводим здесь.

[2] Всякое сенатское решение редактировалось после заседания председателем в присутствии нескольких сенаторов.


396


2. Senatus consultum о Фисбе (170 г. до Р. X.).

«Кв. Мений, сын Тита, претор, совещался с сенатом в Comitium'e [1] в седьмой день октябрьских ид. При записи решения присутствовали Маний Ацилий, сын Мания, из трибы Voltinia и Тит Нумизий, сын Тита.

Принимая во внимание заявление жителей Фисбе [2], что, оставшись верными нашей дружбе, они должны иметь возможность принять меры к упорядочению своих внутренних дел.

Было постановлено следующее: Квинт Мений, претор, назначит пять сенаторов, которых он выберет согласно с интересами государства и со своей совестью [3]. Принято.

В первый день октябрьских ид это решение было записано в присутствии Публия Муция, сына Квинта, Марка Клавдия, сына Марка, и Мария Сергия, сына Сергия.

Кроме того, принимая во внимание то, что те же послы говорили о своей земле, о гаванях и доходах с них, о холмах, которые им принадлежат, и что, ввиду уступки всего этого нам [4], они просят позволения владеть всем этим теперь и на будущее время согласно тому, что было постановлено. И что относительно магистратуры, а также храмов и доходов с них они просят позволения распоряжаться всем этим самостоятельно. Принимая все это во внимание, было постановлено следующее: все те, которые перешли на нашу сторону раньше того, как Гай Лукреций [5] расположился лагерем перед городом Фисбе, могут заведовать своими делами самостоятельно в течение десяти лет, считая от сегодняшнего дня. Что же касается земли, сооружений и имущества, то никогда не было (постановлено) ничего такого, что позволяло бы им владеть этим в полной собственности. Принято.


__________

[1] Т. е. в Curia Hostilia, соприкасавшейся с Comitium.

[2] Фисбе —маленький город в Беотии, отдавшийся римлянам зимой 171—170 годов. Посольство в Рим отправлено было аристократической партией, державшей сторону Рима. Партия демократическая и македонская была побеждена, а ее вожди увезены в Италию или бежали.

[3] Таким образом было решено, что просьба фисбийцев будет рассмотрена предварительно комиссией из нескольких сенаторов, которая и сделает по этому делу доклад сенату через претора.

[4] Город Фисбе, отдавшийся на произвол римлян, вследствие этого не существует уже более как самостоятельное государство, и ничем не владеет; он и просит о восстановлении тех прав, которые были им уступлены. Сенат соглашается, но на следующих условиях: 1) чтобы политические права предоставлены были римской партии и 2) чтобы владельческие права фисбийцев были подчинены верховному праву, предоставленному Риму.

[5] Это тот претор, который осадил Фисбе.


397



Кроме того, ввиду просьбы тех же послов, чтобы тем из их партии, которые перешли на сторону римлян и находятся там в положении изгнанников, было позволено окружить высоты стенами и .поселиться там [1]. Ввиду этого было постановлено, что эти люди, сообразно своему заявлению, могут поселиться в этом месте и окружить его стенами. Город же не должен быть укреплен...

Кроме того, принимая во внимание, что те же послы просят задержать в Риме людей, вредных общественным интересам, как нашим, так и их города [2], было постановлено поступить по этому поводу так, как найдет нужным претор Квинт Мений, который поступит сообразно с интересами государства и своей совестью.

По поводу тех, кто отправился в другие города и не отозвался на прокламацию претора [3], послы просят, чтобы они не могли вернуться и получить восстановление в правах; относительно этого было решено послать письмо консулу Авлу Гостилию [4], чтобы он занялся этими делами и поступил сообразно с интересами государства и своей совестью. Принято...»

(Foucart, Senatus-consulte inedit de Раппёе 170 auant notre ere, pp. II et suiv.).


__________

[1] Из приверженцев Рима некоторые остались в городе Фисбе в выжидательном положении; другие же, более горячие, покинув город, перешли на службу в римский лагерь. Македонская партия, в то время еще находившаяся у власти, присудила их к изгнанию. Вернувшись вместе с римским войском, они все-таки продолжали оставаться в положении изгнанников: их имущество вследствие этого было конфисковано и продано; таким образом они оказались бездомными в своем городе. Мало того, им угрожала еще и месть враждебной македонской партии в случае, если она вернется к власти. Этим и объясняется их просьба.

[2] Другими словами, приверженцы Македонии. Ответ сената равняется отсрочке дела на неопределенное время.

[3] Это — вожди македонской партии, которые покинули Фисбе раньше, чем он сдался римлянам, и, рассеявшись по всей Греции, не обратили внимание на приказ претора Лукреция, призывавший их вернуться.

[4] Авл Гостилий начальствовал тогда войском в Македонии; его власть распространялась также и на Грецию.

Власть диктатора

Spoiler (expand)

В 324 году до Р. X. была война с самнитами. Луций Папирий Курсор, самый знаменитый полководец тех времен, был назначен диктатором, а его помощником, начальником конницы, был Квинт Фабий Максим Руллиан. Во время войны диктатору пришлось возвратиться в Рим, чтобы повторить гадания (ауспиции), которые перед отъездом ему не удалось как следует произвести. При этом он заявил начальнику конницы, чтобы тот, во время его отсутствия, ни за что


398



не вступал в бой. Между тем как раз в это время представился необыкновенно удобный случай дать сражение самнитам, и Квинт Фабий одержал над ними полную победу. Диктатор, узнав в Риме об этом событии, которому все были очень рады, открыто выразил свою печаль и негодование. Он немедленно прервал заседание сената и быстро вышел из него; повторяя, что Квинт Фабий ниспроверг не самнитские легионы, а диктаторскую власть и военную дисциплину, и что его следует строго наказать за пренебрежение приказом. Разгневанный, с угрозами на устах, отправился он в лагерь...

Тотчас по прибытии, диктатор созвал все войско. Водворилось молчание, и глашатай вызвал Квинта Фабия. Когда он приблизился к трибуналу, диктатор обратился к нему с такими словами: «Позволь тебя спросить, Квинт Фабий, когда нет ничего выше диктаторской власти, когда ей повинуются и консулы, преемники царей, и преторы, избранные под теми же ауспициями, как и консулы, — как ты думаешь, должен ли повиноваться диктатору начальник конницы или нет? Затем скажи: раз я знал, что отправился из дому при неясных предзнаменованиях, следовало ли мне нарушить религиозный обычай, поставив государство в опасное положение, или же повторить ауспиции, чтобы действовать согласно воле богов? Потом, разве начальник конницы может считать себя несвязанным теми религиозными обычаями, которые помешали диктатору вести дело?.. Отвечай на эти вопросы, а о другом, ни о чем ни полслова. Ликтор, приблизься!»

Отвечать на все эти вопросы отдельно было Фабию трудно; поэтому он стал жаловаться, что обвинитель его и судья — одно и то же лицо, кричал, что скорее расстанется с жизнью, чем со славой своего подвига, оправдывался, и тем еще больше себя обвинял. Папирий разгневался еще более и приказал снять одежду с начальника конницы и принести розги и топоры. Фабий заклинает солдат помочь ему, а ликторы уже рвут на нем одежду. Наконец, ему удается убежать к солдатам, стоявшим в задних рядах и уже начинавшим волноваться. Все собрание оглашается криками: слышатся то просьбы, то угрозы. Те, которые стояли ближе к трибуналу, на виду у диктатора и могли быть замечены, — просили, чтобы он пощадил начальника конницы и не осуждал вместе с ним и все войско. А стоявшие в задних рядах громко негодовали на жестокость диктатора... Тщетно пытался глашатай водворить молчание; за шумом и криками нельзя было расслышать ни слов диктатора, ни его подручных. Наконец, наступила ночь, и волнение стихло. Начальнику конницы было приказано на следующий день снова явиться к ответу.

Ночью Фабию удалось убежать из лагеря в Рим. По почину его отца, Марка Фабия, который уже три раза был консулом и диктатором, был созван сенат, и Фабий стал жаловаться перед сенаторами на обиды и насилия со стороны диктатора. Вдруг снаружи слышится


399



шум, ликторы разгоняют толпу; является диктатор, который, как оказалось, лишь только узнал о бегстве Фабия, немедленно последовал за ним. Пререкания опять возобновились; наконец Папирий приказал арестовать Фабия. Несмотря на просьбы всего сената и самых влиятельных граждан, жестокий диктатор стоял на своем. Тогда Фабий-отец сказал: «На тебя не действуют ни влияние сената, ни моя старость, которую ты хочешь оставить без поддержки, ни доблесть и знатность начальника конницы, которого ты сам назначил, ни мои просьбы, которые часто смягчали врага и умилостивляли гневных богов; в таком случае мне остается одно: я обращаюсь к народным трибунам и призываю тебя к народному суду. Ты не считаешься с мнением войска, не подчиняешься решению сената, — так пусть тебя судит народ, который, конечно, имеет болыпую силу и власть, чем твоя диктатура. Посмотрим, осмелишься ли ты не признать того суда, которому подчинился даже царь Тулл Гостилий».

Из сената все отправляются в народное собрание. Диктатор идет почти один, а начальник конницы поднимается на трибуну в сопровождении целой толпы знатных... Сначала слышится только неясный шум спорящих голосов, наконец негодующий голос старика Фабия покрывает все крики. Он нападает на жестокость и гордость Папирия; говорит, что и сам был диктатором в Риме, но никогда никого не оскорблял, ни центуриона, ни солдата, ни даже простого плебея. Папирий хочет одерживать победы над римскими военачальниками, вместо того чтобы побеждать врагов. «Какая разница, — говорил он, — между скромностью предков и этой гордостью и жестокостью новых людей... Теперь диктатор угрожает розгами римскому командиру, одержавшему победу. Что же тогда пришлось бы потерпеть моему сыну, если бы он потерял свое войско, если бы он был разбит и обращен в бегство...» Заклиная богов и людей, Фабий обнимал сына и лил горькие слезы. На его стороне был и сенат, и расположение народа, и поддержка трибунов, и воспоминание об отсутствующем войске, а противник ссылался на безусловное верховенство государственной власти, на военную дисциплину, на диктаторскую власть, которой надо подчиняться так же, как велению богов, на то, что Манлий ради общественной пользы пожертвовал даже и сыном. «Я буду настаивать на своем решении, — говорил он, — и не смягчу наказания тому, кто сразился, вопреки моему приказу и нарушив религиозный обычай. Не в моей власти сделать так, чтобы авторитет диктатора оставался всегда неизменным, но я, Луций Папирий, его не уменьшу, и я желаю только, чтобы трибу некая власть, неприкосновенная сама, не наносила ущерба верховной власти римского государства...» Трибуны были смущены, испуганы даже больше, чем тот, для кого у них просили поддержки. Наконец все собрание стало умолять и заклинать диктатора, чтобы он простил начальнику конницы его вину, и трибуны, присоединившись к этим мольбам,


400



настойчиво просят диктатора, чтобы он извинил Фабия ввиду его молодости: вдобавок Фабий и так уж довольно наказан. Наконец и сам Фабий, и его отец, забыв о споре, падают на колени и молят диктатора смягчить свой гнев. «Хорошо, — говорит диктатор, — военная дисциплина, верховенство государственной власти, которые чуть было не исчезли совсем, теперь наконец победили. Квинт Фабий не освобождается от обвинения в том, что он сразился вопреки приказу диктатора, но, осужденный за эту вину, он получает помилование, не по праву, а благодаря просьбам римского народа и трибунов. Итак, живи, Квинт Фабий, и радуйся не победе, по поводу которой ты раньше так ликовал, а общему заступничеству за тебя всего государства. Живи, хотя ты отважился на такой проступок, которого тебе не простил бы и твой отец, если бы он был на месте Луция Папирия. С тобой мы помиримся, как ты захочешь, а римскому народу, которому ты обязан жизнью, ты всего лучше выразишь свою благодарность, если этот день послужит тебе уроком в том, что и в военное, и в мирное время надо подчиняться законным властям!» Фабий был освобожден, но лишен должности начальника конницы.

(Тит Ливий, VII, 30—35).

Почтение к магистратам

Spoiler (expand)

В качестве примеров строгости должностных лиц приводят обыкновенно три случая дисциплинарных взысканий, наложенных цензорами.

Первый из этих случаев такой: цензор приводил граждан к торжественной присяге по поводу их жен. Формула, по которой он спрашивал, гласила: «По доброй ли воле ты женился?» Среди присягавших был один шутник, не упускавший случая посмеяться; он и здесь нашел место для шутки, и, когда цензор, согласно обычаю, сказал: «По доброй ли воле ты женился?» — тот отвечал: «Да, по доброй воле, но только совсем не по своему вкусу». Тогда цензор за то, что он так неуместно пошутил, записал его в последний разряд граждан и основанием для этого выставил его балаганное шутовство.

Такая же суровость имела место по другому поводу. Цензоры обсуждали, как наказать одного гражданина, который, находясь в числе свидетелей на судебном разбирательстве у цензоров, вдруг необыкновенно громко и звучно зевнул. Цензоры сочли это за величайшее невежество и непристойность, но гражданин этот поклялся, что, как он ни сопротивлялся, как ни старался удержать зевоту, он не мог не зевнуть, потому что одержим болезнью, которая выражается постоянной зевотой. Ввиду этого наказание, которое было уже назначено ему, было отменено.


401



Массурий Сабин [1] рассказывает в VII-й книге своих воспоминаний: цензоры Публий Сципион Назика и Марк Попилий производили смотр всадникам. Им бросилось в глаза, что у одного всадника, упитанного и прекрасно одетого, лошадь была чрезмерно худа, а сбруя совсем никуда не годилась. «Как же это, — спросили они, — ты о себе больше заботишься, чем о лошади?» — «Это потому, — отвечал он, — что о себе забочусь я сам, а за лошадью ходит раб Статий, страшный лентяй». Ответ этот показался цензорам непочтительным, и всадник был, по обычаю, разжалован в последний разряд граждан.*

(Авл Геллий, IV, 20).


__________

* С середины VI в. до н. э. все римляне делились в зависимости от их дохода на 5 разрядов. Самым низшим был пятый.

[1] Massurius Sabinus — юрист, живший в I в. по Р. X. — Ред.

Общий дух римского государственного строя

Spoiler (expand)

У римской республики было два главы — сенат и народ, но, хотя народ считался верховной властью, источником всех других властей, тем не менее сенат очень часто обходил и даже совершенно игнорировал постановления народных собраний, и при этом народ ни разу не решился напомнить сенату о его месте какой-нибудь общей мерой, которая устанавливала бы политическую подчиненность этого учреждения, и никогда народ не шел дальше привлечения к ответственности консула и других лиц, служивших лишь орудиями воли сената.

Это были две великие силы, которые делили между собой, не размежевываясь, впрочем, вполне точно, власть законодательную и судебную, и которые имели значительную долю участия в верховном управлении; как бы третью силу между ними составляли магистраты. Ответственные по окончании срока службы, они пользовались неограниченной властью в течение этого срока. Мало того, являясь до известной степени независимыми от сената и от народа, они были независимы также и друг от друга, хотя и действовали в той же сфере и часто с одинаковыми правами. Их власть ограничивалась не разделением сфер деятельности каждого, как в современных государствах, а, так сказать, конкуренцией: если консул или претор не распоряжался всем в городе, то это потому, что существовали (не говоря уже о veto трибунов) еще другой консул и другие преторы, которые с своей стороны также распоряжались. Но их деятельность, ограниченная в действительности, ничем не была ограничена по


402



закону и, в случае отсутствия других преторов и консулов, ничто не мешало претору единолично управлять всем государством.

При этом, нельзя сказать, что между отдельными магистратами не существовало иерархического подчинения, но эта иерархия, в сущности, не была действительной и касалась лишь внешнего почета. Без всякого сомнения, консулы были главами государства; все остальные магистраты обязаны были относиться к ним с почтением, и Оттилий лишь защищал консульскую прерогативу, когда велел своим ликторам разбить кресло претора, который, будучи занят разбором судебных дел, не встал перед ним. Но если звание консула было действительно выше звания претора, то не менее верно также и то, что претор вовсе не был подчиненным консула: он не должен был исполнять никаких приказаний, получаемых от этого последнего, ни отдавать ему отчет в своем управлении. Присутствующий в Риме консул заведовал делами и управлял государством преимущественно перед претором, но и претор пользовался также верховной властью в тех действиях, которые он производил. И если он созывал сенат или народное собрание, принимал какое-нибудь решение или добивался его принятия, издавал какой-нибудь эдикт, вносящий изменение в законодательство или управление, то консул (если только оставить в стороне его право veto) не имел власти изменить действия этого вполне независимого от него магистрата. Он мог отказаться признать эти действия, мог даже запретить гражданам обращаться к трибуналу претора, но он не имел никакого права вмешиваться в то, как этот претор производит суд, ни изменять его постановления, как это сделал бы у нас министр по отношению к подчиненному ему должностному лицу. В противоположность нашим порядкам, в Риме существовало правило, по которому магистрат имел власть только по отношению к тем делам, которые он мог довести до конца сам в силу полномочий своей должности, так как он не имел никаких средств принудить к чему-нибудь других магистратов, которые, хотя и были ниже его, но не были ему подчинены... Мысль о подчинении должностных лиц друг другу явилась у римлян лишь во времена империи. В самом деле, эта идея чисто монархическая, и замечательно, что при республике никому и в голову не приходило ослабить магистратов или ограничить их введением иерархического устройства...

Управление основано было на небольшом количестве правил и прецедентов, которых придерживались строго с непреклонным формализмом, придававшим римской аристократии ее своеобразный характер и в наши времена встречающимся лишь в Англии. По праву магистрат был всесильным, но обычай заключал его в узкий круг прецедентов, из которого он не имел силы выйти. «Свободный по закону, раб обычая» — этот девиз английского гражданина вполне подходит и к римскому магистрату, который гордился своим ува-


403



жением к преданию и считал обычай самым крепким устоем государства.

Так, например, консул имел полное право обратиться непосредственно к народу с предложением, касающимся самого важного дела, даже объявления войны, но сделать это предложение без ведома сената — значило бы явно нарушить прецеденты. Трибун имел неограниченное право ueto, но его обвинили бы в попрании древних обычаев и в недостатке уважения к государю-народу, если бы он вздумал опротестовать какой-нибудь закон раньше, чем его представят на усмотрение народа и дадут таким образом гражданам свободу высказаться за или против него.

Обычай, а также ueto товарища, высшего должностного лица и трибунов ограничивали власть каждого магистрата; сенат, стоявший между консулами и трибунами, пользовался поочередно то теми, то другими, чтобы поддерживать равновесие; в свою очередь магистраты сдерживали сенат тем, что могли вносить предложения в народное собрание и ставить разные препятствия тем административным мерам, которые им не нравились.

Таким образом, на самом деле в республике была одна неограниченная власть—власть народа. Народ в комициях мог перерешить то, что было решено сенатом или магистратами, мог дать, продолжить или отнять по своей воле полномочия в управлении провинциями и командовании войском, мог объявить войну, судить должностных лиц: это был настоящий государь. Но этот государь был лишен свободы действий и инициативы: чтобы народ высказался. нужно было, чтобы консул или трибун вошел с предложением в народное собрание; народ мог действовать только при их посредстве. Раз магистраты находились между собой в полном согласии, они могли обойтись без народных постановлений и до некоторой степени даже без сената; так что Августу для захвата верховной власти достаточно было сделаться консулом и трибуном: так как сенат и комиции не имели инициативы и обсуждали лишь те предложения, с которыми император считал удобным войти в эти учреждения, то они и пришли в полный упадок, как только властитель перестал с ними совещаться.

Во времена республики, когда любовь к родине и свободе жила еще во всех сердцах, полное согласие между консулами и трибунами возможно было лишь в тех случаях, когда они действовали в интересах народа, опираясь на поддержку общественного мнения единение этих магистратов в целях производства смуты в государстве было невозможно. Что же происходило обыкновенно в Риме? Очевидно, то, что происходит в наше время в конституционных государствах. Все эти независимые друг от друга власти — консулы, трибуны, сенат — старались войти друг с другом в соглашение, как это делают теперь палаты и исполнительная власть. Консулы


404



стремились постоянно быть т auctoritate senatus* а сенат — поддержать доброе согласие между трибунами и консулами. Единение делало их всемогущими, но каждый из них становился бессильным, как только нарушалось общее согласие. Таким образом, во что бы то ни стало приходилось поддерживать эту гармонию, благодаря чему политическая жизнь римлян представляла собой целый ряд сделок, взаимных уступок и вечных компромиссов. В действительности не было ничего менее абсолютного, как эти неограниченные власти; это именно и говорит нам Полибий, и это нетрудно понять, если только вспомнить о постоянной бдительности сената, о соперничестве товарищей, о ревнивом отношении друг к другу консулов и трибунов, о силе общественного мнения, наконец, о легкости, с которой каждый гражданин мог обратиться к своим согражданам и получить от них защиту в нанесенных ему обидах.

(Laboulaye, Essai sur les lois cnminelles des Romains, pp. 23—26 et 73—76, chez Durand).


__________

* Консультативное мнение сената, не подлежало обязательному исполнению.

Политическое и судебное красноречие в республиканскую эпоху

Spoiler (expand)

В прежние времена юноша, готовившийся быть общественным деятелем и оратором, сначала дома питался наукой и насыщался благородными занятиями, а потом отец или родственники отводили его к тому оратору, который занимал первое место в ряду других. Юноша часто посещал его, был его обычным спутником, присутствовал вместе с ним на судебных разбирательствах и политических сходках, слушал пререкания и участвовал в спорах — одним словом, он на поле битвы изучал военное искусство. Благодаря этому юноши быстро приобретали навык, самообладание и рассудительность: им приходилось учиться у всех на виду, среди самой борьбы. Нельзя было безнаказанно сказать какую-нибудь глупость или что-нибудь непоследовательное: судья тотчас отметил бы это, противник не спустил бы, да и друзья оратора осудили бы. Таким образом они привыкали к истинному, неиспорченному красноречию; следуя за одним, они в то же время знали по многочисленным судебным делам и других современных ораторов; наконец, им приходилось слышать разнообразнейшие мнения самого народа, по которым нетрудно было узнать его вкусы и антипатии.

У них был, таким образом, руководитель, и притом руководитель очень хороший, избранный, который олицетворял собой в их глазах настоящее красноречие, а не слабое подобие его. У них не было


405



также недостатка ни в противниках, ни в конкурентах, которые сражались настоящими мечами, а не рапирами; была аудитория, всегда полная, всегда новая, состоявшая как из завистников, так и из доброжелателей, — аудитория, от которой ни достоинство, ни недостатки не укрывались...

При таких руководителях юноша, о котором мы говорим, — ученик ораторов, посещавший форум, присутствовавший на суде, наученный опытом других, знавший законы, потому что ежедневно их слышал, знакомый с характером судей, привыкший к виду общественных собраний, не раз слышавший мнения народа, — такой юноша мог сразу один справиться со всяким делом, брался ли он за обвинение, или за защиту. Те речи, которые мы и теперь еще читаем с восхищением, Л. Красс произнес против Г. Карбона на 18 году своей жизни, Цезарь против Долабеллы — на 21-м, Азиний Поллион против Г. Катона — на 22-м и Гальба против Ватиния — несколько моложе...

Истинное красноречие, подобно пламени, нуждается в пище, растет от движения, и во время горения приобретает блеск. Те же причины содействовали в прежние времена развитию ораторского искусства в нашем государстве. Правда, современные нам ораторы достигли того, чего можно было добиться при спокойствии, порядке и благоденствии государства. Однако прежние ораторы, жившие среди смут и распущенности, ставили себе более высокие цели: при всеобщем смешении и отсутствии единого умиротворителя каждый оратор имел значение в той степени, в какой он мог действовать убеждением на заблуждавшийся народ. Отсюда постоянные законопроекты и постоянное стремление к популярности, бесчисленные речи магистратов, чуть ли не ночевавших на трибуне; отсюда обвинения против самых могущественных людей и вражда, простиравшаяся на целые семьи; отсюда партийные соединения знатных и вечная борьба между сенатом и народом. Все это, правда, раздирало государство, но зато способствовало развитию красноречия и доставляло оратору великие награды: чем сильнее был кто-либо в ораторском искусстве, тем легче был для него доступ к почетным должностям, тем дальше опережал он своих товарищей по службе, тем больше приобретал он влияния у знатных, авторитета у сенаторов, известности и расположения у народа. Такие люди имели в числе своих клиентов даже чужие народы, перед ними заискивали должностные лица, отправляясь в свои провинции, и выказывали им свое уважение по возвращении в Рим; к ним, казалось, сами собой притекали должности претора и консула. Оставаясь даже и частными людьми, они обладали великой властью, управляя посредством своих советов и влияния народом и сенатом.

Мало того, наши предки были убеждены, что без красноречия нельзя ни достичь видного и выдающегося положения в государстве, ни удержаться на нем. И это неудивительно для тех времен, когда


406



каждый, даже против воли, мог быть поднят на трибуну, когда недостаточно было коротко высказаться в сенате, а приходилось с помощью ораторского таланта защищать свое мнение, когда обвиняемому надо было самому защищаться, когда даже свидетели давали свои показания устно, сами присутствуя на суде, а не письменно. Таким образом, помимо того что красноречие сопровождалось наградами, в нем чувствовалась прямая необходимость, и если с одной стороны деятельность оратора считалась славным и прекрасным делом, то с другой — неумение говорить казалось позором.

Таким образом, и награды, и стыд побуждали к занятию красноречием: было бы стыдно из патрона превратиться в клиента, уступить другим связи, полученные в наследство от предков, не получив должности по лени или неспособности, или, получив, не удержать ее за собой...

Не одним только насилием и оружием приобрели влияние Помпей и Красс, но и талантом также, и красноречием. Лентулы, Метеллы, Лукуллы, Курионы, и вся эта группа выдающихся людей много трудов и старания потратила на это занятие, и никто в те времена не достигал могущества без помощи красноречия. Вдобавок и знатность обвиняемых, и важность обвинений придавали ораторскому искусству еще большее значение. Ведь громадная разница — говорить о воровстве... или о подкупах на выборах, об ограблении союзников, убийстве граждан. Конечно, лучше, чтобы этих бедствий не случалось, и тот строй государства должен считаться наилучшим, в котором им нет места, но когда они случались, они доставляли прекрасную пищу красноречию... Кто станет отрицать, что выгоднее и лучше пользоваться миром, чем страдать от войны. Однако войны доставляют большее количество хороших воинов, чем мир. В тех же условиях находится и красноречие; чем чаще приходилось ему браться за оружие, чем больше наносило оно и принимало ударов; чем сильнее были противники и ожесточеннее тот бой, который оно само вызывало, тем выше и величественнее являлось оно, облагороженное борьбой, в глазах людей, которые уж так созданы, что любят созерцать опасности.

(Тацит, Диалог об ораторах, 34, 36, 37).

Глава XII. Римский строй в эпоху империи

Описание жизни Августа, сделанное им самим

Spoiler (expand)

1. Описание жизни Августа, сделанное им самим

19-ти лет от роду я собрал частным образом и за свой счет войско, которое позволило мне вернуть свободу государству, угнетенному партией [1]. В благодарность за это сенат особым почетным декретом принял меня в свою среду в консульство Г. Пансы и А. Гирция (43 г. до Р. X.), дав мне право говорить наравне с консулярами; кроме того, он мне дал imperium [2]. Он поручил мне заботиться об общественной безопасности в качестве пропретора * совместно с консулами. Когда в том же году оба консула погибли на войне,** народ назначил меня консулом и триумвиром с поручением устроить государство.


__________

* Консулы иногда наделялись особыми полномочиями, но пропретор (судейская должность) никогда подобных полномочий ранее не получал.

** В битве под Мутиной Децим Брут разбил цезарианцев.

[1] Т. е. партией республиканцев и друзей Антония.

[2] Под словом imperium подразумевалась в Риме власть в полном ее объеме.


408



Убийц своего отца [1] я изгнал, наказал их за преступление на основании правильного судебного решения. Позднее же, когда они подняли оружие против государства, я победил их дважды в правильном сражении.*

Я воевал на суше и на море с гражданами и иностранцами по всему свету, и после победы я пощадил всех граждан, которые остались в живых; что же касается чужих народов, то в тех случаях когда можно было простить без риска, я предпочитал сохранить их, чем истреблять.

Около 500 тысяч римских граждан принесли мне военную присягу. Из них более 300 тысяч по окончании службы были устроены мною в колониях или отпущены по домам. Всем им я дал землю, купленную мной, или же деньги для покупки земли за мой счет. Я захватил 600 кораблей, не считая таких, которые были меньше трирем по своим размерам.

Два раза я был почтен овацией [2] и трижды полным триумфом. Двадцать один раз я получал звание imperator'a.[3]. Кроме того, сенат много раз назначал мне триумф, который я не устраивал. Часто я довольствовался возложением лавров [4], исполняя в Капитолии обет, который давал во время войны. По поводу побед, одержанных мною или под моими ауспициями [5], сенат 55 раз постановлял совершить благодарственное жертвоприношение бессмертным богам. Праздники по этому поводу в итоге продолжались 890 дней. Во время триумфов девять побежденных царей или царских сыновей шли впереди моей колесницы.

Тринадцать раз я был консулом до того времени, как пишу эти строки,** и вот уже тридцать седьмой год пользуюсь властью трибуна (14-й г. по Р. X.).

Когда сенат и народ без меня, а потом и в моем присутствии дали мне диктатуру в консульство М. Марцелла и Л. Аррунция, то я отказался от нее. Во время большого голода я согласился принять на себя заведование продовольственной частью и выполнил свои обязанности так, что в скором времени весь народ был избавлен за


__________

* Битва при Филиппах (42 г. до н. э.) состоялась из двух сражений.

** 43, 33, 31—23, 5, 2 гг. до н. э.

[1] Т. е. Цезаря, который был его приемным отцом.

[2] Ovatio нечто вроде триумфа, только при менее торжественной обстановке. одержавший победу военачальника вступал в Рим не на колеснице, как во время триумфа, а верхом или даже пешком. — Ред.

[3] Титул императора давался обыкновенно военачальнику, одержавшему победу.

[4] Во времена республики военачальник, вступавший на Капитолий в качестве триумфатора, возлагал на статую Юпитера лавровый венок.

[5] Право производить на войне ауспиции, т. е. гадание по птицам, принадлежало главнокомандующему, поэтому выражение «под моими ауспициями» значит «под моим начальством». — Ред.


409



мой счет [1] от всякого страха и опасности. От консульства, которое было мне дано после этого на год и на всю жизнь, я отказался.*

В консульство М. Винуция и Кв. Лукреция, а также П. и Гн. Лентулов и наконец в консульство Паулла Фабия Максима и Кв. Туберона (19-й, 18-й и 11-й гг. до Р. X.) сенат и народ просили, чтоб я один взял на себя наблюдение за нравами и законами с самыми широкими полномочиями, но я не хотел принять никакой власти, несогласной с преданиями;** реформы же, которых сенат ожидал от меня, я совершил в качестве трибуна, и для этой цели сенат, по моей просьбе, пять раз назначал мне товарища.***

В течение 10-ти лет я был триумвиром для устройства государства [2]. Я был princeps'ом. сената в течение 40 лет до настоящего времени. Я был верховным понтификом, квиндецемвиром для производства священнодействий (sacris faciundis), septemvir epulonum, арвальским братом, sodalis Titius и фециалом [3].

Во время моего пятого консульства (29 г. до Р. X.) согласно решению народа и сената я увеличил число патрициев. Трижды я составлял список сенаторов и в шестое свое консульство (28 г. до Р. X.) произвел перепись народа вместе с Агриппой, данным мне в товарищи. До этого времени в течение сорока двух лет не производилось переписи. Я насчитал 4 063 000 римских граждан. В консульство Г. Цензорина и Г. Азиния (8 г. до Р. X.) я произвел


__________

* Это было в неурожайный 22 г. до н. э.

** Августу предлагался пост куратора законов и нравов с чрезвычайными полномочиями в 19, 18, 11 гг. до н. э,

*** Агриппа в 18 и 13 гг. до н э., Тиберйй в 6, 4, 13 гг. н. э.

[1] Всякий раз, когда Август упоминает о том, что расход был произведен за его счет, он хочет сказать, что деньги для этого были взяты не из aerarium'a, которым заведовал сенат, а из фиска (fiscus), находившегося в распоряжении императора. Впрочем, источником, пополнявшим как ту, так и другую кассу, были налоги.

[2] Tresviri или triumviri reipublicae constituendae — такое название получили от народа Октавиан, Антоний и Лепид, желая этим придать вид законности захваченной ими власти: таким образом народ как бы давал им поручение «устроить государство». — Ред.

[3] Quindecemviri sacrorum или sacris faciundis называлась коллегия из 15-ти жрецов, в обязанности которых лежало хранение Сивиллиных книг и производство по ним предсказаний.

Septemviri epulonum — жрецы, которым поручалось по тому или другому поводу устраивать священные пиршества в честь трех капитолийских божеств (Юпитера, Юноны и Минервы).

Fratres aruales (братья пахари) — коллегия жрецов богини Accа Larentia — покровительницы полей, чтобы призвать на поля плодородие, арвальские братья ежегодно в течение трех дней мая совершали sacrificium Deae Diae (см. гл. X, статью 12).

Sodales Titii — одна из древнейших римских корпораций, имевшая религиозный характер

Fetiales — жрецы, в обязанности которых было объявлять войну и заключать договоры. — Ред.


410



перепись один, наделенный консульскими полномочиями: на этот раз оказалось 4 233 000 римских граждан. В третий раз я произвел перепись с консульскими полномочиями, имея товарищем своего сына Тиберия Цезаря в консульство Секста Помпея и Секста Апулея (14 г. по Р. X.): было насчитано 4937000 граждан. Посредством новых законов я восстановил значение многих добрых примеров наших предков, которое начинало уже уничтожаться. Сам я оставил в назидание потомству много деяний, достойных подражания.

Сенат постановил, чтобы каждые пять лет консулы и преторы совершали моление о моем здравии. Во время этих молений четыре великих жреческих коллегии или же консулы часто устраивали игры. В то же время граждане как в своих частных жилищах, так и в муниципиях не переставали приносить жертвы за меня перед статуями всех богов.

Сенат внес мое имя в гимн салиев, и особым законом было установлено, что в течение всей своей жизни я буду пользоваться трибунской властью и связанной с ней привилегией неприкосновенности.* Когда народ предложил мне должность верховного понтифика, которую раньше занимал мой отец, я от нее отказывался до тех пор, пока она была занята. Я принял жречество лишь несколько лет спустя, после того как умер человек, который захватил ее, воспользовавшись гражданской войной;** по этому случаю в консульство П. Сульпиция и Г. Вальгия (в 12 г. до Р. X.) на комиции явилось из всей Италии такое множество народа, какого раньше никогда не видели.

В память моего возвращения сенат воздвиг близ Капенских ворот невдалеке от храма Чести и Доблести алтарь «Фортуне возвращения» [1]. Он постановил, чтобы ежегодно понтифики и весталки совершали здесь жертвоприношения в день моего возвращения из Сирии в консульство Кв. Лукреция и М. Виниция (19 г. до Р. X.), и чтобы этот день назывался в честь моего прозвища AugustaHa.

В том же году на основании особого senatus consultum'а часть преторов и народных трибунов вместе с консулом Кв. Лукрецием и многими знатными особами вышли встречать меня в Кампанию. Такая честь до тех пор никому еще не была оказана. Когда я возвратился из Испании и Галлии в консульство Тиб. Нерона и Павла Квинтилия (13 г. до Р. X.), с успехом устроив дела этих провинций, сенат в память моего возвращения решил соорудить на Марсовом поле алтарь, посвященный «Миру Августа», и поручил магистратам, преторам и весталкам ежегодно совершать у этого алтаря жертвоприношения.


__________

* С 23 г. до н. э. Августу пожизненно была дана трибунская власть.

** Эмилий Лепид стал понтификом в 44 г. до н. э.

[1] Fortuna Redux. — Ред.


411



Храм Януса Квирина, который запирается лишь в тех случаях, когда во всем государстве и на суше, и на море восстановлен мир благодаря победам, был заперт лишь два раза за все время от основания Рима до моего рождения; во время моего управления сенат постановил закрыть его в третий раз.*

Когда мои два сына — Гай и Луций Цезари [1], которых судьба отняла у меня еще совсем молодыми, были в возрасте пятнадцати лет, сенат и римский народ, желая меня почтить, назначили их консулами через пять лет (считая от года их избрания). Кроме того сенат разрешил им присутствовать на его заседаниях с тех пор, как их сводили на форум [2]. Все римские всадники назвали их «предводителями молодежи» и поднесли серебряные щиты и копья.

Я отсчитал римским плебеям по триста сестерций каждому в исполнение завещания моего отца; от своего собственного имени я дал им в пятое свое консульство (29 г. до Р. X.) по 400 сестерций из своей военной добычи; в десятое свое консульство (24 г. до Р. X.) я дал конгиарий [3] по 400 сестерций на человека, — необходимая для этого сумма была взята из моего родового имущества. В одиннадцатое свое консульство (23 г. до Р. X.) я двадцать раз раздавал хлеб, купленный за мой счет, в тот год когда я двенадцатый раз был трибуном (12 г. до Р. X.), я в третий раз раздал по 400 сестерций. При этом каждый раз моими милостями пользовалось не менее 250 тыс. чел. В год моего восемнадцатого трибунства и двенадцатого консульства (5 г. до Р. X.) я дал 320 тысячам человек из городской черни по 60 динариев каждому. В колониях, где были поселены мои солдаты, я раздал во время пятого консульства (29 г. до Р. X.) по 1000 сестерций на человека из добычи: около 120 тысяч колонистов получили эти подарки по случаю моего триумфа. В 13-е консульство (2 г. до Р. X.) я дал по 60 динариев каждому гражданину, внесенному в списки для общественной раздачи хлеба: таких оказалось немногим более 200 тысяч.

За землю, которую я раздал воинам в год своего четвертого консульства, а также в консульство М. Красса и Гн. Лентула Авгура (30 г. и 14 г. до Р. X.), я платил вознаграждение муниципиям. Сумма этого вознаграждения равнялась приблизительно 600 миллионам сестерций за земли, расположенные в Италии, 260 миллионам за земли в провинциях. Я первый и один только я поступил таким образом из всех, кто устраивал военные колонии в провинциях или в Италии.


__________

* При втором царе Нуме Помпилии, затем в 326 г. до н. э. При Августе — в 29 и 25 гг. до н. э.

[1] Это были сыновья Агриппы и Юлии, дочери Августа; император усыновил их.

[2] Т. е. когда они были облачены в мужскую тогу в знак своего совершеннолетия.

[3] Congiarium называлась раздача народу деньгами или натурой.


412



Позднее в консульства Тиб. Нерона, и Гн. Пизона, Г. Антистия и Д. Лелия, Г. Кальвизия и Л. Пазиена, Л. Лентула и М. Мессалы, Л. Каниния и Кв. Фабриция (7, 6, 4, 3, 2 гг. до Р. X.) я раздавал денежные подарки воинам, отпущенным по окончании их службы; на это я с удовольствием истратил 4 миллиона сестерций.

Четыре раза я помогал своими деньгами общественной казне. Я передал заведующим этой казной 150 миллионов сестерций. В консульство М. Лепида и Л. Аррунция (6 г. по Р. X.) я внес из своих средств 170 миллионов сестерций в военную кассу, которую учредил с тем, чтобы выдавать награды воинам, прослужившим двадцать лет и более. В консульство Г. и П. Лентулов (18 г. до Р. X.) я помог натурой за свой счет сотне тысяч провинциалов и кроме того более чем сотне тысяч деньгами на уплату податей.

Курия и храм, находящиеся по соседству с Минервой Халкидской, храм Аполлона на Палатине с портиками, храм божественного Юлия, Lupercal, портик близ цирка Фламуния, которому я сохранил имя Октавия, раньше построившего на этом месте другой портик, Pulvinar близ Большого цирка, храмы Юпитера Феретрия и Юпитера Гремящего на Капитолии, храм Квирина, а также храм Минервы, Юноны Царицы и Юпитера Освободителя на Авентине, святилище ларов наверху Священной дороги, святилище богам Пенатам на Велинском холме, святилище Юности, святилище Великой Матери Богов — все это было сооружено мною.

С большими издержками я реставрировал Капитолий и театр Помпея, не надписав при этом своего имени. Я починил водопроводы, которые во многих местах от ветхости разваливались, я удвоил силу Aqua Marcia, проведя в него воду из другого источника. Я закончил Forum Julium и базилику между храмами Кастора и Сатурна: оба эти сооружения были начаты и почти доведены до конца моим отцом. Когда же эта базилика была разрушена пожаром, я расширил место и начал воздвигать новое здание в честь моих сыновей, завещав моим наследникам достроить его, если я не успею сделать этого сам. В год моего пятого консульства (29 г. до Р. X.) я реставрировал в Риме, согласно постановлению сената, 82 храма, не пропустив ни одного, который бы нуждался в переделке. В седьмое свое консульство (27 г. до Р. X.) я починил дорогу Фламиния между Римом и Аримином, а также все мосты, кроме Мульвийского и моста Минуция.

На принадлежащей мне земле я воздвиг на деньги, вырученные из добычи, храм Марса Мстителя и Форум Августа. Я соорудил в честь моего зятя М. Марцелла театр по соседству со святилищем Аполлона на земле, которую большей частью купил у частных лиц. Из своей добычи я принес дары в Капитолий в храмы божественного Юлия, Аполлона, Весты и Марса Мстителя. Все это обошлось мне в сумму около 400 миллионов сестерций. В пятое свое консульство (29 г. до Р. X.) я не взял с муниципий и с италийских колоний


413



тридцать пять тысяч фунтов золота на венки, которые они хотели поднести по случаю моего триумфа; впоследствии каждый раз, когда меня провозглашали императором, я отказывался от золотых венков, которые они с такою же готовностью постановляли поднести мне.

Я устраивал бои гладиаторов три раза от своего имени и пять раз от имени моих сыновей и внуков; во всех этих боях участвовало около десяти тысяч человек. Я предложил народу дважды от своего имени и раз от имени внука состязания атлетов, которые были собраны для этого отовсюду. Игры я устраивал четыре раза от своего имени и двадцать три от имени других магистратов. В консульство Г. Фурния и Г. Силана (17 г. до Р. X.) я в качестве председателя коллегии квиндецемвиров устроил юбилейные игры вместе со своим товарищем М. Агриппой. В тринадцатое свое консульство (2 г. до Р. X.) я первый учредил игры в честь Марса, на которых после того председательствовали консулы. Двадцать шесть раз я устраивал от своего имени или же от имени своих сыновей и внуков, в цирке, на форуме и в амфитеатрах травлю африканских зверей, причем было затравлено около 3500 животных.

Я угостил народ зрелищем морской битвы по ту сторону Тибра, там, где теперь расположена священная роща Цезарей. Сражение происходило в бассейне длиной в 1800 футов и шириной в 1200 ф.; в нем участвовало 30 трирем и бирем,* снабженных носами, и гораздо большее количество кораблей меньших размеров с тремя тысячами гребцов.

После победы я возвратил храмам всех городов азиатской провинции драгоценные предметы, которые присвоил себе мой противник. Число моих серебряных статуй, изображавших меня стоя, на лошади и в колеснице, запряженной четверней, доходило в Риме до 80. Я сам распорядился уничтожить их, и на деньги, вырученные от этого серебра, я принес золотые дары в храм Аполлона от своего имени и от имени тех, кто воздвиг эти статуи.

Я очистил море от пиратов. Во время этой войны я захватил около тридцати тысяч беглых рабов, которые подняли оружие против государства, и отдал их в руки их господ для казни. Вся Италия добровольно присягнула мне и потребовала, чтобы я был вождем в борьбе при Акциуме.** Такую же присягу принесли мне Галлия, Испания, Африка, Сицилия и Сардиния. Под моим начальством собралось тогда более семисот сенаторов, из которых 83 были раньше или сделались после этого консулами и 170 — преторами.

Я расширил пределы всех провинций римского народа, расположенных на границе государства. Я умиротворил Галлию, Испанию


__________

* Триремы — боевые корабли римлян с тремя рядами весел, биремы — с двумя.

** Эта присяга была принята в 32 г. до н. э., битва при Акциуме — в 31 г. до н. э.


414



и Германию в тех краях этих провинций, которые омываются океаном, от Гадеса и до устья Эльбы. Я водворил мир на Альпах от того конца, который подходит близко к Адриатическому морю и до моря Тосканского, при этом я ни с одним народом не вел несправедливой войны. Мой флот, выйдя из устья Рейна, направился на восток и дошел до земли кимвров,— местности, куда раньше не проникал ни один римлянин, ни сухим путем, ни морем. Кимвры, хариды, семноны и другие германские народы, живущие в этих странах, просили дружбы у меня и у римского народа. По моему приказу и под моими ауспициями две армии двинулись почти в одно время в Эфиопию и в счастливую Аравию; в обеих этих странах они разбили в сражениях значительное количество неприятелей и захватили много мест. В Эфиопии войско дошло до города Напата по соседству с Мероэ; в Аравии — до города Мариба в стране сабеев.*

[Redkout]

Описание жизни Августа, сделанное им самим. Продолжение

Spoiler (expand)

Я присоединил Египет к римской империи. После убийства царя Артакса я мог бы обратить в провинцию и Великую Армению, но я предпочел, по примеру своих предков, уступить это царство Тиграну, сыну царя Артавазда и внуку царя Тиграна,** что я и сделал при посредстве Тиб. Нерона, который был тогда моим пасынком. Когда этот народ впоследствии вздумал нас оставить и восстать, я усмирил его при помощи своего сына Гая и поручил управление им Ариобарзану, сыну мидийского царя Артабаза; а после его смерти — его сыну Артавазду. Когда же этот последний был убит, я послал туда Тиграна, происходящего из царского рода Армении. Я вернул все провинции, расположенные по ту сторону Адриатического моря на восток и большей частью управлявшиеся царями.*** Раньше я вернул также Сицилию и Сардинию, которые отпали от нас во время междоусобной войны.

Я послал военные колонии в Африку, в Сицилию, в Македонию, в обе Испании, в Ахайю, в Азию, Нарбоннскую Галлию, Писидию. В Италии находится 28 колоний, основанных под моими ауспициями, многие из них представляют собой теперь густонаселенные и известные города.

Я отобрал у побежденных неприятелей в Испании, Галлии и Далмации много знамен, захваченных ими у других полководцев. Я заставил парфян возвратить добычу и знамена, отнятые у трех римских армий, и униженно просить дружбы римского народа. Я поставил эти знамена в святилище храма Марса Мстителя.****


__________

* Походы в Эфиопию и Аравию были организованы в 20-х гг. до н. э., последний из них закончился гибелью римской армии.

** 20 г. до н. э.

*** Клеопатра и ее дети.

**** В 20 г. до н. э. Август возвратил обратно знамена армий Красса (53 г.), Деция Саксы (40 г.), Антония (36 г.).


415



Паннонцев, которые до меня не видели в своей стране римского войска, я победил при помощи Тиб. Нерона, бывшего тогда моим пасынком и легатом. Я подчинил их власти римского народа и продвинул границы Иллирика до берегов Дуная. Дакийское войско, которое перешло эту границу, было побеждено и рассеяно под моими ауспициями. Позднее одна из наших армий, посланная за Дунай, принудила дакийцев признать над собой власть римского народа.

Ко мне часто являлись послы индийских царей, чего раньше не видел никто из римлян. Бастарны [1], скифы, сарматы, живущие по ту сторону Танаиса, а также цари еще более отдаленных албанцев, иверов [2] и мидян — все они просили нашей дружбы.

Ко мне прибегли с мольбой цари парфянские — Тиридат, а потом Фраат, сын царя Фраата; царь мидян Артавазд, царь адиабенов [3] Артаксар, бретонские цари Думнобеллавн и Тим...; царь сикамбров Мело, царь маркоманов и свевов ...рус. Парфянский царь Фраат, сын Орода, прислал своего сына и внука в Италию ко мне. Он не был побежден в войне, но сделал это скорее для того, чтобы снискать нашу дружбу ценой таких заложников. Много и других народов, которые раньше никогда не вступали в сношения с римским народом и не заключали дружеских договоров, во время моего принципата испытали на себе его верность и честность.

Парфяне и мидяне, через знатнейших представителей своих просили у меня себе царей и получили: первые — Вонона, сына царя Фраата, внука царя Орода, вторые —Ариобарзана, сына царя Артавазда, внука царя Ариобарзана. Во время шестого и седьмого моих консульств (28 и 27 гг. до Р. X.) я, облеченный, по всеобщему согласию, неограниченной властью, подавил гражданскую войну, после чего передал республику в руки сената и римского народа. Чтобы почтить меня за такие заслуги, сенат особым постановлением дал мне прозвище Августа; кроме того было постановлено еще, чтобы наличник двери моего дома был украшен лаврами, чтобы над входом помещен был гражданский венок [4], а в курии золотой щит с надписью, гласящей, что сенат и римский народ принесли мне его в дар на память о моем мужестве, милосердии, справедливости и благочестии. С тех пор я был первым из всех по своему влиянию, но имел не больше власти, чем каждый из моих товарищей по занимаемым мной должностям.


__________

[1] Бастарны — народ, живший между Днестром и Днепром. — Ред.

[2] Албанцы и иверы жили в теперешней Грузии и Дагестане. — Ред.

[3] Адиабены — в Ассирии. — Ред.

[4] Corona civica — из дубовых листьев; такой венок давался обыкновенно в награду за спасение гражданина, почему на нем и делалась надпись «ob ciuem seruatunv». — Ред.


416



В год моего тринадцатого консульства (2 г. по Р. X.) сенат, всадники и весь римский народ дали мне название отца отечества и постановили, чтобы этот титул был вырезан в вестибюле моего дома, в курии и на форуме Августа, на предназначавшейся для меня квадриге. Я написал все это на 76 году моей жизни.

(Моммзен, Деяния божественного Августа) [1].


__________

[1] Этот документ известен под именем «Анкирской надписи». Надпись эта была открыта в Анкире, в древней Галатии, вырезанная на стенах храма Риму и Августу.

Принятие Тиберием императорской власти

Spoiler (expand)

После похорон Августа сенат обратился к Тиберию с просьбой — принять на себя управление государством. Тиберий отвечал на это различными рассуждениями о трудности управления, о своих скромных силах; «только один божественный Август, — говорил он, — был в силах поднять такой труд. Когда он призвал меня разделить его заботы, я личным опытом убедился, как тяжко бремя управления, как беззащитно это дело перед ударами судьбы. Поэтому не следует передавать все дела в одни руки, когда есть так много способных людей, на которых может опереться государство: если дело управления распределить между многими, то общими трудами легче будет его исполнить». Речь была произнесена с большим достоинством, но достоинства в ней было больше, чем откровенности. Тиберий, — по природе ли, или по привычке, — всегда говорил двусмысленно и темно, даже и тогда, когда ему нечего было скрывать, теперь же он тщательно старался не выдать своих чувств, и его слова совсем заволоклись чем-то неясным и неопределенным.

Меж тем сенаторы (все они боялись, как бы Тиберий не заметил, что они его понимают) заливались слезами, причитали, молились, простирая руки к богам, к изображению Августа, к коленам Тиберия. Тогда Тиберий приказал принести книгу и прочитать ее. В ней исчислялось, сколько граждан и союзников стоит под оружием, сколько у государства флотов, царств, провинций, даней и пошлин, сколько расходов на разные нужды и подарки. Все это Август собственноручно написал, закончив роспись советом — не стремиться к новым завоеваниям; неизвестно, чем был вызван этот совет, страхом ли перед возможной неудачей, или завистью к преемнику. А сенаторы все кланялись и униженно просили. Тогда Тиберий заметил, что, не считая себя в силах управлять всем государством, он не откажется взять на себя попечение о какой-либо части его, какую ему поручат. На это Азиний Галл сказал: «Позволь спросить тебя, цезарь, какую


417



же часть государства ты прикажешь тебе поручить?» Тиберий не ожидал такого вопроса и не сразу ответил; потом, собравшись с духом, он сказал, что ему совсем не подобает выбирать или устранять что-нибудь из того, от чего в целом он предпочел отказаться. По выражению лица Тиберия Галл догадался, что цезарь оскорблен вопросом, и поспешил объяснить, что он предложил этот вопрос, конечно, не для того, чтобы цезарь разделил то, чего нельзя делить, но чтобы он сам признал, что государственное тело едино и должно быть управляемо единой главой. Он закончил свою речь похвалами Августу и напомнил, как много побед одержал сам Тиберий и как блестяща была его многолетняя гражданская деятельность. Но Тиберия нельзя было этим смягчить; вдобавок он и раньше не любил Азиния за то, что тот женился на дочери М. Агриппы Випсалии, которая некогда была женой Тиберия, а также за то, что он замышлял против существующего порядка, оставаясь таким же непримиримым, каким был его отец Азиний Поллион.

После этого произнес речь Л. Аррунций — почти такую же, как Галл, и также навлек на себя гнев Тиберия. Старинной вражды к нему у Тиберия, правда, не было, но он подозрительно относился к Аррунцию, как к человеку богатому, ловкому, обладавшему большими достоинствами и не меньшей популярностью... Кв. Гатерий и Мамерк Скавр также раздражили подозрительного Тиберия; первый сказал: «Доколе же, цезарь, ты будешь терпеть, что у государства нет головы?», а второй выразил надежду, что просьбы сената не останутся тщетными, потому что Тиберий не воспользовался своим правом трибу некой власти, чтобы отклонить обсуждение этого дела. На Гатерия Тиберий набросился тотчас же, а на Скавра он разгневался сильнее и промолчал.

Наконец, утомленный всеобщими криками и просьбами, Тиберий сдался: он, правда, не заявил, что принимает власть, но перестал отказываться.

(Тацит, Анналы, I, 11—13).

Закон о правах Веспасиана

Spoiler (expand)

В XIV в. была найдена и до сих пор сохраняется в Риме бронзовая доска, содержащая часть закона о правах императора Веспасиана. Вот ее перевод:

«(Сенат и римский народ постановили...) чтобы позволено было ему заключать... или договор, с кем он захочет, как это было позволено божественному Августу, Тиберию Юлию Цезарю Авг., и Тиберию Клавдию Цезарю Авг. Германику;


418



и чтобы ему было позволено председательствовать в сенате, вносить и устранять предложения, постановлять сенатские решения путем relatio (т. е. прямым опросом отдельных сенаторов), или discessio (т. е. размещением сенаторов на группы соответственно их мнениям), как это было позволено божественному Августу, Тиб. Юлию Цезарю Авг., Тиб. Клавдию Цезарю Августу Германику;

и чтобы, если сенат заседает, по его желанию или настоянию, по его приказу или поручению, или в его присутствии, — все постановления имели то же значение и ту же силу, как если бы сенат был созван и собран в силу закона;

и чтобы тех кандидатов в магистраты на должности, связанные с potestas или imperium [1] или на какую-нибудь экстраординарную должность (curatio), которых он предложил сенату и народу римскому, или за которых он подал или обещал подать свой голос, — баллотировали во всяких комициях вне очереди;

и чтобы ему было позволено относить и отодвигать вперед границы померия, когда он найдет это полезным для государства, как это было позволено Тиб. Клавдию Цезарю Авг. Германику;

и чтобы он имел право и власть поступать и действовать так, как он найдет соответствующим интересам государства и согласным с достоинством божественных и человеческих, общественных и частных дел, — как было такое право и власть у божественного Августа, и Тиберия Юлия Цезаря Авг., и Тиберия Клавдия Цезаря Августа Германика;

и чтобы имп. Цезарь Веспасиан был освобожден от тех законов и плебисцитов, о которых было постановлено, что они не простираются на божественного Августа, Тиберия Юлия Цезаря Авг., Тиберия Клавдия Цезаря Авг. Германика, и чтобы имп. Цезарю Веспасиану Августу было позволено делать все то, что в силу какого-либо закона или предложения следовало делать божественному Августу, Тиберию Юлию Цезарю Августу, и Тиберию Клавдию Цезарю Авг. Германику;

и чтобы то, что было совершено, содеяно, определено, приказано императором Цезарем Веспасианом Августом, или кем-либо по его приказу или поручению, до внесения этого закона, — чтобы все это считалось столь же законным и правильным, как если бы было совершено по приказанию народа.

Подтверждение (Sanctio):

Если кто, опираясь на этот закон, совершил или совершит что-либо вопреки законам, законопроектам, плебисцитам или сенатским пос-


__________

[1] Imperium — высшая власть, передаваемая народом некоторым важнейшим должностным лицам (консулам, диктаторам, преторам) посредством специального закона, называвшегося lex curiata de imperio; potestas — власть, соединенная со всякой официальной должностью. — Ред.


419



тановлениям, или же, опираясь на этот закон, не сделает того, что следовало ему сделать согласно закону, законопроекту, плебисциту или сенатскому постановлению, — да не будет это поставлено ему в вину, и да не будет он обязан давать об этом отчет народу, и да не будет об этом ни следствия, ни суда, и пусть никто не принимает жалобы на это».

(Corpus inscr. latin., v. VI, p. 1, № 930).

Избрание императора Тацита сенатом

Spoiler (expand)

В седьмой день октябрьских календ, когда сенат заседал в Помпилиановой курии, консул Велий Корнифиций Гордиан сказал: «Обращаемся к вам, отцы сенаторы, с предложением, с каким мы уже часто обращались к вам: надо избрать императора; войско ведь не может дольше оставаться без вождя, да и обстоятельства требуют того же. (Консул указывает на волнения в разных пограничных римских владениях.) Итак, приступите к делу и выберите вождя. Войско либо примет того, кого вы выберете, либо, отвергнув его, изберет своего вождя». Когда после этого Тацит, которому предстояло первому подать голос, хотел высказать свое мнение (никто не знал еще, что он скажет), весь сенат стал кричать: «Тацит Август, да хранят тебя боги! Тебя мы избираем, тебя назначаем принцепсом, тебе вверяем охрану государства нашего и всего мира. Прими же императорскую власть из рук сената, ты заслуживаешь ее и своим положением, и своей жизнью, и своим образом мыслей...»

На это Тацит отвечал: «Я удивляюсь, отцы сенаторы, что вы на место могучего императора Аврелиана хотите избрать принцепсом старика [1]. Не с моими силами метать дротики, размахивать копьем, потрясать щитом, садиться часто на коня, чтобы подавать пример солдатам. Я через силу отправляю обязанности сенатора, едва способен подавать голос, как того требует мое положение. Неужели вы думаете, что солдаты одобрят выбор такого императора?..»

После этого стали раздаваться различные возгласы сенаторов: «Ведь и Траян под старость уже стал императором» (это они повторили десять раз). «И Адриан под старость стал императором» (10 раз). «Стариком попал в императоры и Антонин» (10 раз). «Ведь читал же ты у поэта: „и убеленная сединой борода римского царя..."» (10 раз). «Да кто же станет управлять лучше старика?» (10 раз). «Мы ведь избираем тебя в императоры, а не в солдаты» (это они


__________

[1] Тациту было 75 лет от роду, когда его избрали императором в 275 г.; правил он всего 6 месяцев. — Ред.


420



произнесли тридцать раз). «Ты человек благоразумный, к тому же у тебя хороший брат» (10 раз). «Север говорил, что управляет голова, а не ноги» (30 раз). «Мы ведь выбираем тебя за духовные, а не за физические качества» (20 раз). «Тацит Август, да хранят тебя боги!» После этого стали отбирать голоса. Первым после Тацита говорил сенатор Меций Фальконий Никомах... Его речь произвела сильное впечатление как на самого Тацита, так и на всех сенаторов. Они стали кричать: «Все, все избираем!»

Тогда все отправились на Марсово поле; Тацит взошел на трибуну. Префект Рима Элий Цезеттиан сказал следующее: «Солдаты и граждане! Вот вам принцепс, которого сенат выбрал с согласия всех войск: приветствую Тацита, августейшего мужа, который до сих пор служил государству советами, а теперь послужит приказами и решениями». Народ закричал: «Счастливейший Тацит Август, да хранят тебя боги!» К этому присоединились обычные в таких случаях возгласы.

(Вописк, Жизнь Тацита, гл. 5—7).

Власть императора

Spoiler (expand)

Римский народ среди всех других народов отличался и уменьем повиноваться, и уменьем повелевать. Он взял верх над остальными не духовным развитием, даже не мужеством, а дисциплиной. Нельзя не удивляться общественной дисциплине, когда видишь образцовый порядок римских комиций, устройство сената и весь строй магистратуры. Нельзя не удивляться военной дисциплине, глядя на набор, приведение к присяге, поход, устройство лагеря, сражение. Впрочем, эта военная дисциплина была лишь частью и, так сказать, одной из сторон дисциплины общественной. Уменье повиноваться и уменье повелевать представляют собой две добродетели, которые сделали римский народ несравненным и дали ему господство над другими народами.

Основным принципом всего публичного права римлян была неограниченная верховная власть государства. Государство или «общественное дело» (respublica) было у них не смутное представление, не идеал, выработанный рассудком; оно представляло собой существо вполне реальное и живое, которое, хотя и состояло из совокупности всех граждан, но существовало тем не менее само по себе, независимо от них и над всеми ими. Они понимали государство как существо вечное и постоянное, в пределах которого поколения отдельных людей проходили одно за другим; поэтому-то respublica представлялась в их глазах таинственной силой, верховной владычицей,


421



которой все отдельные люди обязаны были повиноваться безусловно.

Это понятие не исчезло и во времена империи. Императоры, по-видимому, вовсе и не думали искоренять его в умах народов. Сами они в своих речах и в официальных актах говорили о «Республике». Этой республике все должны повиноваться, и в интересах республики работают и сами императоры. Империя никогда не представлялась в виде личной власти. В этом отношении она нисколько не была похожа на монархии восточных народов или на европейские королевства XVII-го века. Император не вершина всего: идея государства реет над ним. Граждане служат не государю, а государству. Властитель должен править не для себя, а в интересах общего блага. Истинным властелином, и по теории и в представлении всех людей, является не император, а само государство или республика...

Чтобы верховная власть государства проявилась на самом деле, нужно, чтобы государство передало ее в руки одного или нескольких людей. Это — система делегирования власти, которая существовала в Риме при самых различных формах правления. Мы находим ее и при царях, и при консулах, и при императорах... Юристы императорской эпохи провозглашают следующие положения, считавшиеся в их время аксиомой публичного права: «Если император может все, так это потому, что народ передал ему всю свою власть». Таким образом, по истечении двух веков империи истинным носителем власти оказывается еще народ, а император пользуется ею лишь по делегации.

Не следует думать, что эта делегация власти была чистой фикцией, обманчивой внешностью или простым рассудочным отвлеченным понятием. Она представляла собой совершенно реальный акт. В жизни Августа можно видеть, как различные части его верховной власти формально передавались ему целым рядом отдельных законов или сенатских решений, постановленных согласно обычным формам. К тому же эта делегация не была произведена раз навсегда. Ее приходилось возобновлять по отношению к каждому новому императору. Ее производил сенат, который официально представлял собой римскую республику. Этот акт носил такой же характер, как и тот, который был установлен некогда для каждого царя и для каждого консула; поэтому он и назывался тем же именем: lex regia de imperio.

Императорская власть не считалась наследственной, по крайней мере в первые три века. Каждый император признавал, что он обязан своей властью сенату, который ее делегировал ему. Это постановление права никем не оспаривалось.

Впрочем, власть не становилась меньше от того, что она была делегирована. Это и было замечательно у римлян, что раз общественная власть передана в чьи-нибудь руки, то, каковы бы ни были


422



эти руки, власть остается полной, абсолютной, почти безграничной. Для римлян магистратура не была простой должностью, она была властью и носила весьма характерное название imperium'a. Тот, кто был облечен этим imperium'ом, хотя бы всего на год, был владыкой народа — magister populi.

Такое представление о власти главы государства, как о делегированной ему абсолютной власти самого государства, существовало во все периоды римской истории: при царях, при консулах, при императорах.

В качестве представителей государства, консулы по закону были неограниченными владыками. Тит Ливий и Цицерон не видят никакой разницы между их властью и властью царей. Первоначально они соединяли в своих руках всю власть гражданской общины... Позднее, когда плебеи потребовали себе места в государстве, римляне не подумали вовсе определить точнее индивидуальные права гражданина, или ограничить власть магистрата; они предпочли создать новых вождей для плебеев; и эти трибуны были облечены властью такой же неограниченной и неприкосновенной. Еще позднее римляне учредили новых магистратов, и каждый из этих последних в своей сфере был также всемогущим владыкой. И все, что они могли выдумать для того, чтобы не быть в полном рабстве у этих владык на год, это увеличить число таких владык...

Переворот, произведенный установлением, империи, состоял единственно в том, что власть, которой были облечены многие, сосредоточивалась в руках одного. Разница была лишь в том, что imperium, разделенный прежде между многими магистратами, теперь принадлежал только одному человеку. Это была та же верховная власть из того же источника и с тем же характером; но ею был облечен лишь один. Единственный глава заменил собой многих глав, один владыка стал на месте многих владык...

Права императора были следующие.

В качестве военного вождя империи он имел главное начальство над всеми армиями и право назначать на все военные должности. Воины присягали ему и перед его изображением. Он производил набор и призывал столько воинов, сколько нужно. Он имел право войны и мира.

Облеченный властью трибуна, император имел право инициативы в области законодательной и в то же время право veto по отношению ко всякому предложению и всякому действию, исходящему от кого-нибудь другого. Его особа была неприкосновенна и священна; всякий, нарушавший эту неприкосновенность, мог быть предан смерти как нечестивец. Эта трибунская власть, дававшая ему право наказывать, сопряжена была также с правом покровительствовать, позволяя императору выступать в роли защитника слабых, чем и завершилось развитие монархии.


423



Он собирал налоги, устанавливая размер последних по своему произволу; раскладка податей производилась его агентами. Он распоряжался денежными суммами без всякого контроля; мог конфисковать имущество частных лиц во имя общественной пользы или же для наделения им колоний, которые он основывал.

Как глава половины провинций, он пользовался по отношению к ним неограниченной властью прежних проконсулов. Он поручал управление ими своим наместникам (legati), которые отвечали за свои поступки только перед ним. Сенат сохранял в течение нескольких веков право назначать правителей в остальные провинции; но император имел наблюдение и над этими правителями, посылал им инструкции и в конце концов пользовался не меньшею властью над сенатскими провинциями, чем над своими.

Заняв место прежних цензоров республики, император пользовался правом надзора за нравами и частной жизнью граждан. Отсюда же вытекало еще более существенное право: он составлял список сенаторов и всадников; он мог даровать кому хотелось право гражданства. Таким образом, каждый пользовался в обществе тем положением, какое ему назначал император.

Как верховный понтифик, он держал в своих руках всю область религии, царил над верованиями и распоряжался всеми актами культа; ему же принадлежал надзор за всеми жрецами.

Он был верховным судьей в империи, на которого не могло быть апелляции. В Риме он творил суд лично рядом с сенатом и центумвирами. В провинциях он передавал свою судебную власть легатам, которые и судили от его имени.

Он пользовался даже законодательной властью. Правда, настоящие законы (leges) он мог издавать лишь при содействии сената, но зато его личным указам (эдиктам) население должно было повиноваться не менее, чем самим законам.

Ко всему этому прибавился еще новый титул. Государь получил от сената название Августа. Этот титул был дан первому императору, но от него перешел затем и ко всем последующим государям. Таким образом всякий император был Августом. Это значило, что император, управлявший империей, был не просто человеком, а священным существом. Титул императора обозначал могущество главы государства, титул Августа — его святость. Люди должны были относиться к нему с таким же почтением и благоговением, с каким они относились к богам...

Итак, не было власти, которая не принадлежала бы императору. В его руках были войско и финансы. Он был единоличным главой управления, суда, законодательства и даже религии. Трудно представить себе более полную монархию. Сенат был в действительности лишь чем-то вроде государственного совета, удобным приспособлением, которое придавало действиям императора законные формы


424



прежних времен. Всякое политическое действие исходило от особы императора, который пользовался своей властью безраздельно, не находясь ни под чьим контролем.

Римский император имел в себе то, что на древнем языке республики носило название Величества (Majestas): этим словом обозначалось всемогущество государства. При этом всегда признавалось, что всякий человек, каким бы то ни было образом посягнувший на величество государства, этим самым оказывался виновным в нечестии по отношению к Государству и должен был быть наказан смертью. Вооруженный этим неумолимым законом, император мог сокрушить всех, кто противодействовал ему, всех возбуждавших его подозрения, наконец, всех тех, чье существование было ему ненавистно, чьим богатствам он завидовал. Всего замечательнее здесь то, что эти убийства являлись вполне законными. Самые лучшие императоры настаивали на этом праве, хотя и не думали вовсе им пользоваться. Закон о величестве никогда не оспаривался в принципе. Никто не сомневался, что человек, занявший враждебное положение по отношению к общественной власти, по всей справедливости должен быть предан смертной казни. Самые ярые хулители жестокости Нерона и Домициана признавали тем не менее бесспорным постановлением публичного права то, что всякое покушение на верховную власть является уголовным преступлением.

(Fustel de Coulanges, La Gaule romaine, книга II, глава I, изд. Hachette).

Придворный церемониал в первые два века по Р. X.

Spoiler (expand)

Особую привилегию так называемых «друзей императора» составляло право быть принятыми каждое утро для засвидетельствования ему своего почтения. Сомнительно, чтоб император принимал еще кого-нибудь каждое утро. Префект претория и городской префект были также в числе друзей, не говоря уже о том, что сами их обязанности требовали их частого появления при дворе императора. Плиний Старший, имевший привычку являться к Веспасиану еще до зари, принадлежал, без сомнения, к кругу его друзей. Эта прерогатива являлась в то же время и обязанностью, которой нельзя было пренебречь безнаказанно, хотя, конечно, не все императоры были одинаково строги на этот счет.

Часто при пробуждении императора представлялись ему сенаторы в полном составе, или же каждый лично за себя. При известных обстоятельствах такие визиты были обязательны. Когда Поппея родила Нерону дочь, весь сенат явился в Антий поздравить его с


425



этим; из всех сенаторов лишь один Тразея не был принят, и это оскорбление явилось предвестником его близкой смерти. Август, который кичился своим уважением к республиканским формам, никогда не допускал, чтобы сенат явился к нему в день своих заседаний, но сам шел приветствовать сенаторов в курию; состарившись, он просил, чтобы его освободили от этой обязанности. Тиберий в начале своего властвования пригласил сенаторов явиться к нему в полном составе для того, чтобы они не смешивались с толпой. Иногда к двору императора представляли женщин и детей из сенаторских фамилий.

Случалось также, что император после членов сената принимал всадников и даже людей более низкого звания. В этих случаях ему вручали множество прошений, и он старался показать себя как можно более милостивым и приветливым. Нерон при этом обнаруживал удивительную память, называя каждого по имени. К Веспасиану доступ был очень легок. В течение всего дня дверь его дворца оставалась открытой, и он принимал всех. В дни праздников производился общий прием, напр., в годовщину вступления на престол, в январские календы. В эти дни дворец великолепно украшался. Императорам подносили новогодние подарки, часто деньгами, и они, в свою очередь, также отвечали подарками. Август на эти деньги возводил статуи в городе. Тиберий вначале на каждый подарок отвечал подарком в десять раз более ценным; но впоследствии он перестал это делать. Калигула, чтобы наполнить свою казну, объявил, что готов принимать подарки, и не брезговал брать их лично. Клавдий отменил эти злоупотребления; но вряд ли они исчезли совершенно после этого.

Редко случалось, чтобы императрица торжественно принимала какую-нибудь корпорацию или целое сословие. Это делала Ливия — мать Тиберия, Агриппина — мать Нерона и Юлия Домна — мать Каракаллы. Но высокопоставленные лица, в особенности матроны, часто являлись к императрице приветствовать ее лично от себя.

В дни приемов вестибюль дворца был наполнен толпой людей, ожидающих аудиенции у императора. Даже в другие дни здесь было много народу, желавшего видеть выход императора, приветствовать его или передать ему просьбу.

Прием происходил ранним утром. К Веспасиану друзья являлись даже до зари, и он разговаривал с ними в постели или во время одевания. Когорта в тысячу преторианцев составляла постоянную стражу во дворце; по всей вероятности, у входа был караульный пост. Веспасиан, Нерва, Траян и некоторые другие императоры составляли исключение и не имели стражи. Кроме того, были еще особые телохранители из германцев, состоявшие при членах императорской фамилии. Иногда посетителей обыскивали, чтобы удостовериться, что с ними не было никакого оружия. Внутри дворца


426



прислуга наблюдала за порядком, докладывала о посетителях и вводила их. Формальности допущения к особе императора не всегда были одинаковы. «Это не у тебя, — говорит Плиний Младший Траяну в своем Панегирике, — приходилось переходить от унижения к унижению, переступать через тысячи порогов, и после всего этого останавливаться еще перед каким-нибудь препятствием. Перед тобой, за тобой, и в особенности, около тебя, напротив, царствует величественный покой. Повсюду такая полная тишина, приличия соблюдаются с таким благоговением, что из дома принцепса приносишь под кровлю самых небогатых людей и к самым бедным очагам примеры скромности и спокойствия».

Император, как и все посетители его, был одет в тогу. В тунике его могли видеть разве только интимные друзья. Нерон грубо нарушал обычай, принимая сенаторов в тунике с цветами и с кисейным платком вокруг шеи. Коммод принимал сенат также в простой тунике, белой, шелковой, затканной золотом и с рукавами. Каракалла раздавал народу платье, которое от него получило свое имя (род длинного плаща галльского покроя), и любовался, как плебеи дефилировали перед ним в этом одеянии.

Обыкновенно император целовал наиболее высокопоставленных из своих друзей. «Всем приятно было видеть, — говорит Плиний Траяну, — что ты по возвращении целуешь сенаторов так же, как они целовали тебя при отъезде; приятно было .слышать, как ты без чьей бы то ни было помощи называешь по именам наиболее почтенных всадников; всем нравились эти знаки приветливой простоты, с которой ты обращался к своим клиентам, почти предупреждая их приветствия». Следует обратить здесь внимание на отмеченную Плинием разницу в обращении с людьми разных сословий. Впрочем, правила на этот счет не раз менялись по произволу императоров: так Тиберий отменил ежедневные поцелуи. Калигула целовал очень немногих; большинству же и даже сенаторам он протягивал лишь руку или даже ногу для поцелуя. Клавдий отменил этот обычай; но Домициан восстановил его. Плиний Старший рассказывает, что при власти Клавдия в Риме появилась какая-то кожная болезнь и стала так распространяться, что в высших сферах целовали друг друга лишь со страхом. Нерон по возвращении из Греции обнаружил свою ненависть к сенаторам тем, что отказывался их целовать. Такая невежливость была тем более значительной, что этот способ приветствия императором членов высшего сословия в государстве стал в то время обычным.

В общем императоры во время своих приемов были весьма любезны с сенаторами. В течение двух столетий иначе держали себя с ними лишь Калигула, Нерон, Домициан и Коммод. Какая разница, по словам Плиния Младшего, между правлениями Домициана и Траяна! «Мы не являемся более на аудиенцию к императору со


427



страхом в душе и с боязнью, что минутное опоздание подвергает опасности нашу жизнь. Мы приходим полные доверия и радости в такое время, какое нам более удобно. Когда мы собираемся идти к императору, нас может удержать дома неотложное дело; перед тобой не нужно вовсе извиняться в этом: ты заранее простил нас. Бегство и одиночество не следуют за твоими приемами; наоборот, мы остаемся, засиживаемся, как у себя дома, в этом дворце, который так недавно отвратительное чудовище окружило ужасом. Страх и угроза охраняли тогда двери; и принятые, и отвергнутые одинаково дрожали. Прибавьте к этому наполняющее ужасом обращение этого человека и его страшный вид: печать гордости на челе, гнев в глазах, женоподобная бледность его тела, а на лице бесстыдство, прикрытое обманчивой краской. Никто не осмеливался обратиться со словом к тому, кто искал молчания и мрака и выходил из своего уединения лишь затем, чтобы распространить вокруг себя отчаяние».

Любезность государя имела между прочим и свою дурную сторону: благодаря ей приемы затягивались до бесконечности. Антонин в старости подкреплял себя кусочком хлеба во время такого испытания его долготерпения. Хвалят еще Пертинакса за его доступность. Александр Север всегда приглашал сенаторов садиться. Напротив, Каракалла на своей зимней квартире в Никомедии не раз заставлял сенаторов простаивать целый день перед дворцом, не удостоив их приема даже к вечеру. Со стороны Гелиогабала было в высшей степени неприлично принимать сенат в постели.

Императоры охотно устраивали у себя большие празднества. При Клавдии на эти пиры собиралось до шестисот человек. Приглашались сенаторы, всадники и даже простые плебеи. Сенаторов нередко угощали особо: так Отон пригласил однажды на обед восемьдесят сенаторов, из которых некоторые привели с собой жен. Дамы из этого сословия, по-видимому, нередко присутствовали на таких пирах. Пертинакс пригласил в день своего восшествия на престол магистратов и важнейших сенаторов. Тиберий, когда принимал у себя консулов, то встречал их у входа и провожал также до дверей. Их обычное место было по правую и левую руку принцепса. Приглашение к императорскому столу было великой честью. Веспасиан, будущий император, благодарил Калигулу за это даже на заседании сената. Марциал объявляет, что если бы ему пришлось выбирать между обедом у Домициана и у Юпитера, то он остановился бы на первом; Стаций выразил свою благодарность «великому императору» (Домициану) в одном из своих самых длинных произведений, проникнутых особенным воодушевлением. Чтобы добиться такой чести, один богатый провинциал заплатил двести тысяч сестерций. На этих пирах было очень смешанное общество, вследствие чего иногда случались весьма неприятные происшествия. Один из гостей Клавдия, Тит Виний, состоявший в преторском сане, был заподозрен


428



в краже золотой чаши; на следующий день он был снова приглашен, но на этот раз перед ним поставили глиняную чашу.

Август обращался со своими гостями очень приветливо и по-дружески; часто он появлялся уже после начала пира и уходил, не дождавшись конца, причем требовал, чтобы никто не беспокоился. Хвалят также очаровательные пиры Тита. По словам Плиния Младшего, Домициан обыкновенно обедал один и являлся за стол своих гостей лишь для того, чтобы зорко наблюдать за их поведением и словами. Им скорее бросали кушанья, чем подавали, и хозяин скоро удалялся продолжать свои уединенные оргии. Траян восхищал всех больше всего своей любезностью. За его столом охотно разговаривали о разных возвышенных предметах; каждый свободно говорил, что ему вздумается, и император нередко принимал участие в общем разговоре. Дион Кассий рассказывает об одной мрачной шутке Домициана на пире, на котором присутствовали сенаторы и всадники. Зала была обтянута черным; слуги, также в черном, похожи были на привидения, кушанья подавались в черной посуде; около каждого из присутствующих лежала дощечка с его именем и стоял зажженный канделябр, как в могиле. Возвращаясь домой, каждый думал, что найдет смертный приговор; но их ждали вместо этого щедрые подарки.

Кушанья были очень скромны при Августе, приличны при Тиберии, изысканны на торжественных пирах Веспасиана и очень умеренны за его обыкновенным столом. Коммод проявлял необычайную расточительность; его преемник Пертинакс не подражал ему в этом, а Александр Север поставил себе за правило сокращать возможно более эту статью расхода.

На пиры являлись обыкновенно в тогах. Возможно, что магистраты, присутствуя за императорским столом, были облечены в знаки своего достоинства. Обычай, по которому военные появлялись во всем параде, начался, по-видимому, не ранее третьего века.

Мы имеем некоторые отрывочные сведения, касающиеся подробностей сервировки императорского стола. Марк Аврелий, чтобы добыть средства для войны, продал много разных драгоценностей, а именно: хрустальные и золотые чаши. Мы знаем также, что в его время скамьи, на которых возлежали за столом, были покрыты золотыми чехлами. Начиная с 16 г., императоры одни имели привилегию пользоваться за столом золотой посудой: Тиберий особым указом запретил ее употребление частным лицам. Белое с золотым, по-видимому, было отличительным признаком ливреи придворных служителей.

(Friedländer, Moeurs romains, d'Auguste aux Antonins, I, стр. 152—175; франц. перевод, изд. Ротшильда).

Придворный времен Клавдия

Spoiler (expand)

Вителлий, отец будущего императора, был человек знатный и богатый, начавший свою карьеру блестящими подвигами. Будучи правителем Сирии при очень затруднительных обстоятельствах, он заставил парфянского царя просить свидания с ним и склониться перед римскими орлами. Но с ним случилось то, что случалось со всеми выдающимися людьми этой эпохи: они оставались честными до тех пор, пока обязанности удерживали их в провинции, столичный же воздух портил их.

Вернувшись в Рим при Калигуле, который всерьез считал себя богом, Вителлий первый подал пример обоготворения императора. Он подходил к государю не иначе, как с покрывалом на голове, как подходят к богу, и падал перед ним ниц.

Его влияние увеличилось при Клавдии, при котором он стал чем-то вроде любимца; но за это ему пришлось платить полным раболепством. Клавдий находился в подчинении у своей жены и вольноотпущенников; Вителлий употребил все усилия, чтобы снискать расположение и вольноотпущенников, и жены императора. Он поместил золотые статуи Нарцисса и Палланта среди своих родовых ларов и совершал перед ними богослужение. Что касается Мессалины, то Вителлий добился того, что она в виде величайшей милости дала ему свою туфлю; эту туфлю он благоговейно хранил между туникой и тогой и время от времени вынимал ее и целовал. Впрочем, он оказывал императрице и более существенные услуги. Когда ей вздумалось погубить Валерия Азиатика, сады которого возбуждали в ней зависть, она обвинила его перед Клавдием и Вителлием, бывшими в тот год консулами. Эта странная сцена передана у Тацита (Анналы XI, 3); она производила бы впечатление превосходно написанной комедии, если бы только развязкой этой комедии не была смерть невинного человека. Азиатик защищался с такой энергией, что все присутствующие пришли в волнение; сама Мессалина принуждена была удалиться, чтобы скрыть свои слезы; она, впрочем, имела время, уходя, нагнуться к уху Вителлия и, плача, шепнуть ему, чтобы он не давал пощады обвиняемому. Когда очередь высказать свое суждение дошла до Вителлия, он рассыпался в похвалах Азиатику, напомнил об его общественных заслугах, растроганным голосом говорил о своей дружбе к нему, не оставил без внимания ни одного обстоятельства, которое могло бы внушить сострадание к обвиняемому, и в конце концов дал такое заключение, что Азиатику следует предоставить свободный выбор рода смерти. Клавдий также склонился на сторону этого милостивого решения, и несчастный Азиатик, напутствуемый симпатиями и состраданием всех, вскрыл себе вены.


430



Блестящее положение, которого добился Вителлий при дворе Клавдия, и которое он старался укрепить постоянной угодливостью, не лишено было также и опасности, и Вителлию нужно было много ловкости, чтобы избегать этих опасностей. Смерть Мессалины явилась одним из таких критических моментов, когда ему пришлось пустить в ход всю свою ловкость. Он находился в носилках Клавдия, в которых тот возвращался из Остии, узнав о дурном поведении своей жены. Положение было очень трудное. Император, казалось, колебался: то он поддавался нежности при воспоминании о своих детях, то вдруг закипал гневом на жену; но все знали, что вспышки его гнева непродолжительны и что одно слово Мессалины может изменить настроение императора. Таким образом, было одинаково опасно и обвинять ее, и защищать. Вителлий сохранял благоразумную сдержанность. Он имел вид человека, ничего не знающего о том, что происходит. А если приходилось говорить, он ограничивался восклицаниями: «Какое преступление! Какой грех!» «Напрасно, — говорит Тацит, — Нарцисс принуждал его разъяснить свое загадочное поведение и ясно высказать, что он думает; он ничего не мог добиться от Вителлия, кроме двусмысленных ответов, которые можно было истолковать как угодно». Прежде чем принять чью-нибудь сторону, Вителлий выжидал, чтобы положение выяснилось, и чтобы гибель Мессалины стала очевидной; но раз он в этом уверился, он уже перестал ее щадить. Вителлий первый примкнул к заступившей ее место Агриппине и без всяких колебаний помогал ей освободиться от друзей и креатур прежней императрицы.

Но кто мог поверить, что этот человек, столь услужливый и преданный, готовый на все, употребивший столько стараний, чтобы заслужить милости императора, не останавливавшийся ни перед чем, чтобы их сохранить, что этот человек не мог избежать доносов. Его обвинили в стремлении захватить императорскую власть, и Клавдий оказался столь недоверчивым, что, не вмешайся в это дело Агриппина, он не задумался бы убить своего лучшего друга.

Вителлий один раз был цензором и три раза консулом, и, когда он умер, сенат постановил оказать ему чрезвычайные почести. На форуме была поставлена статуя Вителлия со следующей подписью: «Он был непоколебимо предан императору». Действительно, в течение его долгой придворной карьеры государи и их любимцы менялись не раз, и лишь преданность Вителлия к каждому из них оставалась неизменной.

(Буассье Г. Оппозиция при. цезарях. СПб., 1993).

Нерон-актер

Spoiler (expand)

Нерон, переходивший от преступления к преступлению, от одного безумия к другому, всецело был поглощен своими химерами притязательного артиста. Колоссальное самолюбие возбуждало в нем ненасытную жажду к славе; его зависть ко всем тем, кто обращал на себя внимание публики, доходила до неистовства: успех на каком бы то ни было поприще был в его глазах государственным преступлением. Утверждают, будто бы он хотел запретить продажу произведений Лукана [1]. Он добивался небывалой знаменитости; в его голове зарождались грандиозные проекты: прорытие коринфского перешейка, проведение канала от Бай до самой Остии [2], открытие истоков Нила.

Путешествие в Грецию было его давнишней мечтой не потому, что у него было серьезное желание увидеть шедевры несравненного греческого искусства, но вследствие странного честолюбия, которое побуждало его выступить на состязаниях, устраиваемых в разных городах, и получить там призы. Таких состязаний в те времена было бесчисленное множество, так как устройство подобных игр являлось обычной формой проявления щедрости у греков: всякий мало-мальски богатый гражданин видел в этом самое верное средство обессмертить свое имя. Благородные упражнения, которые так много способствовали развитию силы и красоты древней расы и служили школой греческого искусства, теперь превратились в способ наживы ремесленников, которые сделали себе специальность, бегая на agones и получая там победные венки. Вместо порядочных и прекрасных граждан здесь теперь выступали безобразные и ни на что не годные чудовища, или же люди, создавшие себе из этого выгодное ремесло. И такие-то призы, выставлявшиеся победителями напоказ вроде теперешних орденов, не давали спать тщеславному Цезарю; он уже видел себя с триумфом въезжающим в Рим в качестве «периодоника» (титул чрезвычайно редкий, который давался победителю в целом цикле торжественных игр) [3].


__________

[1] В конце концов этот поэт погиб в очень молодых летах, приговоренный Нероном к смертной казни за участие в заговоре Пизона. — Ред.

[2] От Бай, приморского города в Кампании, до Остии — гавани при устье Тибра расстояние верст в 200. — Ред.

[3] В этих играх римская аристократия унижала свое достоинство вместе с императором: «Мужчины и женщины не только из сословия всадников, но и из сенаторского выступали на сцене, в цирке, в амфитеатре, подобно людям самого низкого звания. Многие публично играли на флейте, плясали, участвовали в трагедиях и комедиях, играли на лире, руководили хорами, травили зверей и бились как гладиаторы, — одни охотно, другие против воли. Можно было видеть тогда представителей самых знатных фамилий — Фуриев, Фабиев, Порциев, Валериев и др., трофеи и храмы которых красуются в городе, как они на глазах у публики предаются упражнениям, из которых некоторые не обратили бы ничьего внимания, если бы их проделывал кто-нибудь другой». (Дион Кассий, LXI, 17).


432



До полного безумия доходила его мания выступать в качестве певца. Одной из причин гибели Тразея было то, что он не совершил жертвоприношения «небесному голосу» императора. Перед парфянским царем, своим гостем, Нерон пожелал похвастаться своим талантом возницы. Ставились лирические драмы, в которых он играл главную роль, а остальные боги, богини, герои и героини были загримированы под него и его любимую женщину. Одна из последних его затей заключалась в том, чтобы выступить в театре совершенно нагим в виде Геракла, убивающего льва в своих мощных объятиях или же одним ударом палицы; подходящий для этой цели лев был уже, говорят, найден и выдрессирован, но император как раз в это время умер. Покинуть свое место в то время, когда он пел, было таким большим преступлением, что это решались делать лишь украдкой, принимая самые смешные предосторожности. При состязаниях Нерон чернил своих соперников, всячески старался их смутить, и несчастные пели фальшиво, лишь бы избежать опасности подвергнуться сравнению с царственным певцом. Судьи ободряли его, хвалили его робость. Если это странное зрелище вызывало краску стыда или печаль на чьем-нибудь лице, Нерон заявлял, что среди судей есть люди, беспристрастию которых он не может доверять. В остальном он подчинялся правилам состязания, как школьник, дрожал перед агонотетами и мастигофорами [1] и платил, чтобы его не били, в случае если он ошибется. Если он делал какой-нибудь промах, за который его следовало исключить из состязания, — он бледнел; нужно было ему шепнуть, что это осталось незамеченным среди восторгов и рукоплесканий публики. Статуи победителей, удостоившихся раньше лаврового венка, разбивались, чтобы не вызвать в нем приступов необузданной зависти. На бегах остальные участники употребляли все усилия, чтобы он пришел первым, даже если ему случалось упасть с колесницы; впрочем, иногда он сам поддавался нарочно, чтобы все были уверены, что он состязается честно. В Италии его унижало то, что своими успехами он обязан лишь шайке повсюду следовавших за ним клакеров, которые были старательно подобраны и получали большие деньги. Римляне становились ему невыносимы, он считал их грубыми мужиками и говорил, что уважающий себя артист может считаться только с греками.

Столь желанный отъезд состоялся, наконец, в ноябре 66 г.; в Рим Нерон вернулся лишь к концу 67 г. Никогда он не играл так много: для него нарочно устроили так, чтобы все игры произошли в один год; все города посылали ему призы местных состязаний;


__________

[1] Агонеты — судьи при состязании, мастигофоры — стражи, вооруженные плетками, которыми они били в случае нарушения правил, установленных при состязании. — Ред.

433



беспрестанно к нему являлись депутации, просившие его спеть в том или другом городе. Этот большой ребенок, с невероятной наивностью не замечавший лести, (а может быть, в душе смеявшийся над ней), был вне себя от восторга. «Греки одни умеют слушать, — говорил он, — только греки достойны меня и моих стараний». Он осыпал их привилегиями, провозгласил свободу Греции на Истмийских играх, щедро платил оракулам, дававшим ему благоприятные предсказания, и упразднял те из них, которые пришлись ему не по вкусу. Говорят, он даже велел задушить одного певца, который не сдержал своего голоса, когда это нужно было, чтобы не заглушать голоса его — Нерона... Многие краснели при мысли, что Греция опозорена этой бесстыдной комедией. Впрочем, некоторые города сохранили свое достоинство: злодей не посмел явиться в Афины, — его туда не пригласили.

Возвращение вполне соответствовало всему путешествию. В каждом городе ему воздавали почести как триумфатору: для его въездов разламывались стены. В Риме по этому случаю были устроены неслыханные празднества. Нерон въехал на триумфальной колеснице Августа; рядом с ним сидел музыкант Диодор; на голове у императора был надет олимпийский венок; в правой руке он держал пифийский венок; перед ним несли остальные венки и надписи с обозначением его побед, имен побежденных им соперников и названий пьес, в которых он играл; за ним следовали клакеры. Для въезда Нерона была разрушена арка Большого цирка.

[Redkout]

Республиканец времен Нерона

Spoiler (expand)

Я предпочитаю Тразея Катону Младшему, которого он взял себе за образец; я считаю его лучшим представителем разумного стоицизма. Я не знаю, в чем можно бы упрекнуть этого героя, лишенного всякого самохвальства, кротость которого равнялась его твердости: он боялся, по его собственным словам, слишком сильно ненавидеть пороки, чтобы не возненавидеть людей; сохранял кроткое и благодушное спокойствие во время борьбы, в которой подвергалась опасности его жизнь; он никогда не подчинялся тому, с чем не могла примириться его совесть, но в то же время никогда не рисковал без


434



нужды своей жизнью, сохраняя ее для общественного блага; никогда не выступая с придирчивой и беспокойной оппозицией против власти и не стараясь подобно другим стоикам дерзостью снискать себе популярность, он умел однако не допускать сенат до несправедливых, жестоких или неприличных постановлений; он достигал этого не только подачей голоса, -но и самим молчаньем своим: уважение, которое он внушал к себе, было так велико, что вся империя обращала на него взоры и прислушивались не только к его словам, но, если можно так выразиться, и к его молчанью; самые отдаленные провинции обращали внимание на то, чего Тразей «не сделал». Сам Нерон был обезоружен таким спокойным мужеством и отдавал справедливость безукоризненной честности этого человека: Нерон сам говорил, что хотел быть другом его, и относился к Тразею с почтением вплоть до той минуты, когда вне себя от ужаса после убийства своей матери Агриппины, он не мог более выносить взгляда неподкупной совести и докучливой добродетели сенатора, который один не пожелал своим присутствием участвовать в оправдании матереубийства и во время чтения письма Нерона ушел из заседания сената.

Смерть Тразея, описание которой у Тацита (Анналы XVI, 34—35) нельзя читать без волнения, сколько бы раз ни повторялось это чтение, представляет собой самую прекрасную кончину, какую только мы знаем в древности. «Тразей находился в своих садах, куда под вечер и был послан к нему консульский квестор. Здесь он собрал многочисленный кружок выдающихся мужчин и женщин и разговаривал с ними, в особенности с философом Деметрием. Судя по выражению лица и по некоторым словам, произнесенным громче остальных, он беседовал о природе души и о расставании ее с телом, когда пришел Домиций Цецилиан, один из его близких друзей, и сообщил о приговоре сената. При этом известии поднялся всеобщий плач и рыдания. Тразей торопил своих друзей удалиться, чтобы не связывать неблагоразумно своей судьбы с его судьбой. Аррия хотела разделить участь своего мужа, но он заклинал ее сохранить жизнь и не лишать их дочь единственной поддержки, которая ей оставалась. После этого он направился к портику своего дома, куда вскоре явился и квестор. Тразей принял его почти радостно, так как узнал от квестора, что его зять Гельвидий отделался лишь изгнанием из Италии. Когда ему было передано постановление сената, он позвал Гельвидия и Деметрия в свою комнату и подставил сразу обе руки для вскрытия вен. Тотчас брызнула кровь, он свалился на пол и, попросив квестора приблизиться, сказал: «Совершим это возлияние Юпитеру-Освободителю. Смотри, молодой человек! Да отвратят боги это дурное предзнаменование! Но ты живешь в такое время, когда следует закалить свою душу примерами твердости».

(С. Martha, Les Moralistes de Г empire remain, стр. 117— 118; 2-ое изд. Hachette).

Император Антонин по Марку Аврелию

Spoiler (expand)

Вот черты, которыми отличался мой отец [1]: кротость и непреклонная твердость в решениях, принятых по зрелому обсуждению; презрение к славе и мнимым почестям, любовь к труду и настойчивость; готовность выслушивать тех, кто имеет в виду общую пользу, беспристрастная оценка каждого по его заслугам...

При обсуждении дел он тщательно исследовал их, с упорством, не поддаваясь предвзятым мнениям... Он обдумывал все возможные последствия своих мероприятий, а небольшие нововведения подготавливал без шума. Всякие приветствия, всякая лесть по отношению к нему были устранены...

Он не льстил народу, не искал популярности, не угождал черни:

во всем был строг и тверд, но не груб, и не любил новшеств... Всякий сказал бы, что это многоопытный, зрелый человек, недоступный лести и способный руководить своими и общественными делами... Он всегда без зависти уступал людям, выдававшимся своими способностями, и содействовал тому, чтобы их заслуги вознаграждались по достоинству.

Всегда поступая согласно с заветами предков, он не выставлял напоказ своей верности старине. В нем не было ни изменчивости, ни непостоянства: он привязывался к месту и к вещам.

После сильных приступов головной боли он быстро возвращался к обычным делам, бодрый и внимательный. У него было мало тайн, да и те касались лишь государственных дел... Он отличался благоразумием и умеренностью, в своих поступках руководствовался всегда требованием долга, а не стремлением к славе... В нем не было ни жестокости, ни неприступности, ни резкости; всякую вещь он разбирал и обдумывал, как на досуге, не торопясь, по порядку, с энергией и последовательностью...

Благодарю богов, что я жил под властью такого правителя и отца, который удалял от меня всякое ослепление властью, который дал мне возможность уразуметь, что, и живя во дворце, можно обойтись без телохранителей, роскошных одежд, факелов, статуй и всякой другой помпы, что можно жить совсем как частный человек, не утрачивая достоинства и энергии, необходимых для того, чтобы властно свершить общественный долг...

Во всем поступай, как ученик Антонина, — говорит далее сам себе Марк Аврелий. Помни его ревностное следование разуму, его постоянное ровное и спокойное отношение ко всему, его благочестие, обходительность, мягкость, отсутствие в нем всякого тщеславия, его


__________

[1] Император Марк Аврелий был усыновлен Антонином. — Ред.


436



старание понять сущность всякого дела. Помни, что он не оставлял дела, не изучив его самым тщательным образом и не обдумав его вполне ясно. Он безответно сносил несправедливые нападки на себя; никогда не спешил, не принимал доносов; внимательно относился к поступкам и поведению людей... Помни, как любил он труд, как велика была его терпеливость. Помни его постоянство в привязанности; помни, как милостиво встречал он противоречия своим мнениям, и радовался, если кто высказывался правильнее его... Не забывай об этом, и ты встретишь последний свой час с такой же спокойной совестью, как и он.

(Марк Аврелий, К самому себе, кн. I, 16—17; кн. VI, 20).

Коммод-гладиатор

Spoiler (expand)

Коммод никогда не правил колесницей при народе, за исключением разве безлунных ночей; несмотря на все его желание публично похвастать своим искусством, он стыдился показываться за таким делом; зато в частной жизни он постоянно занимался этим упражнением, одеваясь в зеленый костюм. Он сражался у себя во дворце подобно гладиаторам и проливал там кровь; иногда, с бритвой в руках, под предлогом стрижки волос, он отрезал у одних нос, у других ухо или какой-нибудь другой член; он любил показываться с мечом в руках, обрызганный человеческой кровью. Перед приходом в амфитеатр он надевал тунику с рукавами из белого шелка, отделанную золотом; а когда он входил туда, он надевал пурпурную тунику, такую же хламиду, по греческому обычаю, золотую корону с индийскими камнями и брал в руки жезл, подобно Меркурию. На улице перед ним всегда носили львиную шкуру и палицу; во время игр их клали в амфитеатр на раззолоченной эстраде независимо от того, присутствовал ли сам Коммод или нет. Сам он ходил в костюме Меркурия и, сняв с себя лишнюю одежду, принимался за дело в одной тунике без обуви.

В первый день он один убил сто медведей, стреляя в них из лука с высоты галереи, окружавшей арену. Утомляясь, он пил при этом сладкое холодное вино из чаши, имевшей форму булавы; вино это подавала ему женщина; и в это время народ и мы (сенаторы) приветствовали его кликами, как во время пиршеств. В последующие дни он спускался на арену и убивал сначала всех зверей, которых показывали ему, причем некоторые из них были в клетках; потом он заколол тигра, гиппопотама и слона. Позавтракав, он выступил в качестве гладиатора. Его противником был гимнаст или гладиатор, вооруженный палицей, и избранный или самим Коммодом, или, по его предложению, народом. Ежедневно ему выплачивали 250000 драхм жало-


437



ванья. Рядом с ним, во время боя, находились Эмилий Лет, префект претория, и Эклект, его спальник, которых коммод обнимал после этой пародии на бой и после победы в том же самом костюме, не снимая шлема. После этого он уступал место другим гладиаторам. В первый день он лично сводил их попарно, сидя на позолоченном троне с золоченой тростью в руках; затем он возвращался на свое обычное место и присутствовал при дальнейшем ходе боя.

Игры эти продолжались четырнадцать дней. Когда император принимал в них участие, сенаторы шли на них вместе с всадниками; один только старый Клавдий Помпеян никогда не являлся, предпочитая подвергнуться смерти, чем видеть сына Марка Аврелия дошедшим до такого унижения. Помимо обычных восклицаний, мы беспрерывно издавали и другие возгласы согласно приказу: «Ты мастер своего дела, ты первый, ты счастливейший из людей! Ты — победитель, ты будешь победителем всегда! Амазоний, ты — победитель!» Многие из народа не приходили на игры; некоторые, едва взглянув на них, уходили обратно, как вследствие стыда за то, что происходило тут, так и вследствие боязни: прошел слух, что Коммод собирается стрелять в зрителей. Слуху этому поверили, потому что однажды Коммод собрал всех калек и перебил их палицей.

Что касается сенаторов, то следующий поступок императора, казалось, предвещал нашу гибель. Убив страуса и отрубив ему голову, Коммод подошел к тому месту, где мы сидели, и, держа эту голову в левой руке, потрясая вместе с тем правой рукой, в которой был окровавленный меч, он не произнес ни одного слова, а только шевелил головой, открывая рот, как бы для того, чтобы показать нам, что он и с нами может поступить таким же образом. Некоторые при виде этого рассмеялись; они были бы немедленно убиты, если бы я не положил себе в рот листков лавра, сорванных с моего венца, и не посоветовал бы моим соседям сделать то же самое, чтобы непрерывным движением губ скрыть смех.

(Дион Кассий, LXXII, 17—21.)

Выражения радости сената по поводу смерти Коммода

Spoiler (expand)

Сенаторы очень шумно выражали свою радость по поводу смерти Коммода, Вот точные восклицания их: «Лишить врага отечества поче-


__________

[1] В нижеследующем отрывке историк воспроизводит подлинные выражения, в каких проявлялась ненависть сенаторов к Коммоду и радость их по поводу его смерти. — Ред.


438



стей, лишить почестей убийцу! Проволочь по земле убийцу! Растерзать в сполиарии [1] врага отечества, убийцу, гладиатора! Враг богов, палач сената, враг богов, убийца сената, враг богов, враг сената! В сполиарий его, гладиатора! В сполиарий бросить убийцу сената! Багром оттащить убийцу сената! Багром оттащить убийцу невинных! Враг, убийца, да, да! Багром оттащить того, кто не пощадил даже своих родных. Багром оттащить того, кто собирался убить тебя! [2] Ты делил с нами страх и опасности. На благо наше сохрани нам Пертинакса, о всеблагий и великий Юпитер! Слава верным преторианцам, слава когортам преторианским, слава римским войскам! Слава благочестию сената! По земле проволочь убийцу! Просим тебя, Август, пусть проволокут его! Внемли нам, Цезарь: вели отдать на растерзание львам доносчиков. Внемли, Цезарь: брось Сперата львам на растерзание. Слава победе римского народа, слава верным солдатам, слава верным преторианцам, слава когортам преторианским! Кругом всюду статуи врага, статуи убийцы, статуи гладиатора: долой их, эти статуи! Раз ты невредим, и мы находимся в безопасности; да, действительно, в совершенной безопасности. Мы теперь в безопасности: трепещите, доносчики! Вон доносчиков из сената, палками бить доносчиков! Львам на растерзание доносчиков, вели их исколотить палками! Уничтожить всякое воспоминание об убийце, долой статуи убийцы, гладиатора!.. Он был свирепее Домициана, нечестивее Нерона. Он поступал, как и те, пусть и с ним теперь так же поступят. Пусть сохранят в памяти имена невинных, просим тебя, Цезарь, отдать почести невинным... Он всех убивал, багром его тащить! Он не щадил ни пола, ни возраста, багром его за это! Он не пощадил даже своих родных — багром его тащить! Багром тащить того, кто грабил храмы, нарушал завещания, грабил живых! Мы служили его рабам. Он брал плату за право жизни и не исполнял своих обязательств, тащить его за это багром! Багром тащить того, кто продал сенат, у наследников отнимал наследство! Вон из сената шпионов, доносчиков, подстрекателей доносов, рабов! Ты вместе с нами переживал этот ужас, ты все знаешь, ты знаешь хороших и дурных. Ты все знаешь, так исправь же все, мы ведь за тебя боялись. Мы счастливы тем, что ты — император. Суди же убийцу, отбирая голоса! Мы просим твоего присутствия при этом. Невинные еще не погребены: проволочь по земле труп убийцы! Убийца вырывал мертвых из могилы: проволочь его собственный труп по земле!»

(Ламприд, Коммод, гл. 18—19).


__________

[1] Сполиарий — помещение, куда оттаскивали баграми убитых или раненных в амфитеатре гладиаторов.

[2] Обращение, очевидно, к новому императору — Пертинаксу.

Борьба преторианцев с народом при Максимиане

Spoiler (expand)

Когда сенат был в сборе, несколько преторианцев пришли туда, чтобы присутствовать при решении дела; они были невооружены, но в латах, сверху прикрытых плащами; остановились они при входе посреди толпы народа. Только двое или трое, любопытствуя получше расслышать решения сената, придвинулись несколько вперед, так что зашли за жертвенник богини Победы. Тогда один консуляр, по имени Галликан, и бывший претор Меценат, вынув кинжалы из-под своих тог, убили этих солдат, ничего не ожидавших и спокойно стоявших на месте с руками, спрятанными под плащами. Трупы убитых остались лежать у жертвенников. При виде этого, остальные солдаты, пораженные таким зрелищем и испугавшись огромной толпы, в которой они были безоружны, бросились бежать. А Галликан, выбежав из здания сената и бросившись в толпу, стал показывать свой кинжал и окровавленные руки, призывая народ к оружию против врагов сената и римлян, против друзей и союзников Максимина. Народ на слово поверил Галликану и стал швырять камнями в солдат. Несколько человек было ранено, а остальные убежали в лагерь, заперли ворота, и, вооружившись, стали охранять лагерный вал. Раз уже начав такое дело, Галликан поднял в Риме гибельную гражданскую войну. Он подстрекнул толпу взломать общественные склады оружия, хранившегося больше для парадов, чем для сражений. А когда этого оружия не хватило, народ стал растаскивать всякое вооружение в домах и мастерских; расходившийся народ, за недостатком оружия, хватал все, чем можно было сражаться. Вооружившись таким образом, весь народ отправился штурмовать лагерь преторианцев. Последние, вследствие своей опытности, отбили нападение при помощи пик и стрел; встретив такое сопротивление, народ, потеряв много раненых, к вечеру решил вернуться в город. Но солдаты, подметив, что народ уходит в беспорядке и без всяких мер предосторожности в расчете на то, что преторианцы не посмеют напасть на такую громадную толпу, отворили вдруг ворота лагеря, бросились и перебили многих гладиаторов, а римляне, в бегстве, сами давили друг друга. Однако и солдаты не слишком далеко преследовали их, боясь отходить на большое расстояние от лагеря.

Все это еще больше разгневало сенат и народ... Каждый день штурмовали лагерь и теряли при этом много народу... После нескольких бесплодных нападений, решено было перекопать все источники, снабжавшие лагерь водой, чтобы заставить солдат сдаться


__________

[1] Максимин был провозглашен императором солдатами в 235 г. после смерти Александра Севера. Но через несколько лет он своей жестокостью вызвал возмущение сената и римского народа, которые и изгнали его. — Ред.


440



вследствие недостатка воды... Почувствовав такую опасность, солдаты, растворив ворота, бросились на народ. Произошло сражение, народ обратился в бегство, а солдаты, преследуя его, дошли до самого города. Побежденный народ стал влезать на крыши домов и оттуда бросать на солдат камни и разные черепки. Солдаты, не осмелившись проникнуть внутрь домов, незнакомых им, подожгли двери и пороги. Вследствие тесноты построек, в большинстве случаев деревянных, огонь быстро охватил значительную часть города. Много народу погибло в домах. Во время беспорядка, возникшего вследствие пожара, разграблены были целые состояния богатых людей соединенными усилиями солдат и приставшей к ним городской черни.

(Геродиан, VII, 11—12).

Подавление мятежа в Риме

Spoiler (expand)

В то время (в 355 г. по Р. X.) в Риме префектом был Леонтий, обладавший многими качествами почтенного судьи: он был всем доступен, в высшей степени справедлив при разборе дел, и в сущности снисходителен, хотя и казался иногда чересчур суровым в своем стремлении поддержать авторитет власти. Против него то и поднялось возмущение, поводом к которому послужило самое обыденное и пустое обстоятельство. Леонтий приказал арестовать возницу Филорома; народ вступился в это дело и взбунтовался, рассчитывая застращать префекта. Но последний остался тверд и непоколебим; он приказал своим прислужникам арестовать нескольких бунтовщиков, наказать их палочными ударами и отправить в ссылку: и при этом никто не осмелился выразить свой протест ни словом, ни делом. Несколько дней спустя народ, привычный к мятежу, собрался на сходку в окрестностях Септизониума [1], под предлогом недостатка вина... Префект смело отправился туда. Вся его свита, и гражданские чиновники, и военные, умоляли его не ходить к дерзкой и враждебно настроенной толпе, которая еще не забыла недавнего своего недоразумения с префектом. Но Леонтий не поддался страху и прямо отправился на сходку, не обратив внимания на то, что некоторые из свиты не пошли за ним, вследствие того, что он так опрометчиво подвергал себя опасности. Сидя на колеснице, он в высшей степени спокойно и строго глядел прямо в лицо бунтарям; он также хладнокровно выслушивал и брань, направленную против него. Потом, заметив в толпе какого-то человека, высокого роста, атлетического телосложения, с рыжими волосами, Леонтий спросил


__________

[1] Здание на Палатине — Ред.


441



его, не он ли Петр Вальвомер. Тот нахальным тоном дает утвердительный ответ. Так как он давно уже был известен префекту как зачинщик всяких возмущений, то Леонтий велит повесить его со связанными на спине руками, несмотря на протест толпы. Арестованный начинает звать на помощь своих товарищей, но толпа, видя как исполняется приказание, разбегается в разные стороны по городским улицам, и таким образом опаснейший руководитель толпы поплатился своими боками без всякого протеста с какой бы то ни было стороны, точно все дело происходило при закрытых дверях.

(Аммиан Марцеллин, XV, 7).

Обязанности хорошего правителя по императору Юлиану

Spoiler (expand)

Его первая обязанность — благочестие, уважение к культу богов; затем — набожное отношение и нежные чувства к родителям, живым или умершим, расположение к братьям, почтение к семейным богам, мягкость, ласковость по отношению к слугам и чужеземцам.

Желая нравиться своим, он в то же время справедливо заботится об интересах всех. Он любит богатство, — не то, которое измеряется количеством золота и серебра, но то, которое представляет собой истинная доброта в отношениях к друзьям и благоволение, чуждое лести. Стойкий и храбрый по природе, он не любит войны и ненавидит гражданские смуты. А если случатся эти несчастья, по воле судьбы или по злобе людской, он мужественно их переносит, мощно отражает их, преследуя свою цель до конца и не прекращая борьбы, пока не укротит всех врагов. Когда его оружие одержало победу, он снимает с себя губительный меч и убийство того, кто уже не сопротивляется, считает преступлением. Друг труда, одаренный великой душою, он присоединяется к работе других, не страшится принять самое широкое участие в ней и разделяет с ними награду за опасности не потому, что его заботило и радовало обладание большим количеством золота и серебра, чем у других, или большим числом увеселительных дворцов, а потому что он всем хочет делать добро и простирать свои милости на всех, кто нуждается в них.

Он заботится о гражданах, как пастух заботится о стаде, чтобы оно было цветущим и сильным, выбирая для этого самые обильные и спокойные пастбища. Он не спускает глаз с собак, приучая их к смелости, силе, мягкости, видя в них породистых собак, бдительных хранителей его овец, товарищей по предприятиям, защитников народа, а не расхитителей его стада, не волков, не выродившихся собак, которые, забывая свою природу и свое воспитание, становятся, вместо спасителей и покровителей, великим бедствием для стада.


442



Он не допускает, чтобы они спали, ленились и были негодны к борьбе: такие хранители сами нуждались бы в охране; но он не хочет также, чтобы они восставали против своих начальников. Он знает, что для победы на войне прежде всего нужна дисциплина. Он приучает своих солдат переносить все труды, быть стойкими и твердыми, — в том убеждении, что нечего ждать от защитника, который бежит от труда и не справляется с усталостью. Добиваясь этого, он не ограничится одними увещаниями, восхвалением от всего сердца хороших солдат, наградами или непреклонно строгими наказаниями, действуя убеждением или принуждением. Он начнет прежде всего с того, что сам явится таким, каким он хочет видеть других, сам будет воздерживаться от всякого наслаждения, не будет стремиться ни к большому, ни к малому богатству, не будет грабить своих подданных, предаваться сну и лени...

Его спасительное и благодетельное влияние в государстве будет состоять не только в отражении внешних опасностей, не только в борьбе с соседними варварами; подавляя смуты, исправляя дурные нравы, преследуя роскошь и разврат, он принесет лекарство от самых великих бедствий. Будучи в состоянии устранить насилие, беззакония, несправедливость, корыстолюбие и их последствия — раздоры и смуты, он не допустит их появления, а если они уже проявились, постарается уничтожить их, с корнем вырвать из своего государства. Он с таким же вниманием будет следить за гражданином, преступающим закон, как за врагом, вступающим на укрепления. Ревнивый хранитель законов, он будет при случае лучшим законодателем, и никогда, ни под каким предлогом он не введет в число установленных законов закона лживого, неправильного, незаконнорожденного. Он будет заботиться только о праве и справедливости, и ни родственники, ни союзники, ни друзья не получат от него ни малейшей милости в ущерб справедливости...

Если он издает уголовный закон, он устранит из наказаний суровость и жестокость, поручив применение их людям мудрым, которые являли в трибунах в течение всей своей жизни блестящее доказательство своей справедливости, и которые не станут под влиянием минуты, после короткого обсуждения, или даже совсем без обсуждения класть черный шар против гражданина. Что касается его самого, то у него не должно быть ни меча в руке, чтобы поразить гражданина, хотя бы он совершил ужаснейшее из преступлений, ни копья в сердце; он должен быть подобен царю богов, от которого проистекают все блага, и который не производит никакого зла...

Он должен распределять должности сообразно природным или приобретенным наклонностям каждого: человеку смелому, предприимчивому, великодушному и благоразумному он дает военные занятия; человеку справедливому, мягкому, человеколюбивому и легко доступному состраданию — управление гражданскими делами;


443



наконец, тому, кто соединяет в себе и те, и другие черты, он предоставит больше чести и власти, чем всякому другому, вручив ему — с не меньшей справедливостью, чем мудростью — суд над преступлениями, за которым следует законное наказание преступника в интересах угнетенных...

Всех этих должностных лиц он выберет не случайно; он не захочет быть менее искусным ценителем, чем оценщики драгоценных камней...

Зная хитрость людей, которые часто лгут под маской добродетели, он не дает ввести себя в заблуждение. Но раз он остановился на ком-либо в своем выборе и окружил себя наиболее честными людьми, он может положиться на них при назначении низших чиновников.

Что касается народа, он не потерпит ни того, чтобы горожане бесчинствовали, ни того, чтобы они терпели недостаток в необходимом; он будет заботиться о том, чтобы сельские жители, живущие обработкой земли, приносили своим хранителям и защитникам пищу и приличную одежду. Тогда все, с презрением относясь к роскошным дворцам, великолепным и разорительным праздникам, будут жить в глубоком мире, в надежном убежище от нападения внешнего или внутреннего врага.

Как доброго гения, будут любить они виновника их благополучия, благословлять Небо за дарование его им, и их искренние пожелания будут призывать на него всякий успех. Боги, в свою очередь, услышат их моления и, даруя ему прежде всего небесные дары, не лишат его и человеческих благ.

Наконец, когда рок допустит болезням одолеть его, они примут его в свой сонм на свои торжества и распространят его славу среди всех смертных.

(Юлиан, Второй панегирик Констанцию, 27—32).

Обряд апофеоза императора

Spoiler (expand)

У римлян существует обычай торжественного причисления императоров к сонму богов. Обряд этот называется у них апофеозом. Это — праздник, соединенный с трауром. Тело усопшего погребают с большой торжественностью согласно людскому обычаю. Делают из воска изображение покойника, по возможности похожее на него, и кладут его при входе во дворец на высоком ложе из слоновой кости, подложив золотую подстилку. Изображение делается бледное, как будто почивший еще болен. Днем, с правой стороны ложа располагаются сенаторы в траурной одежде; с левой стороны — благородные женщины и девушки, одетые в простые белые платья, без всяких золотых украшений. Все это делается в течение семи дней. Входят


444



врачи и, приближаясь каждый раз к ложу, долго всматриваются в больного и заявляют каждый раз, что ему хуже. Наконец, заявляют, что он умер. Тогда знатнейшие из всаднического сословия и молодые сенаторы, подняв ложе, несут его по Священной дороге на старый форум. По обе стороны ложа сооружают помосты, на которых располагаются — с одной стороны знатные юноши, а с другой девушки, и поют поочередно гимны и хвалебные песнопения в честь умершего. После этого относят ложе за город на Марсово поле. Посреди площади сооружают четырехугольный павильон; внутри его наполняют горючими веществами, а снаружи украшают золотыми тканями, слоновой костью, картинами. Над этим павильоном сооружают другой, похожий на первый по устройству и по украшениям, но поменьше размером и с открытыми дверями. Над вторым сооружают третий, потом четвертый, еще меньшего размера, и ряд других — все меньшей величины. Сооружение это очень напоминает по виду башни, устраиваемые у входа в гавань и называющиеся маяками. Во второй павильон помещают ложе и обкладывают его кругом пахучими травами, всевозможными плодами, так как нет ни одного племени, ни одного города, ни одного частного лица, сколько-нибудь выдающегося, которые не прислали бы с удовольствием эти последние дары в честь государя. Когда все помещение заполнится ароматическими веществами, около него начинается конское ристание. Вся конница, соблюдая известный ритм, скачет в определенном порядке взад и вперед; соблюдая такой же порядок, за нею движутся колесницы, с парадно одетыми возницами, везя изображения славных императоров и полководцев римских. По окончании всего этого, преемник усопшего императора подносит к павильону факел, остальные в разных местах тоже поджигают. Все быстро охватывается пламенем. Тогда с последнего, самого маленького павильона пускают орла, который поднимается ввысь посреди дыма и пламени, унося в небеса душу императора (таково поверие народа). И с этих пор усопшего считают в сонме богов.

(Геродиан, IV, 2).

Глава XIII. Войско

Связь между военными и политическими учреждениями в римской республике

Spoiler (expand)

В течение всей славной поры существования древних народов, войско было в то же время и гражданской общиной. Один и тот же человек был и солдатом, и гражданином; никто не думал делать из военной службы ремесло. Сама разница между обязанностями гражданина и обязанностями воина, между управлением в мирное время и командованием во время войны едва намечалась. Сражались точь-в-точь так же, как и подавали голоса: в бою стояли в том же порядке, в каком и на народных собраниях. Одни и те же люди облечены были властью в государстве и в войске. Магистратура и военное командование представляли собой одно и то же. Цари и консулы были военачальниками так же, как правителями и судьями.

Возьмите римское общество в первые века его существования: войско было устроено тогда совершенно так же, как и это общество, один и тот же организм действовал и в жизни гражданской, и в жизни военной. В эту эпоху господствовали патриции: эта каста на все накладывала свои правила, свою религию, свой дух. Патрицианская община представляла собой совокупность нескольких сот патриархальных родов или gentes, которые еще раньше сгруппировались в курии и трибы. Каждая из этих групп, даже после того как вошла в состав общины, представляла собой отдельное тело:


446



каждая имела своею главу, который назывался pater или сиriо; каждая имела свои маленькие собрания, свои религиозные праздники, свои алтари, свой суд. Все эти отдельные тела, соединившись в своего рода федерацию, составляли гражданскую общину. Соединение их глав или patres составило сенат; соединение родов в полном составе образовало куриатные комиции; царь был верховным главой этой конфедерации.

Такой организации, в одно и то же время политической и религиозной, соответствовала совершенно подобная ей организация военная. Как гражданская община делилась на три трибы и на тридцать курий, так и войско делилось на три корпуса и тридцать отрядов, носивших те же названия. Каждый человек занимал одно и то же место и в бою, и в гражданской общине. Подобно тому, как в комициях тою времени подача голосов происходила по родам и по куриям, точно так же по родам и по куриям строилось войско, чтобы идти в сражение. Каждая из этих групп сохраняла свое единство как на войне, так и в жизни гражданской и политической. Войско было собранием не отдельных лиц, распределенных на отряды случайно или по каким-нибудь особым, чисто военным правилам, но маленьких тел, организованных заранее по тем принципам, которые легли в основу устройства гражданской общины.

Когда начиналась война, то вот как, по всей вероятности, происходило дело. По призыву царя, каждая gens являлась вооруженная из того округа, который она занимала на территории общины. Различные gentes, принадлежавшие к одной и той же курии, соединялись вместе; точно так же соединялись курии одной и той же трибы; наконец, все три трибы составляли легион, единственный легион того времени. Конница устраивалась точно таким же образом. Каждая gens доставляла одного всадника; десять всадников одной я той же курии составляли маленький отряд, называвшийся deciiria, а десять декурий образовывали сотню (centuria). Три центурии всадников соответствовали трем трибам и носили одинаковые с ними названия.

Начальство в войске было то же, что и в гражданской общине. В каждой группе военное начальство принадлежало тому же человеку, который был гражданским и религиозным главой. Gens шла под командой своего pater'а, курия — своего куриона, триба — своего трибуна. Царь — верховный глава гражданской общины, был верховным вождем и войска.

Это войско древнейших времен представляло собой точный слепок государства. Каждый гражданин был воином, и среди воинов были только граждане. Можно быть почти уверенным, что плебеи, которые не принадлежали еще к гражданской общине и не имели никаких гражданских и политических прав, не входили также и в состав войска, по крайней мере его регулярных отрядов; но клиенты,


447



которых в это время не надо смешивать с плебеями, и которые были наделены гражданскими и политическими правами, участвовали в войне так же, как и в комициях...

Действительные перевороты происходят медленно. Тот же переворот, который привел к падению патрициата, начался еще при последних царях и закончился лишь по истечение двух веков. Первым актом этого переворота является военная реформа.

Известно, что Сервий Туллий * учредил классы и центурии. Оба эти слова являются военными терминами. Классы представляли собой не что иное, как отряды пехоты, отличавшиеся друг от друга главным образом вооружением. Их было пять; над классами стояла конница, ниже их — несколько отрядов легкой пехоты, очень плохо вооруженной. Каждый класс занимал свое определенное место в бою, каждая центурия имела свое знамя. В класс зачислялись молодые люди, достигшие того возраста, когда они становились способными носить оружие: в него поступали с семнадцати лет и выходили шестидесяти. Каждый класс разделялся на две группы по возрасту; более молодые составляли действующую армию, более пожилые — резерв, предназначенный для защиты города.

Сервий таким образом лишь уничтожил древние кадры войска и заменил их новыми. Вместо триб, курий и gentes, воины стали делиться на полки и отряды. На первый взгляд это было лишь преобразованием военного строя, но последствия его скоро сказались и на строе политическом.

Действительно, начиная с этого времени, патриций уже более не господствовал в войске на том же основании, на каком он господствовал в своей gens или в своей курии. Он не собирал уже более вокруг себя своих клиентов, чтобы вести их в бой, как он их вел для подачи голоса в куриатные комиции. Само собой разумеется, что вождями классов и центурий делались не по рождению. Таким образом патриции потеряли свою военную власть. А вследствие этого изменилась сама природа войска, его устройство, дух и даже привычки. Положение в войске уже определялось теперь не рождением, а богатством. Всякий землевладелец участвовал в войне. Известный размер имущества обусловливал зачисление в конницу; другими размерами определялось поступление в тот или иной класс пехоты. 'Имевшие всего лишь каких-нибудь несколько тысяч ассов зачислялись вне классов в отряд легковооруженных (.velites). Наконец, те, у кого совсем ничего не было, так называемые proletarii, не входили вовсе в состав войска.

Такая связь между размерами имущества и военной службой кажется нам теперь странной; она совершенно противоречит совре-


__________

* Середина VI в. до н. э. См.: Тит Ливий, I, 43—45.


448



менным понятиям и привычкам. Но она, без сомнения, вполне соответствовала понятиям древних, так как мы ее находим во всех гражданских общинах Греции и Италии. В истории каждой из них был период, когда класс богатых людей, или, точнее, класс землевладельцев, один нес тяжесть военной службы. Это зависело, может быть, от того, что отечество было для древних не отвлеченным существом и идеальным понятием, а совокупностью вполне реальных и жизненных частных интересов; поэтому казалось вполне естественным, чтобы участие в военной повинности каждого человека соответствовало степени и количеству его интересов, связанных с общиной.

Реформа Сервия была делом царя, враждебно относившегося к патрициям. Полвека спустя, в 510 г., патриции взяли верх, изгнали Тарквиния Гордого и уничтожили царскую власть. Казалось бы, что после этого они могли уничтожить неблагоприятное для них военное устройство, восстановив древнее патрицианское войско. Но, без сомнения, отнять оружие у тех, кто им уже владел, было не так легко, а может быть, патриции не осмелились расстраивать войско ввиду многочисленных врагов, окружавших Рим. Как бы то ни было, патриции оставили нетронутой организацию классов и центурий.

С этих пор установилось противоречие между природой государства и войском. Государство, как понимали его патриции, представляло собой совокупность патрицианских gentes с исключительно патрицианским сенатом, с патрицианскими консулами и авгурами, наконец, с народным собранием, в котором патриции имели исключительное преобладание. Войско же, наоборот, являлось совокупностью отрядов, на которые люди распределялись по их имущественному положению без различия касты и независимо от их происхождения. Этим несогласием военных учреждений с учреждениями политическими и объясняется, почему владычество патрициев оказалось довольно кратковременным.

Войско, чувствуя свою силу, тотчас же стало предъявлять известные требования, которым сразу же пришлось уступить. Войско стали созывать не только для того, чтобы вести его на войну, но и для того, чтобы совещаться с ним. Его собирали на Марсовом поле, что и послужило началом народного собрания по центуриям (comitia centuriata). Собрание это представляло собой не что иное, как войско. Это видно уже из того, что центуриатные комиции созывались военной трубой; они собирались на обычном месте военных упражнений вне города, так как по закону вооруженный отряд не мог собираться в стенах Рима. Каждый являлся с оружием, как будто бы дело шло о походе; стояли не вразброд и кое-как, но в боевом строю, по когортам и центуриям: каждая центурия имела во главе центуриона и свое знамя. Наконец, граждане старше 60-ти лет не участвовали в этих комициях, также как и в войске. Это войско выбирало себе


449



вождей, которые были в то же время и магистратами гражданской общины; оно же голосовало и законы.

Как могло при этих условиях сохраниться господство патрициев? Община и войско были построены по двум совершенно различным схемам. Учреждения общины стояли в противоречии с учреждениями войска. Напрасно патриции принимали некоторые меры, чтобы удержать войско в прежней зависимости. Напрасно постановили они, что решение центуриатного собрания не будет иметь законной силы до утверждения его патрицианскими куриями. Как, в самом деле, можно было не считаться с определенно высказанной волей вооруженного народа? Отказ патрициев в утверждении решения центурий делал очевидным противоречие в учреждениях; в подобных случаях учреждения не могли больше правильно действовать, и анархия овладевала общиной. В очень скором времени патриции оказывались вынужденными уступить; и делая уступку за уступкой, они кончили тем, что утратили свои привилегии и всю свою власть.

Но тот строй, который заменил собой господство патрициев, не был вовсе демократией. Аристократии по рождению наследовала аристократия богатства. Тут опять с полной очевидностью выступила связь между военным и политическим строем. Войско было устроено на основании имущественного ценза: класс бедняков был исключен из него; средний класс представлен был в нем довольно ограниченным числом отрядов; классу богатых людей исключительно принадлежала конница и добрая половина пехоты. Когда это войско превращалось в народное собрание, то и в этом последнем граждане распределялись и голосовали по отрядам, и каждый отряд подавал лишь один голос. Отсюда вытекало то, что богатым людям принадлежало большинство голосов; средний класс голосовал только в том случае, когда богатые не приходили к соглашению между собой, а бедняки не голосовали вовсе. Следствием такого порядка явилось в конце концов преобладание богатых в политическом строе подобно тому, как они преобладали в строе военном...

Около 300 г. до Р. X. победа богатого класса была уже полной, и он окончательно вытеснил патрициев из управления общиной. На первый взгляд римское государственное устройство стало тогда демократическим, так как по закону все были равны, каждый мог подавать голос, сделаться сенатором и даже консулом. На самом же деле, это была аристократия, так как в центуриатных комициях результат голосования всегда зависел от. класса богатых, и даже в комициях по трибам, которые кажутся более демократическими, землевладельцам принадлежал 31 голос из 35.

В это время войско не разделялось более на классы и центурии. Легион состоял из воинов трех родов, отличавшихся друг от друга возрастом, временем службы и военными качествами; это были hastati, principes и отборный отряд триариев (triarii). Каждая из


450



этих групп подразделялась на манипулы. На левом и правом крыле помещалась конница и велиты (легковооруженные). На первый взгляд такое устройство войска было вполне демократичным, на самом же деле оно является по-прежнему аристократическим. Пролетарии, как и раньше, исключены из войска. Люди малоимущие могут попасть разве только в отряд велитов, не пользовавшийся большим значением и имевший мало цены в войнах того времени. В пехоту легиона принимаются лишь люди, имевшие известное состояние. Что же касается конницы, то, чтобы попасть в нее, нужно было обладать состоянием не менее миллиона ассов (в ту эпоху, когда ценность асса равнялась 2 унциям меди). Наконец, в составе конницы было шесть отборных отрядов, пополнявшихся исключительно патрициями, знатными сыновьями сенаторов.

Сравните такое устройство войска со строем государства. Во главе государства мы находим сенатскую знать, состоящую из патрициев и из плебеев, которых сделало знатными занятие курульных должностей; в войске эти же люди составляют шесть первых отрядов конницы. В государстве второе место занимает класс, состоящий из торговцев, банкиров, спекуляторов, откупщиков и кредиторов государства; в войске этот класс составляет конницу; и именно с этого времени класс богатых людей получает название сословия всадников. В государстве третье место занимает средний класс, состоящий преимущественно из землевладельцев. Люди этого класса не могут надеяться попасть ни в сенат, ни в магистратуру, но им принадлежит большинство голосов в народных собраниях по центуриям и по трибам; в войске они составляют пехоту легиона, отличающуюся лучшим вооружением и лучшей дисциплиной. Наконец, в государстве на последнем месте стоит класс бедняков или пролетарии, которые по закону как будто бы пользуются политическим равенством, но в комициях присутствуют лишь для формы, т. е. в сущности как бы отсутствуют; этот класс отсутствует и в войске или же представлен в нем незначительным отрядом велитов. Таким образом аристократия, управляющая государством, наполняет собой и войско: войско и государство составлены из одних и тех же людей и построены на одних и тех же основаниях.

Такое полное согласие между военными и политическими учреждениями продолжалось приблизительно с 300 г. до 150 г. Этим объясняется, почему в римском государстве в эту эпоху было гораздо меньше волнений и смут, чем в предшествующую. Это было именно то время, когда Рим пользовался наибольшим внутренним спокойствием, а его войско имело больше всего силы, дисциплины и успеха.

Аристократия богатства управляла Римом до 150 г. до Р. X. Направляя постоянно политику в угоду своим частным интересам и торговым спекуляциям, накапливая постоянно в своих руках госу-


451



дарственные земли, а также земли завоеванных провинций, пользуясь всеми выгодами римского владычества, этот класс достиг, наконец, того, что разбогател сверх меры; ниже его образовалась огромная масса населения ничем не занятого, нищего, ленивого, продажного и испорченного. Значительные неудобства такого положения успели уже обнаружиться к 150 г. Народная масса поднялась вдруг, недовольная и страждущая, и встала лицом к лицу с олигархией; тогда-то появились первые признаки близкого крушения этого правления богатых людей...

Чтобы выйти из такого положения, римское общество пошло по пути обратному тем путям, которыми совершались предшествовавшие реформы. На этот раз не народ перестроил войско, а войско стало главным фактором нового преобразования. История образования империи начинается с военной реформы. Первая мера, принятая Марием в качестве консула, состояла в изменении устройства и состава войска;* ничто, впрочем, не показывает, что он имел при этом в виду какой-нибудь политический расчет. Дело в том, что средний класс, истощенный завоеваниями и обессиленный нищетой, не мог более поставлять достаточное количество людей для пополнения легионов; Марий и призвал бедняков и открыл доступ в легионы пролетариям.

Прежние требования имущественного ценза были уничтожены. Не нужно было уже более ценза ни для всадника, ни для легионера. Каждый мог сделаться, соответственно своим способностям, велитом, легионером или всадником. Войско сделалось вполне демократическим, зато оно перестало с этого времени быть точным изображением государства; скорее наоборот, по своему составу, привычкам и духу оно явилось чем-то противоположным гражданской общине. В государстве был республиканский и аристократический строй; в войске — равенство всех и бесприкословное повиновение приказаниям единого вождя, т. е. строй монархический.

Кроме того, Марий принимал добровольцев. Такой способ набора, примеров которого не было раньше за исключением немногих критических моментов, противоречил основным началам римской республики. До Мария человек делался воином не потому, что ему этого хотелось, а потому, что он был обязан: всякий, зачисленный в класс, уже в силу этого являлся воином и на призыв консула должен был откликнуться; одним словом, он делался воином в силу закона по одному тому, что он был гражданином. Со времен Мария призыв по закону мало-помалу исчез; воином становился всякий желающий и не в силу того, что он был гражданином, а потому, что он имел влечение к военной службе.


__________

* 105 г. до н. э.


452



С тех пор военная служба перестала быть долгом по отношению к государству и превратилась в ремесло, в способ прокормиться и даже разбогатеть благодаря жалованью и в особенности добыче. Пролетарии стали поступать в войско толпами. Они имели отвращение к труду, но не к войне. Если война и требовала иногда трудов, то во всяком случае меньших, чем земледелие или ремесло; кроме того она удовлетворяла страстям и в особенности алчности.

Эти пролетарии, сделавшись воинами, стали тяготиться жизнью гражданина. У них развились вкусы, интересы, потребности, далеко не свойственные гражданину. Они так резко отделились от граждан, что скоро название «квиритов» стало казаться им оскорбительным. Они были более привязаны к своему знамени, чем к отечеству. Эти солдаты, для которых война была средством обогащения, ожидали всего от своего вождя, так как только их вождь раздавал им подарки, чины, награды, деньги и земли, которые можно было обратить в деньги. Естественно, они ненавидели того, кто давал мало, и любили того, кто оказывался щедрым. К своему командиру они чувствовали точь-в-точь такую же преданность, как в былые времена граждане к своей родине: их судьба была связана с судьбой военачальника. В их интересах было сделать его всемогущим в Риме, так как в этом случае в его распоряжении окажется много золота и земель для раздачи; в их интересах было сделать его главой государства, так как, овладев республикой, он мог дать в ней место и своим солдатам.

(Fustel de Coulanges, Revue des Deux Mondes, 15 novembre 1870).

[Redkout]

Легион, когорта и их боевой порядок во времена Цезаря

Spoiler (expand)

В последний век республики, после реформ Мария легион состоял из десяти когорт, когорта из трех манипул, манипула из двух центурий. Нормальный состав легиона был 6000 человек, но в действительности число солдат в нем было часто ниже; под командой Цезаря не раз бывали легионы в 3000, 3600 человек. Во главе каждого легиона стоял один из помощников главнокомандующего (legati), под начальством которых состояли офицеры, называвшиеся трибунами воинов (tribuni militum). Эти последние вели списки солдат, наблюдали за порядком службы, руководили устройством лагерных стоянок и заведовали снабжением отряда припасами. Другие офицеры носили название центурионов. Этих центурионов было по одному в каждой центурии, два в манипуле, шесть в когорте и шестьдесят в легионе.


453



Все легионеры имели одинаковое вооружение и экипировку. Каждый легионер имел в качестве оборонительного оружия панцирь, шлем, щит и ножные латы из железа. Наступательное оружие состояло из pilum и короткого меча.

У каждой манипулы был свой значок. Таким образом в легионе было 30 манипулярных значков.

У каждой когорты был также свой значок; но неизвестно, был ли это особый значок сверх трех манипулярных значков каждой когорты, или же это был просто значок первой манипулы, который был с этой целью отмечен каким-нибудь украшением.

У легиона был орел, который находился в первой когорте (правой) под наблюдением первого центуриона этой когорты, называвшегося primipilus.

Войско, состоявшее из нескольких легионов, строилось в две, три или четыре линии. Цезарь строил обыкновенно в три линии. В этом случае каждый легион выставлял в первую линию четыре когорты, во вторую три и в третью тоже три. Когда когорты стояли сомкнутым строем, расстояние, отделявшее одну когорту от другой, равнялось длине когорты по фронту; этот промежуток уничтожался, как только ряды когорты развертывались для боя. Нет никаких данных для того, чтобы определить более или менее точное расстояние, отделявшее одну боевую линию от другой.

Обыкновенно битва представляла собой столкновение двух отрядов, в котором каждый стремится поколебать ряды другого и принудить его к отступлению. С того времени как был изобретен порох и вошли в употребление метательные орудия, все это можно было произвести на далеком расстоянии, и вследствие этого глубина строя боевых отрядов оказалась необходимой лишь в известных определенных случаях, для того, например, чтобы взять хорошо защищенную позицию, пробиться через узкий проход или взять приступом осажденный город. Но в сражениях древности, вследствие свойств тогдашнего оружия, поколебать ряды неприятельского отряда можно было только непосредственно столкнувшись с ним вплотную, причем необходимо было, чтобы воинов первого ряда могли под-


454



держивать, толкать вперед и в случае надобности заместить те, кто стоят в следующих рядах. Удовлетворить всем этим условиям можно было только при значительной глубине строя. Преимущества глубокою строя боевых колонн во время натиска на неприятельские ряды обусловливаются свойствами человеческой природы. Чем более скучены люди, тем легче их наэлектризовать; чем более воины первых рядов чувствуют, что их поддерживают остальные, тем больше у них отваги; храбрее делаются и воины остальных рядов, потому что они защищены теми, кто сражается в передних рядах. Ввиду всего этого древнее войско по необходимости располагалось глубоким строем в противоположность войску современному. Весьма вероятно, что Цезарь располагал свою пехоту в восемь рядов, и что это была в его время нормальная глубина боевого строя. Таким образом когорта в 360 человек должна была иметь по фронту круглым счетом 44 метра, а в глубине 15 метров.

Такое расположение когорты сомкнутым строем, причем люди стояли почти касаясь друг друга, практиковалось только во время смотров, мирных маневров или в походе, когда неприятель был далеко; но во время сражения необходимо было, чтобы легионер имел вокруг себя достаточно свободного места для того, чтобы метать pilum, а также пустить в ход меч и щит. При развернутом строе когорта растягивалась по фронту почти вдвое сравнительно с обычным строем. Раньше ошибочно думали, что в бою когорты стояли на


455



более или менее значительном расстоянии друг от друга. В таком случае фронт боевого отряда представлял бы слишком много слабых пунктов, и неприятель мог бы ворваться без труда в промежутки между когортами. Войско, идущее в бой, обыкновенно должно было пройти довольно большое пространство, прежде чем достигало неприятеля, и оно шло, сохраняя для большего удобства промежутки между отрядами; но, приблизившись к неприятелю, когорты развертывались, так что воины становились почти непрерывным рядом.

Когорта в 360 человек, стоящая развернутым строем в 8 рядов в глубину, представляла собою прямоугольник в 82 метра длины и 15 метров ширины. При тех же условиях легион, стоящий развернутым строем, занимал пространство в 348 метров длины и 102 метра ширины.

В высшей степени важно, чтобы при атаке глубокой боевой колонны первый натиск был сделан с возможно большей силой: ввиду этого было принято за непреложное правило составлять первые ряды колонны из отборных воинов. Подобно этому и теперь, когда во время осады производят атаку, то во главе атакующей колонны ставят самых храбрых солдат. В те времена, когда у нас были отборные отряды, при взятии позиции во главе атакующих ставили гренадеров. Это правило является существенно необходимым, и можно быть уверенным, что во времена римлян первые ряды когорт также составлялись из отборных воинов, людей храбрых, проворных, искусно владевших мечом и щитом.

(Colonel Stoffel, Histoire de Jules Cesar, II, 323 et suiv.).

Римская тактика

Spoiler (expand)

Располагаясь лагерем в известном месте, римляне укрепляли его и окружали рвом и бруствером. Наступательное или метательное оружие в то время было еще слишком несовершенным, чтобы разрушить препятствие, которое представляли собой подобные сооружения. Вследствие этого войско, укрепившееся таким образом, счита-


456



ло себя в полной безопасности от нападения и могло по своему желанию дать битву сейчас или ожидать более благоприятного времени.

Когда у обоих неприятельских вождей являлось одинаковое желание сразиться, они выстраивали свои войска вне лагеря в боевом порядке в несколько линий. Отряды, составлявшие каждую линию, имели в глубину не менее 8 рядов. Приготовившись к битве, оба войска приближались одно к другому до тех пор, пока между ними оставалось лишь около 180 метров. Именно таково было расстояние, необходимое для атаки, предшествовавшей вступлению в рукопашный бой, и для самого боя. По данному знаку оба войска, за исключением третьей линии, если таковая была, шли друг на друга беглым шагом. Легионеры первых двух рядов первой линии потрясали своими pila несколько раньше, чем доходили до расстояния, на котором можно было попасть в неприятеля (около 25 метров), и затем производили общий залп, причем воины 2-го ряда бросали свои копья в промежутки между воинами первого ряда [1]. Потом обе линии неприятелей вступали врукопашную с мечами в руках, причем легионеры задних рядов напирали на передних, поддерживали их и в случае надобности заменяли. Битва представляла собой более или менее беспорядочную стычку, распадавшуюся на борьбу отдельных воинов друг с другом. Вторая линия того и другого войска служила поддержкой первой; третья составляла резерв. Число раненых и убитых во время самого боя обыкновенно было очень незначительным, так как оборонительное оружие, т. е. панцирь и щит, служили довольно хорошей защитой от метательных орудий и ударов меча; но дело принимало совершенно иной оборот, как только один из неприятелей обращался в бегство. Тогда отряды легковооруженных и кавалерия победителя бросались преследовать пехоту побежденного войска, которая была вынуждена повернуться тылом. Лишенные прикрытия, какое теперь может оказать отступающему отряду артиллерия, предоставленные самим себе, беглецы обыкновенно бросали свои щиты и шлемы; тут-то их настигала неприятельская конница и производила избиение. Таким образом, побежденное войско несло огромные потери. Обыкновенно оно совершенно уничтожалось или рассеивалось. Вот почему в те времена первое сражение обыкновенно бывало решительным и иногда за-


__________

[1] Pilum — дротик длиною от 1,7 метров до 2 м, половина которого представляла собой древко, а другая половина железный наконечник; этот последний весил от 300 до 600 грамм. В конце дротика было утолщение, которое заканчивалось острием, иногда волнистой формы. Древко было круглое или четырехгранное и имело от 25 до 32 мм в диаметре. Оно было прикреплено к металлическому концу копья при помощи кольца, или гвоздей, или наконец трубки. Pilum редко наносил рану, так как обыкновенно неприятель отражал удар щитом. Но при этом дротик в большинстве случаев втыкался в щит так глубоко, что выдернуть его можно было лишь с большим усилием.


457



канчивало войну. Этим объясняется также и то, что потери победителей всегда бывали очень незначительны. Так, например, Цезарь при Фарсале потерял всего 200 легионеров и 30 центурионов, при Тапсе всего навсего 50 человек, при Myнде его потери достигали лишь до 1000 человек, считая и легионеров, и всадников; раненых в этой битве было 500 человек.*

Так как легионер был вооружен очень тяжело и вследствие этого оказывался малоподвижным, то старались сделать так, чтобы ему не пришлось сражаться в неудобной местности и при неблагоприятных условиях. Предводитель войска очень заботился о том, чтобы на его стороне были все преимущества господствующей позиции, и ввиду этого, если мог, устраивал лагерь на холме, склоны которого постепенно понижались со стороны фронта. Такое положение позволяло ему расположить войско на покатом месте так, что неприятель, если хотел во чтобы то ни стало атаковать его, был бы принужден преодолевать все трудности подъема и этим самым поставить себя в неблагоприятное положение.

Римское войско выходило из своего лагеря через несколько ворот и строилось в боевой порядок или перед самыми лагерными укреплениями, или на более или менее значительном расстоянии от них. В первом случае ему обыкновенно нечего было бояться, что неприятель нападет на него, хотя бы оно и было расположено на равнине. На это было много причин: во-первых, войско находилось под прикрытием башен и других лагерных сооружений и машин, во-вторых, его было очень трудно заставить повернуть тыл и, наконец, даже в случае поражения, лагерь являлся для него надежным убежищем, вследствие чего победитель не мог его преследовать и воспользоваться своей победой. Военачальник, не удалявшийся от укреплений своего лагеря, имел обыкновенно в виду сам напасть на неприятеля или же вызвать его на атаку при самых неблагоприятных для него обстоятельствах. Иногда также неспособный или нерасположенный к битве военачальник выстраивал свое войско в боевой порядок у самого лагеря, чтобы выставить напоказ свою храбрость и не потерять во мнении солдат.

Предводитель войска, желавший битвы» не оставлял своих солдат у самых укреплений; напротив, он удалялся от них, другими словами, приближался к неприятелю, стараясь, однако, при этом не лишиться


__________

* Битва при г. Фарсале с Помпеем состоялась в 48 г. до н. э., при Тапсе в Африке с республиканцами и помпеянцами в 46 г., при Мунде в Испании с помпеянцами в 45 г.


458



тех преимуществ, которые ему предоставляла данная местность, и из которых главное было — преимущество господствующей позиции. В том случае, например, когда он строил свое войско в боевой порядок впереди лагеря на склоне холма, он не уходил дальше нижней части этого склона, так чтобы неприятелю в любом случае пришлось пройти известную часть подъема, прежде чем начать нападение.

Могло случиться и так, что военачальнику настолько хотелось вступить в битву, что он отказывался от преимуществ, которые представляла данная местность. Тогда он не оставался на склонах высот, но, продвигаясь дальше, спускался с них и шел вперед на равнину. Это значило предложить неприятелю сражение при равных условиях (aequo loco).

Вождь, пламенно желающий вступить в битву, продвигал свое войско в виде вызова к самому лагерю или рядам войска неприятеля. В этом случае необходимо было, чтобы командующий был уверен в безусловном повиновении своего войска, так как в противном случае можно было опасаться, что оно поддастся увлечению и, не ожидая приказания, бросится в атаку на неприятеля, который расположен в более выгодной позиции или стоит под прикрытием лагерных укреплений.

Действия кавалерии у римлян были таковы: она производила разведку, сражалась с неприятельской кавалерией, но самую важную роль играла лишь после победы, так как только кавалерия могла преследовать побежденного врага, легионеры же совсем не годились для этой цели, вследствие тяжести своего вооружения. Во время же самой битвы кавалерия ничего не могла сделать с пехотой ввиду глубины ее рядов и особенностей вооружения. Другими словами, пехота была совершенно неуязвима со стороны кавалерии во время сражения и в этом смысле находилась приблизительно в таком же положении, как современная пехота с тех пор, как были введены скорострельные ружья. В самом деле, pilum — весьма грозное оружие — было для легионеров тем же, что теперь ружья для нашей пехоты. Римская пехота не только не боялась атаки кавалерии, но сама могла напасть на нее и принудить к отступлению. Впрочем, это преимущество ослаблялось одним большим неудобством: дело в том, что пехота могла отбросить кавалерию только на очень незначительное расстояние, так как pila хватали лишь на 20—25 шагов; таким образом, конница могла постоянно возобновлять свои нападения. Понятно, поэтому, что должна была терпеть во время отступления пехота, оставшаяся без конницы, от постоянных нападений преследующей ее неприятельской кавалерии.

(Colonel Stoffel, Histoire de Jules Cesar, II, p. 274, pp. 337—342).

Осадное искусство у римлян

Spoiler (expand)

Действия, производившиеся при осаде укрепленного места, можно разделить следующим образом. Для осады необходимо было:

1) Выбрать пункт для нападения и расположить войско в благоприятной позиции.

2) Окружить осаждаемое место.

3) Постепенно приближаться к стенам укрепления при помощи разных вооружений, причем осажденный враг старается помешать работам и разрушить уже сделанные сооружения.

4) Сделать брешь в стене и взять укрепление приступом.

Целью военных действий при всякой правильной осаде было сделать брешь в стене укрепления. После этого уже брали его приступом. Брешь пробивали при помощи тарана или подкопа под прикрытием прислоненного к подножию стены защитного сооружения на колесах, которое называлось testudo (черепаха) или musculus. Заметим тут же, что штурм без предварительного пробития бреши бывал лишь в очень исключительных случаях и производился, конечно, внезапно.

Был ли осажденный город расположен на плоской местности или холмистой, прежде всего необходимо было расчистить и выровнять почву на всем пути' приближения осадных орудий. Эта работа требовала больших усилий и много времени. Тит потратил четыре дня перед Иерусалимом на выравнивание и укрепление почвы, прежде чем начал приступ.*

В том случае если город был расположен на равнине, весь труд подготовительных работ сводился к тому, чтобы выровнять почву так, чтобы можно было легко катить по ней машину. Пробитие бреши нуждалось в прикрытии от возможных действий неприятеля с вершины стены. Чтобы прогнать его оттуда, употребляли деревянные башни, которые были снабжены машинами и всякого рода метательными снарядами. Эти башни устраивались в несколько этажей так, чтобы они господствовали над оградой города. Строили их на расстоянии, недоступном неприятельским выстрелам; башни были на колесах, и их подкатывали на известное расстояние от стены. Башни ставились около бреши чаще всего с обеих сторон. Вслед затем осаждающие продвигались до рва, который надо было засыпать для того, чтобы достичь подножия стены. Но, так как осажденные могли при этом бросать на осадные сооружения более значительные тяжести,


__________

* Иудейское восстание против римского владычества началось в 66 г. н. э., войско Веспасиана прибыло в Палестину в 67 г. н. э. Гражданская война в Риме 68—69 гг. отсрочила подавление выступления иудеев. Однако после ее окончания в 69 г. на следующий год Иерусалим был взят сыном Веспасиана Титом.


460



то средства защиты, которыми до сих пор пользовались для прикрытия, оказывались недостаточными, и поэтому приходилось прибегать к musculus'y, деревянному сооружению с более крепким заслоном. Воины, под прикрытием этой машины, бросали в ров землю, плетенки из прутьев, фашины и т. п. Обыкновенно заполнить ров можно было только заставив осажденных покинуть стены. Все эти действия оказывались гораздо более затруднительными в том случае, когда город был расположен на неровной местности, в особенности, если крутые обрывы делали стену неприступной. Тогда приходилось в большинстве случаев сооружать насыпь, которая тянулась вплоть до самой стены, так что появлялась возможность подкатить к ней машины, необходимые для пробития бреши. Такая насыпь называлась agger или террасой. Это была огромная куча всякого рода материалов, главным образом дерева и земли, которая поддерживалась с боков особыми сооружениями из древесных стволов, положенными друг на друга крест накрест наподобие костра или сруба. Эта насыпь начиналась на расстоянии, недоступном для неприятельских выстрелов, и была достаточно высока для того, чтобы по ней дойти до подножия стены в том месте, которое выбрано для приступа. Наверху насыпи ставилась деревянная башня. У этой последней было столько этажей, чтобы она возвышалась над городскими стенами; она была снабжена баллистами и другими метательными снарядами для того, чтобы можно было прогнать со стены ее защитников и прикрыть работы по пробиванию бреши. Основание башни занимало пространство в 8,9 кв. метров, иногда 11,86 кв. метров и даже 14,8 кв. метров. Башню сооружали на расстоянии, недоступном неприятельскому выстрелу; вслед затем ее доставляли на место, подкатывая по насыпи по мере того, как эта последняя продвигалась вперед. Приблизившись ко рву, его засыпали тем же способом, который был описан выше по поводу осады укрепления, расположенного на ровной местности.

Таким образом засыпали ров, и этим кончались подготовительные работы по приближению к крепости, после чего начинался последний период осады — пробивание бреши. Действия, которые при этом производились, были во всех случаях одинаковы, независимо от свойств местности, на которой было расположено укрепление. К стене подвозились различные машины, при помощи которых пробивалась брешь. Это были или башни, или «черепахи»; и те, и другие были снабжены тараном и так называемая falx или terebra, огромным буравом, посредством которого проделывали дырки в кирпичных стенах. Такие башни и «черепахи» с таранами помещались всегда у подножия осадной башни. В случае, если стена не поддавалась действию тарана, ее пробовали подрыть, вырывая нижние камни фундамента железным рычагом.


461



Это было единственным средством, которое употреблялось при осаде: рыли также подкопы, называвшиеся cuniculi. Эти подкопы, вырытые под городской стеной, открывали доступ в осажденный город. Таким именно способом римляне взяли Вейи. Если у осажденных не было ни баллист, ни катапульт [1], и если город расположен был на ровном месте, и окружавший его ров представлял лишь слабое препятствие, то вдоль осаждаемой стены сооружали насыпь; она доходила до высоты стен, но не прикасалась к ним и служила для действия метательных снарядов и машин. Такая насыпь, возвышающаяся у самых стен города, служила прикрытием во время приступа и убежищем в случае, если приступ был неудачен.

Во время осады часть отряда производила нужные для этого работы, другая оберегала посты контрваляции (castelld) [2], а остальные находились в лагере или вне его, готовые ко всяким случайностям. На работах воины сменяли друг друга. Для приступа все отряды собирались на насыпи, откуда они и устремлялись в атаку.

Прикрытия, употребляемые при осаде. Самый простой вид прикрытия осаждающих это — plutei, род щита, состоящего из ивовых или веревочных плетенок, которыми обвешивалась рама, установленная на трех колесах. Пользовались также маленькими навесами на колесах, сделанными из легкого дерева и прикрытыми плетенками; они назывались vineae. Их можно было ставить один возле другого и образовать таким образом род галереи (porticus) большей или меньшей величины. Один такой навес имел обыкновенно 2,4 метра в высоту, 2 метра в ширину и 4,75 метра в длину. Во время осады эти галереи из навесов продвигались вперед перпендикулярно к осаждаемой стене. В общем такие галереи играли в те времена роль современных проходов в траншеях. Впрочем, во многих случаях галереи из навесов устраивались также и параллельно стене.

Testudo. «Черепаха» представляла собою галерею, сооруженную из больших кусков дерева с очень прочным прикрытием и на колесах; при ее помощи можно было приблизиться к стене. Ею пользовались


__________

[1] Катапульты метали дротики в 1 — 1 ½ метра длиной. Их называли также скорпионами. Баллисты же выбрасывали глыбы камня или же большие деревянные колья. Когда Сципион осаждал Карфаген, этот город был защищен 120 катапультами и 23 баллистами. У евреев, когда их осаждал Тит, было 300 катапульт и 40 баллист.

[2] Контрваляция — сооружения, устраиваемые для защиты осаждающих от возможных нападений осажденных и их союзников. — Ред.


462



при уравнении места, засыпании рвов, подкопах стен и пробивании брешей.

Musculus был похож на «черепаху». Он служил исключительно для прикрытия тех воинов, которые старались подрыть нижнюю часть стены или сделать в ней брешь. С этой целью musculus был снабжен тараном или falx. Его ставили перпендикулярно к стене. По-видимому, он был уже «черепахи».

Прикрытия всяких родов: катящиеся шалаши, защитные постройки были покрыты на случай пожара свежими кожами или шерстяными одеялами. Точно так же были покрыты и башни.

Таран и falx. Таран представлял собой крепкое бревно, на один конец которого была насажена железная «голова». Его подвешивали за середину горизонтально к деревянной раме внутри «черепахи» (которая в данном случае называлась «таранной черепахой»), или к башне (также называвшейся таранной). Несколько человек расскачивали его взад и вперед, чтобы затем с силой ударить о стену. При осаде Иерусалима в течение шести дней беспрерывно били


__________

[1] Рисунок представляет собой галльскую стену, осажденные воздвигли на ней две башни, чтобы сокрушить возвышающиеся над стенами башни, сооруженные осаждающими Некоторые vinеае расположены перпендикулярно к стене, другие параллельно ей.


463



тараном стены храма. Витрувий упоминает о таране, имевшем 30 метров в длину и управлявшемся сотней человек. Falx отличалась от тарана только тем, что в ней массивный железный наконечник бревна заканчивался багром; предназначалось это орудие для того, чтобы срывать камни со стены.

Осажденные употребляли разные способы, чтобы защититься от действий тарана. Один из этих способов состоял в том, что сверху стены спускали на веревках набитые соломой или шерстью мешки, и останавливали их против того места, где только что ударил таран. В других случаях, накинув на таран мертвую петлю, тащили его в бок и старались опрокинуть его вместе с «черепахой».

Falx, несколько видоизмененная, употреблялась также и при полевых действиях для того, чтобы разрушить ограду и сделанные из плетня прикрытия укрепленного лагеря.

Насыпи. Иногда они устраивались параллельно городской стене (terrasse cavalier); такую насыпь Цезарь соорудил при осаде Аварика (Бурже); она имела 98 метров в длину и 23 метра в самом высоком месте. Насыпь, шедшая перпендикулярно к городу, называется терраса- виадук; она была защищена всегда не более как одной башней; обыкновенно она имела 17 метров в ширину, так что по ней можно было провести на приступ колонну в 12—13 человек по фронту [1].

(Colonel Stoffel, Histoire de Jules Cesar, II, pp 349 et suiv ).

Примеры строгости римских военачальников

Spoiler (expand)

Во время стоянки под Нуманцией Публий Сципион поставил своей задачей исправить войско, очень распущенное, благодаря небрежности прежних командиров. Он прогнал маркитантов, которых набралось громадное количество; постоянными упражнениями приучал солдат к делу, часто устраивал экспедиции, приказывая солдатам брать с собой продовольствия на несколько дней. Он приучал их переносить холод и ливни, переходить реки вброд; строго порицал всякие проявления трусости и лености; преследуя изнеженность, сам уничтожал утварь слишком изящную и ненужную в походе...

Таким же путем и с неменьшей строгостью восстановлял дисциплину Кв. Метелл во время Югуртинской войны.* Он позволял солдатам употреблять в пищу мясо только вареное или изжаренное без всяких приправ.


__________

* Война с царем Нумидии (Сев Африка) Югуртой в 111—105 гг. до н. э.


464



П. Назика во время зимней стоянки заставлял солдат строить корабли, хотя и не было нужды во флоте. Он делал это для того, чтобы солдаты не испортились от безделья и не вредили союзникам своей распущенностью.

По предложению Аппия Клавдия, сенат разжаловал тех, кто был захвачен в плен царем Эпира Пирром и потом отпущен на свободу. Всадники были разжалованы в пехотинцы, пехотинцы в легковооруженных (ad levem armaturam). Все они должны были жить вне лагеря до тех пор, пока каждый из них не захватит доспехи с двух неприятелей.

Кв. Метелл Македонский приказал пяти когортам, бежавшим от врага, сделать завещания и занять прежние места, заявив, чтобы они не возвращались, не одержав победы.

Консул Котта, отправляясь в Мессину, чтобы повторить ауспиции, поручил руководство осадой Липары [1] своему родственнику, П. Аврелию. За это время враги сожгли осадные сооружения римлян (agger) и захватили лагерь. Консул разжаловал Аврелия за это в рядовые, подвергнул наказанию розгами и заставил его исполнять все черные работы.

М. Катон, стоявший с флотом в течение нескольких лет у неприятельского берега, после трех обычных сигналов снялся с якоря. Один солдат замешкался и остался на берегу. Сильным криком и отчаянными жестами требовал он, чтобы его взяли на корабль. Катон вернулся, взял солдата и приказал его казнить, предпочитая воспользоваться им как устрашающим примером для других, чем оставить в жертву врагам. Консул Фабий Рулл казнил каждого двадцатого из числа тех солдат, которые отступили.

За то, что один легион, несмотря на запрещение командира, разграбил г. Регий, было казнено 4000 человек. Кроме того, сенат постановил, что они не должны быть преданы погребению, и запретил их оплакивать.

Во время Дарданской войны * один из пяти легионов возмутился и отказался от службы, заявляя, что он не пойдет за опрометчивым вождем в тяжелую и опасную экспедицию. Консул Г. Курион вывел 4 вооруженных легиона, приказал им стать в ряды, приготовив оружие как в строю. После этого он приказал явиться бунтовщикам без оружия и резать солому на виду вооруженного войска; на следующий день он заставил их рыть канаву. Несмотря ни на какие просьбы, он лишил легион значков и названия, а солдат распределил между остальными легионами.

(Фронтин, Военные хитрости, 1 IV, с I).


__________

* Покорение балканских племен дарданов в 73 г до н. э.

[1] Липара — город на одном из островов этого же имени близ Сицилии. — Ред.

Дисциплина во времена республики

Spoiler (expand)

Во время Латинской войны 340 г. до Р. X. Тит Манлий, сын консула Т. Манлия Торквата, осмелился без разрешения вступить в поединок с Гемином Мецием и убил его. Вот как было наказано это нарушение дисциплины.

«Сняв доспехи с убитого, Манлий вернулся к своему отряду и, сопровождаемый радостными криками солдат, направился в лагерь к палатке отца. Он не знал, что ему'предстоит за его подвиг, похвала или наказание.

«Пусть знают все, отец, что я воистину твой сын, — сказал он. — Вот доспехи, которые я снял с врага, дерзнувшего вызвать меня на поединок!» Услыхав это, консул немедленно велел созвать солдат на сходку. Когда она собралась, он сказал: «Т. Манлий! Ты оказал непослушание и власти консула, и власти отца. Вопреки нашему приказанию, ты вне строя сразился с врагом. Поскольку это было в твоих силах, ты нарушил военную дисциплину, — ту дисциплину, которой до сего дня было сильно римское государство. Ты поставил меня в необходимость или забыть о себе для государства, или забыть о нем ради себя и своих. Но лучше нам поплатиться за свое преступление, чем государству искупить наши прегрешения своими бедствиями. Спасительным примером для потомства послужим мы, хотя и нелегко нам быть таким примером. Врожденная любовь отца к сыну, твоя храбрость, хотя и погналась она за обманчивой тенью славы, — все это влечет меня к тебе. Но ведь одно из двух: или восстановить, казнив тебя, власть консулов, или навсегда уничтожить ее, оставив тебя безнаказанным. И, если есть в тебе хоть капля нашей крови, ты, без сомнения, не откажешься и сам восстановишь своею смертью дисциплину, которую ты сам же пошатнул. Ликтор, привяжи его».

В безмолвный ужас привело всех это приказание, как будто бы им всем грозила та же казнь. Но, когда с ударом топора по шее хлынула кровь, все вдруг очнулись от оцепенения, со всех сторон послышались сожаления; отовсюду посыпались то причитания, то проклятия. Говорили, что надо построить за валом костер и сжечь тело юноши в доспехах с таким торжеством, с каким только могут солдаты устроить похороны. Говорили, что приказ Манлия не только теперь возбуждает негодование, но и для потомков будет служить печальным примером. Однако, жестокость этого наказания сделала солдат послушнее: они стали с большим вниманием относиться к дневным и ночным караулам, к порядку в строю, а в решительную минуту плоды этой строгости сказались особенно благоприятно».

(Тит Ливий, VIII, 7).

Дисциплина во времена империи

Spoiler (expand)

Песценний Нигер [1] отличался такой строгостью, что, увидев однажды, как какие-то солдаты пили во время похода из серебряного кубка, он приказал совершенно вывести из употребления серебро во время кампании, прибавив, что все должны употреблять только деревянную посуду... Точно так же он приказал никому не пить вина в походе, а довольствоваться уксусом. Он запретил также следовать за армией булочникам, заставив солдат и всех остальных питаться сухарями. Он приказал также отрубить голову десяти солдатам из одной манипулы за то, что они съели украденную ими курицу, — и он привел бы в исполнение свой приказ, если бы все войско не умоляло его о пощаде так настойчиво, что он стал бояться возмущения. Помиловав виновных, он, однако, велел каждому из них вернуть провинциалу (собственнику курицы) сумму в десять раз большую стоимости курицы; сверх того им запрещено было в своей палатке разводить огонь в течение всего похода и есть горячую пищу; они должны были питаться хлебом и холодной пищей, причем для наблюдения за этим приставлены были особые надсмотрщики. Он приказал точно так же, чтобы солдаты, отправляясь на войну, не брали с собой в поясах золотую и серебряную монету, а сдавали бы ее в военную казну, чтобы получить обратно свои деньги по окончании войны... (Спартиан, Песц. Нигер, гл. 10).

Аврелиан [2] следующим образом наказал одного солдата, совершившего прелюбодеяние с женой своего квартирохозяина: пригнув к земле два дерева, он привязал виновного ногами к верхушкам деревьев, а потом отпустил их, так что отдельные половинки разорванного солдата повисли на двух разных деревьях. Аврелиан же написал следующее письмо одному из своих помощников: «Если ты хочешь быть трибуном или если, попросту говоря, хочешь жить, то сдерживай своих солдат. Пусть никто из них не украдет чужой курицы, не тронет чужой овцы; пусть никто не унесет кисти винограда, хлебного колоса, не требует себе масла, соли, дров. Пусть всякий довольствуется своей законной порцией. Пусть солдаты живут вражеской добычей, а не слезами жителей провинций. Пусть оружие у них будет вычищено, отточено, обувь крепка. Пусть новое платье всегда сменяет старое. Пусть жалованье у солдата остается в поясе, а не в кабаке. Пусть каждый носит свое ожерелье, браслет и кольцо. Пусть он холит своего коня и не продает его корма; пусть все


__________

[1] Песценний Нигер — военачальник, удачно воевавший с дакийцами в 190 г. во времена Коммода. После смерти его преемника Пертинакса П. Нигер был провозглашен восточными легионами императором, но его победил Север. — Ред.

[2] Аврелиан был императором от 270 до 275 г. — Ред.
467



солдаты сообща ходят за центурионным мулом. Пусть солдаты бесплатно пользуются врачебной помощью, пусть ничего не дают гадателям, на постое пусть живут с соблюдением опрятности; кляузники пусть подвергаются побоям...»

(Вописк, Аврелиан, гл. 7).

Занятия воинов

Spoiler (expand)

Римские военачальники старались не оставлять своих воинов праздными и занимали их постоянными работами. Прежде всего их заставляли производить различные воинские упражнения. Гимнастикой развивали гибкость тела; заставляли маршировать (по 6—7 километров в час), стараясь при этом, чтобы воины строго соблюдали строй; приучали их к бегу, прыжкам, плаванию, учили ловко владеть разнообразным оружием, — мечом, дротиком, луком, пращой, заставляли стрелять в цель, давали уроки фехтования. Неприятеля изображал чурбан, крепко врытый в землю, высотой в 6 футов; воин приближался к нему, прикрытый щитом и вооруженный мечом, и последовательно наносил ему удары, указанные правилами рукопашного искусства. Он пробовал ударить то в голову, то в ноги, делал притворные нападения сбоку, атаковал спереди, стараясь при этом не раскрыться, уклонялся от воображаемых ударов направо и налево или отступал назад, сообразно с тем способом защиты, который употреблял в данном случае воображаемый враг. Тот же чурбан служил мишенью и для метания дротиков, а также для камней и пуль пращи.

Всадники, в свою очередь, обучались вспрыгивать на лошадь с оружием или без него, упражняясь в этом даже раньше, чем начиналось изучение собственно верховой езды.

За упражнениями отдельных воинов следовали упражнения группами. Воины производили то, что мы теперь называем ротным или батальонным учением: они маршировали боевым строем, сдваивали ряды, развертывали их, строились в карэ, кругом или клином. Они приучались также к тем движениям когортами и центуриями, в которых главная трудность состояла в том, чтобы оставаться тесно сплоченными вокруг своего значка. Иногда их разделяли на два отряда, которые шли один против другого, это называлось decursio.

Три раза в месяц устраивали марш-бросок. Пехотинцы делали 15 километров с полным вооружением и багажом, частью обыкновенным шагом по 6 километров в час, частью ускоренным по 7 километров. Во время таких учений нередко устраивались маневры.

Кроме этих упражнений воины часто были заняты земляными работами. Им приходилось иметь дело с лопатой и мотыгой не


468



меньше, чем с оружием. Это замечание справедливо по отношению ко всем римским легионам. Если мы ограничимся одним legio III Augusta, расположенным в Африке в Ламбезском лагере, то вот работы, которые ему пришлось исполнить.

Первой работой этого легиона было сооружение самого лагеря. Сейчас же по прибытии на место воины принялись за дело. Все было кончено к 129 году, когда Адриан высадился в Африке; после этого воинам пришлось исправлять лагерь несколько раз, а именно: в 172—175 годах, в 177—180 и в 267, после большого землетрясения. Этим же воинам пришлось проводить в свой лагерь воду, необходимую для их потребления, очистить источник Аин-Дрин и построить близ него храм Нептуна, а также Септизониум и Нимфею; они же соединили лагерь с соседними городами, главным образом с городом Ламбезом, посредством больших, хорошо вымощенных дорог, построили преториум, в котором жил начальник легиона, термы и множество других сооружений; наконец, эти же самые воины украсили Ламбез его лучшими зданиями: триумфальными арками, храмами Эскулапа, Изиды, Сераписа, термами. В развалинах этого города вся почва покрыта кирпичами и черепицей, на которых в виде штемпеля стоит номер этого легиона, и который относится к разным эпохам, начиная со 11-го и кончая VI-м веками. Деятельность легионеров и союзных отрядов не ограничилась только Ламбезом. Они строят и поддерживают на границе крепости и форпосты; проводят дороги, изрезывающие провинцию, — дорогу из Тевеста в Габес в начале империи, из Тевеста в Карфаген в 128 году; они перекидывают мосты через реки, стараются сделать обитаемыми уединенные посты в местностях в высшей степени нездоровых и диких; они строят себе дома и казармы, работают над источниками для того, чтобы приспособить их к своим потребностям, иногда сооружают амфитеатры близ своего лагеря. Император даже обращается к ним для основания городов — центров цивилизации в только что примиренных областях: так, этому самому 111-му легиону имени Августа обязан своим существованием город Тимгад.

Другие части африканского войска заняты в Мавритании теми же работами. Мы видим воинов морского флота, проводящих в 147—152 годах акведук в окрестностях Бугии; в 184—192 годах воинские отряды восстанавливают разрушенные башни и сооружают новые в окрестностях Омаля; в Аин-Хкур в самом сердце Тингитана астурийская когорта строит praetorium (главную квартиру); в другом месте когорте сикамбров поручают закончить одно сооружение, назначение которого неизвестно. Здесь еще в большей мере, чем в Ну мидии, работа воинов была необходимой для того, чтобы снабдить страну дорогами и всякого рода сооружениями, так как туземцы являлись единственными обитателями этой страны вследствие того, что колонизация римских граждан не шла далее береговой полосы.


469



Если принять во внимание, что все эти работы производились в периоды отдыха, остававшиеся у африканских войск в промежутках между восстаниями туземцев и набегами соседей, то станет ясно, какой трудовой жизни требовала от воина римская дисциплина.

Было бы впрочем ошибочно думать, что их жизнь была такой же суровой, как некогда. Уже прошло то время, когда воин спал на земле, подложив под голову камень. Помещенный в постоянном лагере, он жил с удобством, имел складную кровать, матрас, подушки. Он владел даже рабами, на которых обыкновенно сваливал свои самые трудные работы. Этому покровительствовало и государство, дававшее некоторым воинам двойной и полуторный пай, чтобы они могли содержать «вестового», иногда соединяясь для этого с кем-нибудь из товарищей. К тому же простые воины часто имели сбережения, которые они могли делать из доходов личного своего имущества, из жалованья и в особенности из императорских подарков. Это был так называемый peculium castrense. На эти деньги воин мог свободно не только доставлять себе разные удобства и развлечения, но и купить раба, который облегчал его работу. Впрочем, необходимо заметить, что в надписях упоминается очень немного солдатских рабов.

(Сagnat, L'armee romaine d'Afrique, pp. 427—437).

Жалованье высшего офицера в конце III века

Spoiler (expand)

Письмо Валериана к Зосимиону, прокуратору Сирии: «Мы назначили в пятый легион трибуном Клавдия, уроженца Иллирии... Ему ты будешь выдавать ежегодно в качестве жалованья 3000 модиев пшеницы (262 гектолитра), 6000 ячменя (525 гектолитров), 2000 фунтов свинины, 3500 секстариев старого вина (19 гектолитров), 150 секстариев хорошего масла (82 литра), 600 секстариев второго сорта (3 гектолитра 28 литров), 20 модиев соли (1 гектолитр 75 литров), 50 фунтов воска; сена, соломы, уксусу, овощей, травы — сколько понадобится, 300 шкур для палаток; затем ежегодно 6 мулов, трех лошадей, десять верблюдов в год, десять кобыл в год, 50 фунтов (ок. 10 килогр.) выделанного серебра в год, 150 филиппеев с нашим изображением ежегодно, а в новый год в подарок еще 47 филиппеев и 150 триентов. Точно так же. будешь ты выдавать ему:

11 фунтов серебра в посуде, 2 пурпурных военных туники ежегодно, 2 форменных хламиды ежегодно, 2 серебряные позолоченные пряжки в год, одну золотую пряжку с медной булавкой; один серебряный позолоченный пояс, один перстень весом в унцию с двумя камнями, один браслет весом в семь унций, цепь весом в фунт, позолоченный шлем, 2 щита с золотыми инкрустациями, один панцирь, который


470



ему придется предоставить обратно; 2 геркулианских копья, 2 дротика, 2 серпа, 4 серпа для кошения травы; одного повара, подлежащего возврату; мельника — с тем же условием; двух женщин из числа пленниц; одну белую полушелковую тогу с пурпурной отделкой, одну исподнюю тунику с мавританской пурпурной отделкой; одного секретаря, подлежащего возврату, одного строителя, подлежащего возврату; две пары кипрских подушек, две простых рубашки, одну тогу, с обязательством вернуть ее, одну латиклаву * — с тем же условием; двух охотников — в полное распоряжение, одного возницу, одного управителя претория, одного водовоза, одного рыболова, одного пирожника; 1000 фунтов дров в день, если их большой запас, а если их мало, то сколько окажется, глядя по месту; четыре карца углей ежедневно, одного банщика и дрова нужные для бани; если таковых не окажется, путь он купается в общественной бане.

Все остальные вещи, которых нельзя даже приписать ввиду их мелочности, ты выдавай в умеренном количестве, но притом так, чтобы ничего не переводить на деньги, и, если чего-либо где-нибудь не окажется, то не выплачивай за это соответствующей суммы денег.

Все это я даю Клавдию по исключительным обстоятельствам, не как трибуну, а как полководцу; это такой человек, что заслуживает даже больших наград [1].

(Требеллий Поллион, Клавдий, гл. 14).


__________

* Тога с широкой пурпурной полосой.

[1] Впоследствии этот Клавдий был императором (от 268 до 270 г.). — Ред.

[Redkout]

Восстание паннонских легионов

Spoiler (expand)

«Три легиона под начальством Юния Блеза стояли на зимних квартирах в Паннонии. Получив известие о кончине Августа и вступлении во власть Тиберия, Блез в знак траура или радости прекратил обычные служебные занятия солдат. Это привело к распущенности и раздорам среди солдат: они стали прислушиваться к речам разных негодяев и в конце концов выражали склонность к безделью и отвращение к дисциплине и труду. В лагере находился, между прочим, некто Песценний, прежде причастный к театральному делу, впоследствии сделавшийся рядовым солдатом, дерзкий говорун и по своей актерской профессии мастер на всякие интриги. Видя недоумение наивных солдат по поводу того, какова еще будет военная служба после Августа, Песценний начал понемногу сеять смуту среди солдат во время ночных разговоров или собирая около себя всех негодных людей к вечеру, когда все порядочные расходились по палаткам».


471



На одну речь, в которой он, обращаясь к солдатам, перечислял их тяготы, «солдаты отвечали шумными заявлениями; одни показывали рубцы на теле от ударов, другие — свои седые волосы, многие выставляли напоказ рваную одежду, едва прикрывавшую тело. В конце концов они пришли в такое исступление, что потребовали соединения всех трех легионов в один; этому помешала лишь их взаимная зависть и соперничество, так как каждый легион требовал преимущества для себя: дело решилось тем, что поместили рядом трех орлов всех трех легионов и значки отдельных когорт; натаскав дерну, солдаты сооружают возвышение, чтобы стоящие на нем значки были виднее. Во время этой работы прибежал Блез и, произнося угрозы, удерживая то одного, то другого, кричал: «Лучше уж обагрите руки в моей крови; убийство легата — преступление меньшее, чем измена императору. Либо я живой удержу свои легионы в повиновении долгу, либо своей смертью вызову в них скорое раскаяние».

Несмотря на это, солдаты продолжали таскать дерн и наваливали возвышение в половину человеческого роста, но, наконец, прекратили работу, уступая настойчивости своего начальника. Тогда Блез обратился к ним с красноречивым словом, говоря, что не путем восстания и волнений следует доводить до сведения императора о своих нуждах... Зачем прибегать к насилию вопреки обычному повиновению, вопреки законной дисциплине? Пусть назначат они от себя депутатов и в присутствии его, Блеза, передадут свои поручения. Все зашумели, требуя, чтобы депутатом отправился сын Блеза, военный трибун, чтобы он ходатайствовал о сокращении срока военной службы до шестнадцати лет; а об остальном можно будет сговориться, когда осуществлена будет эта первая просьба. С отъездом молодого человека установилось некоторое спокойствие.

Между тем несколько манипул, отправленных в Навпорт до начала восстания легионов, узнав о бунте в лагере, снимаются с места стоянки и грабят как сам Навпорт, так и соседние деревни. При этом солдаты осыпают насмешками и оскорблениями, а под конец и побоями, тех центурионов, которые вздумали было удерживать их. Больше всего сорвали они свой гнев на Ауфидии Руфе, начальнике лагеря; стащив его с повозки, они нагрузили его багажом и заставили идти впереди отряда, в насмешку спрашивая его, приятно ли ему нести такую огромную тяжесть, приятно ли совершать такой длинный путь. Делалось все это потому, что Руф, сам долгое время служивший простым рядовым, потом достигший звания центуриона и, наконец, начальника лагеря, восстанавливал во всей строгости древнюю дисциплину, как человек, состарившийся в труде и лишениях и тем более строгий, что сам когда-то перенес все это.

С приходом этих бунтовщиков в общий лагерь восстание снова поднимается, и солдаты, разойдясь по окрестностям, пускаются грабить. Для устрашения остальных Блез велит подвергнуть телес-


472



ному наказанию и засадить в тюрьму несколько человек, вернувшихся с богатой добычей; в это время центурионы и лучшие из солдат еще повиновались легату. Виновные оказывают сопротивление (арестующим), обнимают колена присутствующих при аресте солдат, называя некоторых из них по именам, обращаются даже к своим манипулам, когорте, легиону, кричат, что всем угрожает та же участь; вместе с тем они осыпают упреками самого легата, призывают небо и богов, — словом, прибегают к всевозможным средствам, чтобы только возбудить ненависть (к вождю), сострадание (к себе), страх и гнев. Солдаты сбегаются со всех сторон, разносят тюрьму и принимают в свою толпу даже дезертиров и уголовных преступников.

После этого восстание разрастается, появляется много вожаков... Трибунов и начальника лагеря выгоняют, а их имущество подвергают разграблению, центуриона Луциллия убивают (в отместку за его жестокое обращение с солдатами)... Остальным удается скрыться в темноте; задержали одного только Клеменса Юлия, который благодаря своему уму казался наиболее подходящим лицом для передачи солдатских требований. Дело чуть не дошло до драки между восьмым и пятнадцатым легионами: последний защищал одного центуриона, которого солдаты восьмого легиона хотели убить; но тут вмешались солдаты девятого легиона, приняв сторону пятнадцатого легиона и угрожая восьмому.

(Между тем Тиберий посылает в Паннонию своего сына Друза с войском и комиссию из высокопоставленных римлян).

Когда Друз стал приближаться, легионы вышли ему навстречу, но сделали это как бы по обязанности: они ничем не выражали своей радости, как это обыкновенно делается, не приняли парадного вида, а явились в грязном одеянии и, стараясь казаться печальными, скорее выглядели бунтовщиками.

Когда Друз вступил в пределы лагеря, солдаты расставили у ворот караулы и распорядились, чтобы в известных местах лагеря стояли наготове вооруженные отряды; остальные огромной толпой расположились вокруг трибуна. Друз, стоя, движением руки потребовал молчания. Всякий раз, когда солдаты оглядывались и видели за собой толпу своих, они начинали издавать угрожающие крики; потом, увидев цезаря, они вдруг умолкали: так все время стоял неопределенный шум, потом раздавались ужасные крики, — и вдруг наступала тишина; волнуемые противоположными страстями, солдаты то сами дрожали, то внушали ужас. Наконец, улучив момент, когда шум на время прекратился, Друз прочел письмо своего отца, в котором предписывалось солдатам сформулировать свои желания. Центурион Клеменс от имени солдат высказывает эти желания.

Друз требует, чтобы дело предоставлено было решению его отца; и сената. Солдаты начинают кричать на него, потом нападают на


473



конвой Друза и чуть не убивают одного из этого конвоя, его едва удается спасти.

С наступлением ночи можно было бояться, что волнения усилятся, но все успокоилось благодаря одному случаю: именно, при совершенно ясном небе вдруг начала затемняться луна. Не зная причины этого явления, солдаты приняли его за дурное предзнаменование. Это затмение было как бы изображением их тяжелого положения, и они решили, что все пожелания их будут исполнены, если только к богине снова вернется ее ясный блеск. Поэтому они подняли шум, стали играть на медных трубах и рогах, то печалясь, то радуясь, смотря потому, становилась ли луна светлее, или затемнялась. А когда облака совсем закрыли луну, они вообразили, что она померкла навсегда. Так как испуганное воображение порождает суеверия, они начинают жаловаться, что им весь век свой придется переносить тяготы, что боги недовольны их поведением. Полагая, что не следует упускать такого случая, а надо разумно воспользоваться тем, что дает случай, Друз приказывает обходить солдатские палатки. Дело это поручают центуриону Клеменсу и другим, пользовавшимся у солдат популярностью за хорошее обращение. Они вмешиваются в толпу солдат, занятую на караулах у ворот, поддерживают в них надежду, действуют на них страхом... Поколебав общее настроение, посеяв недоверие между солдатами, они отделяют молодых солдат от старых, разъединяют легионы. Тогда мало-помалу восстанавливается привычная дисциплина; у ворот снимают караулы, значки легионов, собранные в начале восстания в одно место, относят снова по местам.

На рассвете Друз созывает солдат и, не будучи опытным оратором, с врожденным благородством осуждает все происшедшее, одобряет теперешнее настроение, заявляет, что застращиванием и угрозами ничего с ним не поделаешь; напротив, видя их покорность, выслушав их просьбы, он, Друз, напишет отцу, чтобы тот снисходительно отнесся к нуждам легионов. По просьбе солдат молодой Блез во второй раз отправляется к Тиберию вместе с Люцием Апронием, римским всадником из когорты, сопровождавшей Друза, и с центурионом Юстом Катонием. После этого возник спор; одни были того мнения, что надо дожидаться послов и пока успокоить солдат мягким обращением; другие склонялись к суровым мерам... Друз, разумеется, был на стороне строгих мер. Прежде всего он велел вызвать и убить Вибулена и Песценния... После этого отыскали главных зачинщиков; многие, бродившие за пределами лагеря, были убиты центурионами и солдатами преторианских когорт (пришедших с Друзом); некоторых выдали сами солдаты, желая таким путем засвидетельствовать свою верность. Ранняя зима увеличила затруднительное положение солдат: все время шли дожди, до того сильные, что не только нельзя было выйти из палаток и собираться вместе, но даже едва удавалось уберечь военные значки, которые


474



сносило ветром и потоками воды. Не прекращался и страх перед небесным гневом: недаром же бледнели небесные светила, гремели бури против нечестивых; единственным средством избавиться от этих бед было — бросить проклятый лагерь, запятнанный преступлением и, искупив вину, отправиться всем по своим зимним квартирам. Восьмой легион отправился прежде всех, за ним пятнадцатый. Девятый легион громко требовал, чтобы подождали ответа от Тиберия. Но, после ухода остальных, и этот легион, предупреждая насильственные меры, сам тронулся в путь. Видя полное восстановление порядка. Друз, не дожидаясь возвращения посланных, вернулся в Рим».

(Тацит, Анналы, 16—30).

Триумф

Spoiler (expand)

Триумф устраивался следующим образом. Как только военачальник одерживал крупную победу, достойную триумфа, солдаты его тотчас же провозглашали императором; затем он украшал свои связки прутьев лавровыми ветвями и давал такие же ветви послам, которым поручалось возвестить в Риме о победе. После этого он являлся сам в Рим, созывал сенат и просил, чтобы ему назначили триумф. Если его ходатайство было уважено сенатом и народом, то за ним утверждался титул императора; кроме того, если еще не истек срок той должности, которую он занимал в момент своей победы, он исполнял и эту должность в течение всей триумфальной церемонии; если же срок уж прошел, он принимал какой-нибудь титул, соответствующий этой должности, так как простому частному лицу запрещалось устраивать триумф. Одетый в триумфальный костюм, с браслетами на руках, увенчанный лаврами и с лавровой ветвью в правой руке, он собирал народ. В присутствии народа триумфатор воздавал хвалу всем своим солдатам и в особенности наиболее отличившимся; он раздавал им денежные подарки и почетные награды; случалось, что полководец награждал целые когорты и даже легионы.

После этого он усаживался на триумфальную колесницу, которая не была похожа ни на боевую колесницу, ни на колесницу, употреблявшуюся на бегах, и имела вид круглой башни. Лицо его было покрыто слоем киновари, чтобы скрыть естественную красноту его. Одеянием ему служила великолепная пурпурная тога, затканная золотом. На колеснице он не стоял, а сидел на курульном кресле; рядом с ним помещались его дочери и малолетние сыновья; более же взрослые сыновья ехали верхом на лошадях, запряженных в колесницу. Общественный раб держал над головой золотую корону, украшенную драгоценными камнями, и говорил ему: «Смотри назад»,


475



т. е. оглянись на свою жизнь, сопоставь прошлое с настоящим и будущим, не возгордись своим теперешним счастьем и не тщеславься им. К колеснице были привязаны звонок и бич в знак того, что и триумфатор может испытать на себе превратности судьбы и подвергнуться бичеванию и смертной казни (осужденным на казнь вешали на шею звонок, чтобы всякий встречный был предупрежден и не осквернил себя прикосновением к преступнику).

Так вступал триумфатор в Рим. Впереди его несли добычу и трофеи, а также картины, на которых были изображены взятые им крепости и города, горы, реки, гавани, моря — одним словом, все, что он завоевал. Случалось, шествие со всеми этими предметами затягивалось на два и даже на три дня; так было, напр., во время триумфа Павла Эмилия в 168 году до Р. X. В первый день, рассказывал Плутарх, прошли 250 пароконных колесниц со статуями и картинами, отнятыми у неприятеля. Во второй день римляне увидели множество повозок, на которых грудами навалено было в видимом беспорядке македонское оружие; здесь были шлемы и щиты, панцири и набедренники, колчаны и поводья; затем 750 наполненных деньгами ваз, которые несли на плечах 3000 человек; наконец, бесчисленное количество серебряных чаш, сосудов и великолепно украшенных кубков. На третий день появились 77 возов с золотой монетой, вся золотая посуда царя Персея и чудная чаша массивного золота, которую Павел Эмилий специально заказал, чтобы принести в дар Юпитеру. Все эти богатства ослепляли зрителей, толпившихся в белых тогах на площадях и вдоль улиц. С такой же торжественностью предстала перед ними сотня отборных быков с золочеными рогами, покрытых повязками и гирляндами, их вели молодые люди, на которых были надеты прекрасные передники, и мальчики с золотыми и серебряными сосудами.

Все войско сопровождало своего вождя с лавровыми ветвями в руках, распевая национальные песни и победные гимны, пересыпая их насмешливыми шутками по адресу триумфатора. Весь этот громадный кортеж вступил на форум. На конце Священной дороги нескольких пленников отделили и повели в расположенную по соседству Мамертинскую тюрьму, чтобы там их задушить, а триумфатор взошел на Капитолий. Здесь он совершил установленное обычаем богослужение, принес Юпитеру жертвы и, поужинав под портиками, которые окружали храм, вернулся вечером домой под звуки флейт.


(По Диону Кассию, фрагмент 8 в издании Gros-Boissee, том X, и Плутарху, Павел Эмилий, 32—34).

Глава XIV. Администрация римского мира

Как Рим приобрел владычество

Spoiler (expand)

Риму не так легко было бы совершать свои завоевания, если бы древний муниципальный дух не угас уже повсеместно в то время;

с другой стороны, можно думать, что муниципальный строй не пришел бы тотчас же в упадок, если бы римские завоевания не нанесли ему последнего удара.

Среди общих перемен, происшедших в учреждениях и нравах, сам патриотизм подвергся коренным изменениям, и это обстоятельство в высшей степени способствовало быстрым успехам Рима. В первые века жизни городской общины патриотизм составлял часть религии: родину любили, потому что любили ее богов-покровителей, потому что на родине находили божественный огонь, праздники, молитвы, гимны, потому что вне родины не было ни богов, ни культа. Такого рода патриотизм представлял собой веру и благочестие. Но, когда жреческая каста утратила свое владычество, такой патриотизм исчез вместе со всеми своими древними верованиями. Привязанность к городской общине не уничтожилась тогда совсем, но преобразилась, приобрела новую форму.

Отечество уже не любили за его религию и за его богов: его стали любить только за его законы, за те права и безопасность, которые оно предоставляло своим гражданам. С этих пор, так как


477



сердце привязывалось лишь к учреждениям, а эти последние менялись часто, — и сам патриотизм стал чувством изменчивым и неустойчивым, которое зависит от обстоятельств и от разных влияний, действующих на него так же, как и на государственный строй. С этих пор родину любили лишь постольку, поскольку нравился государственный строй, существующий в ней в данный момент: тот, кто считал ее законы дурными, не имел решительно никакого основания быть привязанным к родине. Убеждения каждого человека стали для него более священными, чем отечество, а торжество партии сделалось более дорогим, чем величие и слава городской общины. Каждый дошел до того, что родному городу, в котором не было симпатичных ему учреждений, он предпочитал всякий другой город, где эти учреждения существовали. Люди начали охотнее эмигрировать, почти перестали бояться изгнания. Дошло до того, что заключали союз с неприятельским городом, лишь бы доставить торжество своей партии в родной общине.

Такое настроение умов очень сильно способствовало успехам Рима. Рим повсюду поддерживал аристократию, а потому повсюду аристократическая партия была его союзницей. Gens Claudia покинула Сабину вследствие внутренних раздоров и переселилась в Рим, потому что римские учреждения нравились членам этого рода больше, чем учреждения родной страны. В ту же самую эпоху многие латинские роды эмигрировали в Рим, так как они не любили демократического строя в Лациуме, а Римом управляли в то время патриции. В Ардее происходила борьба между аристократией и народом: народ призвал на помощь вольсков, тогда аристократия сдала город римлянам. Этрурия была полна раздоров; Вейи свергли аристократическое правительство, и когда римляне напали на этот город, остальные этрусские города, в которых еще господствовала жреческая аристократия, отказали вейентинцам в помощи. Позднее, когда Капуя восстала против римлян, замечено было, что аристократическое сословие всадников не принимало никакого участия в этом восстании. В 313 году Авзона, Сора, Минтурны, Весция были преданы римлянам аристократической партией. Когда Ганнибал был в Италии, во всех городах начались волнения; но дело шло вовсе не о независимости: в каждом городе аристократия была за Рим, а народ за карфагенян...

Как только римляне появились в Греции (199 г. до Р. X.), тамошняя аристократия стала на их сторону. Почти никто в это время не думал о возможности выбирать между свободой и подданством, для большинства дело шло лишь о выборе между аристократией и народной партией. Во всех городах одна из этих партий была за Филиппа, за Антиоха или за Персея, а другая за Рим.

У Полибия и у Тита Ливия мы видим, что если в 198 году Аргос открывает свои ворота македонянам, то это потому, что в нем взяла верх народная партия; а в следующем году партия богатых сдает


478



Опунт римлянам; у акарнанцев аристократия заключила союзный договор с римлянами, но год спустя этот договор был нарушен, потому что в промежутке перевес получила демократия. Фивы находятся в союзе с Филиппом, когда народная партия в них преобладает, и сближается с Римом тотчас же, как только власть переходит к аристократам; в Афинах, в Деметриаде, в Фокее народ враждебно относится к римлянам; Набис, демократический тиран Спарты, воюет с ними; наоборот, Ахейский союз, пока его делами руководит аристократическая партия, сочувствует им; такие люди, как Филопемен и Полибий, желают национальной независимости, но в то же время они предпочитают римское владычество демократии; даже в Ахейском союзе наступает момент, когда поднимается в свою очередь народная партия, и с этого времени союз враждебен Риму.

Все эти факты достаточно ясно показывают, каким образом Рим без особенных усилий достиг владычества. Муниципальный дух исчезал мало-помалу. Любовь к независимости становилась очень редким чувством, и сердца всецело отдавались партийным интересам и партийным страстям. Незаметно забывалась гражданская община. Мало-помалу падали одна за другой перегородки, которые когда-то разделяли городские общины и делали каждую из них маленьким обособленным миром, в пределах которого замыкались все помыслы и желания отдельной личности. Во всей Италии, так же как и во всей Греции, теперь различали лишь две группы людей: с одной стороны — аристократический класс, с другой — народную партию. Одна из этих групп призывала римское владычество, другая боролась против него. Верх взяла аристократия, и Рим приобрел владычество.

(Fustel de Coulanges, La cite antique, p. 432 et suiv., изд. Hachette).

Положение италиков во II веке до Р. X.

Spoiler (expand)

В одной из своих речей Гай Гракх рассказал несколько эпизодов, рисующих отношение римских должностных лиц к муниципальной магистратуре.

Один консул прибыл недавно в Теан Сидицинский. Жена его заявила, что ей угодно помыться в мужской бане. Главный магистрат муниципии, М. Марий, приказал поэтому квестору немедленно выгнать из бани всех, кто там мылся. Жене консула показалось, однако, что ей пришлось долго ждать; она пожаловалась мужу, что ее задержали и плохо вымыли баню. Тогда консул приказал устроить на форуме эшафот и ввести на него М. Мария. Почтенного гражданина раздели и высекли. Услыхав об этом, жители г. Кал издали постановление, чтобы никто не смел мыться в банях во время пребывания


479



в городе римских магистратов. В Ферентине по тому же поводу наш претор велел схватить квесторов: одному из них удалось избежать позора самоубийством, а другого схватили и высекли...

А вот вам пример, как буйствуют знатные молодые люди. Один из них, бывший в Азии по какому-то официальному поручению, возвращался в Рим. Его несли на носилках. Около Венузии ему попался навстречу пастух; не зная, кого несут, он в шутку спросил, кого это хоронят. Тогда юноша велел опустить носилки; рабы по его приказанию отвязали от носилок ремни и били ими пастуха до тех пор, пока тот не умер.

(Авл Геллий, X, 3).

Наказание Капуи за отпадение от Рима

Spoiler (expand)

Большинство сенаторов Капуи было уверено, что и к ним римский народ отнесется столь же милостиво, как не раз это было в прежние войны; было решено поэтому отправить посольство для сдачи римлянам Капуи. Послов отправили, а около 27 сенаторов направились в дом Вирия. Здесь они устроили пир, стараясь забыть за вином гнетущую мысль о несчастье, и приняли яд. Потом, когда кончили пир, подали руки друг другу и в последний раз обнялись, оплакивая участь свою и судьбу родины. Одни остались у Вирия, чтобы быть сожженными на одном и том же костре, другие разошлись по домам. Яд действовал медленно, потому что желудок их полон был яств и вина; большинство из них поэтому промучилось и всю ночь, и часть наступившего дня, но к тому времени как пред врагом раскрылись ворота, все были уже мертвы.

На следующий день по приказу проконсулов были открыты ворота Юпитера, находившиеся против римского лагеря, и в город вступили под начальством легата Г. Фульвия один легион и два отряда союзников. Фульвий прежде всего отобрал все оружие, какое было в Капуе, расставил у всех ворот караулы, чтобы никого не впускать и не выпускать, взял под стражу карфагенский гарнизон и приказал сенату отправиться в лагерь к командирам. Как только они пришли, их заковали в цепи и заставили выдать квесторам все золото и серебро, какое было у них... 25 сенаторов были отправлены под стражу в Калы, 28 — в Теан. Это были .те, которые больше других были виновны в том, что Капуя отпала от римлян.

По вопросу о том, как наказать кампанский сенат, консулы не могли прийти к соглашению: Аппий Клавдий готов был простить, Фульвий настаивал на суровых мерах. Поэтому Аппий предлагал передать вопрос на разрешение сенату, но Фульвий требовал немедленных действий. Ночью с конным отрядом он отправился в Теан,


480



на рассвете вступил в городские ворота и явился на форум. Все население сбежалось туда, как только показались всадники. Фульвий вызвал сидицинского магистрата и приказал привести из-под стражи кампанцев. Их привели, высекли и казнили. Оттуда он во весь опор поскакал в Калы. Он уже занял место на трибуне, и кампанцы были уже привязаны к эшафоту, как по римской дороге примчался курьер и передал Фульвию письмо от претора Кальпурния с сенатским приговором. В толпе пошел говор, что «все дело о кампанцах передается на решение сенату». Фульвий также думал это, но положил письмо, не распечатав, за пазуху, и кампанцы были казнены. Только тогда прочел он письмо и сенатский приговор, когда уж было поздно помешать казни...

Фульвий уже поднялся, чтобы идти, как из толпы вышел один кампанец, Таврея Юбеллий, и обратился к нему. Удивляясь, что ему надо, Фульвий снова сел, и Юбеллий обратился к нему со следующими словами: «Прикажи убить и меня, чтоб похвастаться потом, что убил человека, который гораздо храбрее тебя». — «Должно быть, он не в своем уме, — сказал Фульвий, — даже если б я и хотел, сенатский приговор мешает мне убить его». — «Родина моя в руках врагов, — сказал Юбеллий, — родные и друзья погибли, своей рукой убил я жену и детей, чтоб не пришлось им испытать бесчестия, а мне нельзя даже и умереть, как умерли сограждане! Но в своей собственной храбрости найду я освобождение от этой ненавистной жизни». С этими словами он пронзил себе грудь мечом, который держал под платьем, и, умирая, упал к ногам полководца...

Из Кал Фульвий вернулся в Капую; Ателла и Калатия сдались;

здесь также были приняты суровые меры против тех, кто был во главе всего дела: было казнено около 70 сенаторов и почти триста знатных кампанцев; другие окончили жизнь кто в тюрьме, кто в ссылке по разным латинским городам; наконец, многие из кампанцев были проданы в рабство.

Оставалось решить, что делать с Капуей и остальной частью Кампании. Некоторые предлагали уничтожить этот могущественный город, который был так близко от Рима и так враждебно к нему относился. Однако соображения пользы взяли верх: ради области, которая, как известно, была первой в Италии по плодородию, город пощадили, чтобы было где жить земледельцам. Для заселения города жителями были оставлены в нем все обыватели — не кампанцы: вольноотпущенники, купцы, ремесленники; все земли и общественные здания были обращены в собственность римского народа. Однако было решено, что в Капуе только население будет, как в городе, но не будет ни городской общины (civitas), ни сената, ни собрания народного, ни магистратуры. Без общественных собраний, без властей население будет разобщено и неспособно к совместным действиям; а для судопроизводства из Рима будут ежегодно посылать префекта.


481



Так устроились дела в Капуе. Решение это похвально со всякой точки зрения: против главных виновников были приняты суровые и быстрые меры; большинство граждан — отправлено в ссылку без надежды на возвращение; а невинные стены и здания не были ни сожжены, ни разрушены.

(Тит Ливий, XXVI, гл. 14, 16).

Веррес в Сицилии

Spoiler (expand)

В 75 г. до Р. X. Лициний Веррес получил в управление Сицилию, ближайшую из провинций, с которой обходились обыкновенно мягче, чем с другими, так как в ней было очень много римских граждан. Веррес набросился на нее как на добычу. Еще прежде чем высадиться на остров, он притянул к суду одного жителя Галезы по поводу спорного наследства, и этот несчастный выпутался из беды только уплатив 1000000 сестерций и отдав самых лучших своих лошадей, всю серебряную посуду и драгоценные ковры. Другие подобные же дела доставили Верресу до 40000000 сестерций. Он продавал все — и правосудие, и должности, выказывал полное пренебрежение к законам, к собственным эдиктам, к религии, к жизни провинциалов, к их имуществу и в особенности к их терпению и покорности. В течение 3 лет ни один сенатор в 65 сицилийских городах не был избран даром. Однажды из-за сравнительно ничтожной выгоды Веррес уменьшил год на полтора месяца, объявив, чтобы январские иды считались мартовскими календами. Один судья из Центурипы произнес приговор, несогласный с желаниями Верреса; тот отменил приговор, запретил судье заседать в городском сенате и появляться в общественных местах и кроме того объявил, что не позволит ему преследовать за оскорбление кого бы то ни было, кто его ударит. Жители Агириума, обложенные слишком тяжелыми податями, осмелились жаловаться; их депутаты чуть было не погибли под розгами, а город уплатил претору 400000 мер хлеба и 60000 сестерций. В Этне агенты Верреса собрали с земледельцев, кроме следуемой с них десятины, 300000 мер хлеба; в Леонтини, в Гербите — по 400000. Подобно Дарию или Ксерксу он дарил города, т. е. доходы с этих городов, своим друзьям: Липари — одному собутыльнику, Сегат — комедиантке Терции, Гербиту — Пиппе, скандализировавшей Сиракузы. Злоупотребления Верреса обезлюдили страну. При его появлении городскую землю Леонтини обрабатывали 83 человека; на третий год его претуры их оставалось лишь 32; в Мотике число их упало со 188 до 101, в Гербите — с 157 до 120, в Агириуме — с 250 до 80. Во всей провинции болышая половина пахотной земли была заброшена; глядя на эту страну, можно было подумать, что война, чума


482



и все бедствия вместе посетили ее, а он, лежа в носилках на мальтийских розах, с венком на голове, гирляндой из цветов на шее, проезжал по этой несчастной стране среди заглушенных проклятий!

Для снабжения Рима хлебом он получил из казны 37000000 сестерций: деньги он оставил у себя, а в Рим послал награбленный хлеб. Для содержания его дома провинциалы должны были доставлять припасы, за которые платил сенат. Хлеб стоил в то время от двух до трех сестерций, Веррес выставил цену в 12 сестерций, требовал таким образом из казны в 5 раз больше, чем следовало, и притом получил всю сумму наличными деньгами.

Веррес был художником, антикварием, любителем всяких редкостей и всяких хороших вещей. Беда хозяину, который его принимал! Его обирали дочиста. Однажды Веррес проезжал близ города Алунция, расположенного на высотах и ускользавшего до сих пор от его грабительства. Претор останавливает носилки у подножия горы, велит принести к себе всю серебряную посуду местных жителей, выбирает то, что ему нравится, а затем поручает магистрату заплатить ограбленным им жителям несколько мелких монет, которые он потом даже не вернул ему. Царь Сирии Антиох проезжал по провинции с великолепными подарками, предназначенными для сената. Веррес отбирает их себе, царь жалуется, протестует, но ему не больше удается добиться справедливости, чем последнему из провинциалов. В течение 8 месяцев несколько золотых дел мастеров работают во дворце Гиерона исключительно над приведением в порядок золотых вещей, которые награбил Веррес, а по данным сиракузской таможни оказывается, что только по одному мосту в течение нескольких недель он вывез с острова разных вещей на 1200000 сестерций. Веррес собирал также коллекцию древностей, и ни одна чаша, ни одна красивая ваза, в особенности ни одна замечательная статуя, не могли ускользнуть от него. Мессина обладала знаменитым Амуром работы Праксителя; Агригент — гидрией Боэта [1], — Веррес взял их. Диана в Сегесте и Церера в Генне были предметом всеобщего поклонения: даже из Рима приходили принести жертву на алтари этих богинь. На этом основании, по мнению Верреса, они заслуживали чести украсить его сад и его музей, и он забрал их себе. Почти все статуи, взятые Сципионом из Карфагена и подаренные сицилийцам, были у них теперь отняты.

В это время война с рабами была в полном разгаре. Море покрыто было пиратами. Веррес снарядил флот, потребовал от городов кораблей, матросов, оружия, припасов, но все это для того только,


__________

[1] Боэт из Халкидона, известный скульптор-чеканщик, живший во II в. до Р. X.; гидрия — кувшин. — Ред.


483



чтобы продать; он продавал припасы, отпускал за деньги матросов, за деньги освобождал от повинностей, и при этом можно было видеть римских воинов, вынужденных в этой богатейшей провинции кормиться пальмовыми корнями. В первый же раз, как этот флот, почти лишенный воинов и оружия, вышел из гавани, он был разбит, и Веррес, как строгий страж чести римского знамени, велел обезглавить всех командиров. При этом ликторы за деньги продавали родственникам последних милость убить их одним ударом. Вот еще один случай, который превосходит все остальные. Некто Гавий, римский гражданин, торговал в Сиракузах; Веррес посадил его в тюрьму. Гавий убежал и прибыл в Мессину, заявляя, что он отправится в Рим жаловаться на претора; но Веррес арестовывает его, велит бить розгами всем своим ликторам сразу и затем приказывает, чтобы на берегу против Италии воздвигли крест и к нему привязали Гавия. Во время мучений, в смертельной агонии, несчастный не издал ни одного стона, ни одного крика; слышно было только, как он повторял все время: «Я римский гражданин!» А претор на это кричал ему: «Посмотри-ка оттуда сверху на Италию! Посмотри на отечество! Посмотри на законы и свободу!»

Веррес — самый жадный из вымогателей, каких только знает древняя история; но правителей, виновных в таких же точно преступлениях, было очень много, и сам Веррес был возможен лишь потому, что ему предшествовала сотня других, подобных ему. «Сколько, — говорит Цицерон, — таких нарушающих долг магистратов в Азии, сколько их в Африке, сколько в Испании, Галлии, в Сардинии!» Многие из них привлекались к суду, некоторые были осуждены, но большинство оставалось безнаказанным, так как преемник обвиненного магистрата прекращал жалобы провинциалов, арестовывая свидетелей, упрашивая, угрожая, и таким образом заставлял хранить благоразумное молчание о прежней тирании из страха перед новой! Иногда провинция сама себя заранее обезоруживала трусливой лестью: Верресу были поставлены статуи во всех городах Сицилии, в Сиракузах — триумфальная арка, там же ему был поднесен титул спасителя; в Риме ему были воздвигнуты конные статуи, сооруженные, по словам надписи, благодарными жителями Сицилии.

(Duruy, Hist. des Rom., I, pp. 603 et suiv., изд Hachette).

Провинция Азия в I веке до Р. X.

Spoiler (expand)

Одним из законов Гая Гракха в 123 г. до Р. X. налоговая система была организована таким образом, что провинция Азия должна была стать краеугольным камнем римских финансов или, если уж называть вещи их настоящими именами, дойной коровой республики.


484



Подать состояла из общей десятины со всех произведений земли, из пошлины за выгон на общественных землях (scriptura) и таможенных пошлин (portoriuni). Это обложение было тяжелым уже по одним своим размерам, но оно становилось просто невыносимым, благодаря способу взимания, установленному Гракхом. Взимание подати и аренда богатейших владений, которые республика унаследовала от царской династии Аттала, сдавались цензорами на откуп каждые четыре года по определенной цене, которая могла быть уменьшена лишь в известных, заранее указанных, случаях. Таким образом эти откупы были доступны лишь могущественным финансовым объединениям, которые составлялись из богатых торговцев. Главная контора этих откупщиков, или публиканов, находилась в Эфесе, откуда они уже опутывали своей паутиной всю провинцию; в скором времени они стали действительными хозяевами страны, диктуя законы официальным представителям Рима и обращаясь с населением, как со стадом животных. В их распоряжении была целая армия сборщиков, а также и рабов, которые работали на их полях, на их заводах, их солеварнях, их каменоломнях; когда не хватало рабочих рук, они производили охоту на людей на территории соседнего царства.

Доходы, которые римская казна получала из этой провинции, были очень значительны; их вполне хватало на все расходы по текущей администрации империи. Но это было ничто в сравнении с действительной суммой, которую уплачивали жители провинции Азии: расходы по сбору податей, барыши, которые получали разного рода посредники, и в особенности всевозможные злоупотребления, — все это по меньшей мере удваивало тяжесть бремени, лежавшего на провинциалах. При этом плательщикам податей, эксплуатируемым таким образом, некуда было обратиться с жалобой. В Риме со времени реформы Гракхов в суде заседали всадники, другими словами, братья и друзья откупщиков; притом ведь у римлян грек, в особенности азиатский грек, а тем более настоящий азиат не шел в счет. У самых умных адвокатов находились для всей этой «сволочи» лишь глупые насмешки и оскорбления: в качестве свидетеля азиат возбуждал подозрения; являясь с жалобой, он ни в коем случае не вызывал интереса к себе; как обвиняемого, его обвиняли заранее. Что касается правителя провинции, то это был обыкновенно расточительный и запутавшийся в долгах важный барин, у которого была одна лишь забота, как бы привести свои дела в порядок в течение короткого срока своей должности. Поэтому-то он закрывал глаза на неумолимую суровость и возмутительную несправедливость публиканов; а эти в свою очередь помогали ему в его злоупотреблениях и делились с ним своими барышами. В результате получались приговоры, купленные за наличные деньги, отнятые наследства, грабеж в виде произвольных штрафов и вынужденных подарков. С этой точки зрения было без-


485



различно, представлял ли проконсул собою римлянина старого закала или утонченного человека нового пошиба, усвоившего себе греческую цивилизацию. Если это был варвар, то его вступление в дружественный город похоже было на взятие его приступом; если же это был дилетант и филэллин, то он прибирал к рукам все произведения искусства, которые ему попадались: провинциал ничего не выигрывал ни в том, ни в другом случае. Люди, окружающие правителя, — квесторы, легаты, префекты, судебные заседатели, — подражали ему в приемах, еще более усиливая их. Случалось, впрочем, иногда, что проконсул оказывался человеком честным: таким был, например, великий понтифик, Кв. Муций Сцевола, управление которого оставило по себе неизгладимую память. Но если население оказывало божественные почести таким редким благодетелям, то откупщики, интересы которых были ими задеты, всегда находили способ удовлетворить своему низкому мстительному чувству и страшными уроками помешать вторичному появлению подобных «смутьянов». Так, не смея напасть прямо на самого великого понтифика, они добились того, что был приговорен к изгнанию по совершенно ложному обвинению в казнокрадстве его квестор Рутилий, честнейший человек своего времени. Вынужденные таким образом выбирать между положением сообщников и положением жертв, могли ли римские должностные лица колебаться в выборе?

Ниже этого официального мира администраторов и публиканов копошилась целая толпа разного рода дельцов, которые набросились на Азию, явившись туда вместе с ее завоевателями. В течение 40 лет более 100 000 италиков или римлян устроились в этой несчастной провинции. Если в этом числе и было несколько честных купцов и трудолюбивых ремесленников, то сколько было таких, которые рассчитывали разбогатеть лишь при помощи далеко не бескорыстной снисходительности римской администрации! В скольких из них под личиной банкира скрывался бессовестный ростовщик, под видом торговца — похититель рабов! А как много среди этих бессовестных спекуляторов было подставных лиц и тайных компаньонов самых выдающихся и знаменитых лиц в столице!

Благодаря совокупной деятельности всех этих паразитов, и официальных, и частных, Азия быстро шла к полному разорению. Греческие города общины, на которых лежало тяжелое бремя огромных работ, предпринятых для благоустройства или украшения, изнемогали все более и более под тяжестью налогов, реквизиций и всевозможных поборов. Единственным средством помочь беде было сделать заем, но это средство в конце концов оказывалось хуже самой беды, так как благодаря тогдашнему законному росту (12%) и необходимости платить сложные проценты заем в самом скором времени приводил к банкротству. Что же касается частных лиц, которых постоянно обижали и грабили, и которые обнищали


486



вследствие неравной конкуренции с италиками, то всякая проигранная тяжба или неуплаченная вовремя подать приводила их к тюрьме, казни или рабству. Слово жалость было так же неупотребительно в этом мире, как и слово правосудие. Палачи и сыщики были всегда к услугам сборщиков податей и ростовщиков; тюрьмы никогда не пустовали, и каждый день являлись все новые и новые жертвы застенка. Можно себе представить всю глубину отчаяния и неудержимой, но глухой ненависти, которая должна была развиться в сердцах населения этой провинции в течение 40 лет подобной тирании, самой худшей из всех видов тирании, когда грубой силой руководит алчность. «Для Азии, — говорит Цицерон, — наши топоры представляют собой предмет ужаса, наше имя возбуждает отвращение, наши подати, десятина, таможенные пошлины являются орудиями казни».

(Th. Reinach, Mithridate Eupator., pp. 83—86 изд. Didot).

Муниципальный закон колонии Genetiva Julia

Spoiler (expand)

Если понадобится согласно закону выбрать в этой колонии декуриона, авгура, понтифика, то нельзя выбирать на эти должности лиц, которые не имели в течение 5 лет местожительства в этой колонии, в самом городе или в окрестностях его на расстоянии тысячи шагов... Дуумвиры колонии * обязаны вычеркнуть из декурионского или жреческого списка этих незаконно избранных лиц.

Находящиеся в колонии на должности дуумвиры должны сообщаться с декурионами относительно отправления посольств; для этого собирается большинство декурионов колонии, и решение большинства присутствующих считается обязательным постановлением. Если тот, на кого согласно этому закону и постановлению декурионов, сделанному на основании того же закона, будет возложено поручение отправиться в посольство, не может выполнить его, то пусть он назначит себе заместителя из числа декурионов. Если же он не исполнит этого, то платит каждый раз штраф в 10000 сестерций...

Лицо, избранное в дуумвиры... не должно принимать или присваивать себе никаких подарков, приношений, денежных наград и вообще какой-нибудь материальной выгоды ни из доходов от общественных владений, ни от каких-либо подрядчиков и скупщиков, и должно следить, чтобы таковые же выгоды не доставались приближенным дуумвира. Всякий нарушитель этого постановления обязан уплатить колонии штраф в 20000 сестерций.


__________

* Высшие должностные лица в колонии.


487



Никто не смеет производить суд в колонии; юрисдикция принадлежит только дуумвиру или его заместителю, или эдилу в указанных этим законом случаях...

Если какой-нибудь декурион колонии попросит дуумвира устроить совещание о каком-либо финансовом вопросе или о штрафах, пенях, о разных мероприятиях, касающихся общественных владений, полей, зданий, то дуумвир обязан в ближайший срок созвать на совещание декурионов и привести в исполнение заключения совещания, если в нем участвовало большинство декурионов. И решение большинства присутствовавших становится законным постановлением.

Когда понадобится провести в город колонии воду, дуумвиры должны передать решение вопроса, через чьи владения вести воду, собранию декурионов, в числе не меньшем двух третей их состава... и никто после этого не имеет права сопротивляться проведению воды через его владения.

Если декурионы большинством голосов постановят, чтобы дуумвир для охранения территории колонии поставил на военное положение колонистов и других жителей колонии, то он имеет право сделать это без нареканий со стороны кого бы то ни было. И этот дуумвир или его заместитель облекаются тогда властью, какую имеет в римском войске военный трибун.

Если кто-нибудь заявит, что какой-нибудь из декурионов недостоин занимаемого им места и звания декуриона..., то дуумвир должен разобрать и решить дело. Опороченный по суду декурион после этого не имеет права ни подавать голос в коллегии депутатов, ни домогаться звания дуумвира или эдила.

Колонист колонии Генетивы не имеет права собирать в этой колонии сходку, собрание или составлять какой-либо заговор...

Если декурион колонии Генетивы обвинит другого декуриона той же колонии в недостойном поведении и добьется его осуждения, то первый декурион может занять место второго.

Если во время игр декурионам даны будут особые для них назначенные места, то никто не имеет права сидеть на этих местах, если он не декурион... или не один из высших магистратов колонии, или, наконец, не один из тех, кому место среди декурионов должно быть дано согласно постановлению самих декурионов.

Всякий, кто будет устраивать игры в колонии..., должен рассаживать колонистов, других жителей и чужеземцев... согласно постановлению и распределению декурионор.

В оркестре имеют право занять место только магистраты римского народа или их заместители, дуумвиры, римские сенаторы и их сыновья, начальники работников в войске магистратов или их заместителей..., наконец, те, кому полагается занимать эти места в качестве декурионов.


488



Дуумвиры и эдилы должны заботиться о храмах и всяких священных местах и следить за действиями тех, в чьем заведовании находятся эти храмы и места. Они же должны заботиться о том, чтобы ежегодно совершались игры в цирке, публичные жертвоприношения, торжественные религиозные пиршества.

Дуумвиры, эдилы и декурионы колонии должны ревностно следовать законам и следить за их соблюдением под страхом штрафа в 10000 сестерций.

Ни один кандидат на общественную должность не имеет права устроить в год, предшествующий его избранию, какой-нибудь обед в интересах своей кандидатуры, под видом частного или общественного пиршества; он не имеет также права позволять постороннему лицу устраивать за себя такой же обед, с тем же намерением; разрешается приглашать лишь частных лиц в количестве не более девяти человек без всякого намерения устроить подкуп. Всякие подарки, подношения, всякая щедрость возбраняются кандидатам.

Ни один дуумвир или эдил не имеет права предложить декурионам израсходовать какую-нибудь сумму из общественных доходов на вознаграждение за их труды, воздать им общественные почести, воздвигнуть им статуи в награду за их услуги. Им запрещается добиваться получения согласия по этому поводу, совещаться о подобных делах с декурионами, докладывать подобные предложения, вызывать постановления по этому поводу, заносить такие постановления в публичные протоколы. Воспрещается точно так же декурионам обсуждать подобные вопросы, поощрять доклад о них, постановлять решения по этому поводу, способствовать письменному составлению и обнародованию этих решений.

(Брунс, Источники древнего римского права, изд. 5-е, Моммзена, стр. 119 и след.).

[Redkout]

Выборы в Помпее

Spoiler (expand)

Турист, прогуливающийся по улицам древней Помпеи, разрушенным в 79 году по Р. X. извержением Везувия и теперь частью расчищенным, может заметить на стенах латинские надписи, начертанные кистью. Почти все эти надписи представляют собою избирательные афиши. В 1871 году известно было уже до 1400 таких афиш.

В Помпеях было два рода магистратов: во-первых, два дуумвира juri dicundo, напоминающих наших мэров (городских глав) и имевших сверх того еще некоторую судебную власть; во-вторых, два эдила, которые заведовали дорожною частью и общественными работами. Все эти должности были избирательными сроком на год. Всякий


489



совершеннолетний гражданин был избирателем; но выборы происходили не по большинству голосов отдельных граждан. Всякий гражданин подавал голос в своей группе, каждая группа затем считалась за один голос, и избранным объявлялся тот кандидат, за которого высказалось большинство групп. Кроме того, не всякий избиратель имел право быть избранным: для этого он должен был удовлетворять особым условиям относительно возраста, имущества и общественного положения. Выборы происходили в марте, а вступление в должность — 1-го июля.

В год гибели Помпеи на должность эдила, по-видимому, было шесть кандидатов, на должность дуумвира — четыре. Эти десять кандидатов рекомендуются в 590 объявлениях, которые найдены на расчищенных до сих пор улицах города; на основании этого можно было заключить, что всех таких объявлений было до 1500. Десять кандидатов на четыре места, 1500 избирательных афиш в городе в 2 ½ километра в окружности и с населением, не превышавшим 30000 душ, считая и рабов, — все это указывает на довольно оживленную избирательную борьбу.

Избирательные законы требовали, чтобы всякая кандидатура была официально заявлена. Это заявление делалось за несколько дней до выборов председателю комиций, т. е. старшему по возрасту из находящихся в должности дуумвиров. В Помпее, по-видимому, не было избирательных комитетов. Инициативу при постановке той или иной кандидатуры брали на себя соседи, жители одного и того же квартала.

Вот образчик избирательной надписи, которая гласит: «Соседи поддерживают кандидатуру Казеллия Марцелла на должность эдила». Они не довольствуются этим коллективным объявлением, большинство повторяет то же воззвание на стенах своих домов. На очень незначительном пространстве было найдено 18 таких афиш; одну из них подписал некий Пирам Олимпионик Кальв. Другая гласит: «М. Казеллий Марцелл будет хорошим эдилом и устроит великолепные игры». Даже женщины вмешиваются в это дело: «Кандидатуру Казеллия и Альбуция поддерживают Стация и Петрония. О, если бы всегда в колонии были такие граждане, как они!» Эти женщины, по всей вероятности, были кабатчицами, как и большинство женщин, вмешивавшихся в выборы в Помпее. Одна из них, Стация, уже поддерживала других кандидатов на эдильство два года перед этим.

Казеллий был не единственным кандидатом, которого поддерживали в 79 году. Поддержку соседей имел и Вация, кандидат в эдилы, а также М. Гельвий Сабин. Есть даже такая надпись: «Народ поддерживает Л. Попидия Секунда». Этот Попидий принадлежал к одной из первых фамилий города и занимал очень обширный дом. Один из его вольноотпущенников, Денис, сукновал по ремеслу, выставил не меньше четырех афиш в пользу своего патрона.


490



Четыре кандидата на должность дуумвира были: Г. Гавий Руф, Л. Цей Секунд, Г. Кальвенций Ситтий Магнус и М. Голконий Приск. Самым знаменитым из них был последний. Члены его семейства неоднократно занимали муниципальные должности, и общественные памятники свидетельствуют о щедрости его предков. При Августе один из Голкониев был фламином, пять раз дуумвиром и получил титул патрона колонии. Его брат был дуумвиром при Тиберии; оба они на свои средства построили городской театр.

За того или другого кандидата высказывались не только отдельные граждане, но и различные корпорации. Все золотых дел мастера поддерживали Куспия Пансу, который домогался эдильства. Он же имел на своей стороне и корпорацию lignarii, в которую входили лесоторговцы, столяры, плотники и вообще ремесленники, занятые на постройках. Эта же корпорация поддерживала и Голкония в качестве кандидата в дуумвиры. Земледельцы выставили Казеллия, зеленщики Гельвия и Церриния. Найдена афиша, которая гласит, что они единодушно подают свой голос за Голкония. Афиши, относящиеся к более раннему времени, содержат следующие слова: «Выберите в эдилы Г. Юлия Полиба, он доставляет хороший хлеб». Не следует поэтому удивляться, что Г. Полибий выступил в качестве кандидата от булочников. Подобные же манифестации были произведены продавцами живности, пирожниками и рыбаками. Суконщики, несмотря на свое могущество, не выступили целой корпорацией; но зато отдельные члены этой последней неоднократно высказывают свои симпатии тому или другому кандидату. Красильщики, портные, парфюмеры, цирюльники, погонщики мулов, носильщики, книгопродавцы также имели своих излюбленных кандидатов.

В Помпеях были общества, имевшие главной, если не единственной целью культ того или другого божества: такие общества также приняли участие в избирательной агитации. Почитатели Изиды поддерживают Пансу и Гельвия Сабина, тогда как поклонники Венеры,


491



местного божества, стоят на стороне Попидия Секунда и Цея Секунда. В одной афише даже прямо заявляется, что сама Венера лично благоприятствует Казеллию.

Некоторые из помпейских обществ имели очень странный характер: так, например, Вация удостоился привлечь на свою сторону симпатии «поздно пьющих» (seribibi), «воришек» (furunculi), «любителей поспать» (dormientes). И это были не просто шуточные прозвища: люди, называвшие себя такими именами, были гуляки, которые, быть может, действительно предавались всем этим занятиям.

В городе было много кабаков и постоялых дворов. Содержатели их так же, как и наши кабатчики, пользовались немалым влиянием, которое и пускали в ход во время выборов, с целью угодить самому кандидату или завербовать себе побольше посетителей из среды его приверженцев. Множество афиш подписано кабатчиками или содержателями винных погребков. Иногда афиша прямо обращается к их усердию: «Кабатчики, подавайте голос за такого-то». Некто Феб вместе со всеми посетителями своего кабачка рекомендует М. Голкония Приска и Г. Гавия Руфа. Попадается немало и женщин, имена которых выдают их рабское происхождение. Это были, очевидно, вольноотпущенницы, содержательницы кофеен и маленьких лавочек.

Такие коллективные заявления бывали не только в низших классах населения. Вот, например, изготовитель бронзовых изделий, который высказывается за Пансу «вместе со своими учениками» (cum discentes вместо cum discentibus). А вот и другой изготовитель, который поддерживает Вация «вместе со своими рабочими» (cum suis). Среди этих людей были вольноотпущенники, которые таким путем думали отблагодарить своего бывшего господина. Это был, по большей части, мелкий люд, но некоторые из них нередко делались не только зажиточными, но и богатыми. Некоторые семьи из высших слоев помпейских горожан, без всякого сомнения, родоначальником своим, и притом довольно близким, имели раба. Для примера достаточно указать богатого банкира Л. Цецилия Юкунда, который был вольноотпущенником или сыном вольноотпущенника.

Наконец, есть доказательство, что и знатные фамилии не пренебрегали случаем пустить в ход свое влияние в пользу того или другого кандидата, успех которого они почему-либо принимали близко к сердцу; для этого они пользовались, как и все, стенными афишами.

Соображения, которые приводились в пользу некоторых кандидатов, весьма любопытны: «Выбирайте в дуумвиры Бруттия Бальба, — гласит одна надпись, — этот не расхитит казны». Был ли это намек на какие-нибудь злоупотребления прежних дуумвиров? Весьма возможно. Во всяком случае, эта афиша долгое время оставалась нетронутой, как будто для того, чтобы сохранить память об этой


492



любопытной рекомендации. Часто в афише прибавляется: «кандидат — честный человек» или «он достоин общественной должности»; многие охарактеризованы как люди «честные и почтенные». Гельвий — человек, «который заслуживает всего хорошего и никому не сделал ничего дурного». Попидий находится «в возрасте, которому чуждо всякое зло»; он «превосходный юноша исключительной честности; никто не заслуживает почестей более, чем он». Как мы видим, здесь нет ничего, кроме похвал; ни одного неприятного слова, ни одного оскорбительного намека по адресу соперника! Подобная вежливость приводит в недоумение. Самое большое, что мы здесь иногда встречаем, это — сдержанный намек, в большинстве случаев для нас даже и непонятный.

Весьма возможно, что вопреки законам, деньги играли значительную роль на выборах в Помпее, и что при этом прибегали к более или менее недозволенным средствам. Но само собой разумеется, что в надписях это никак не отразилось. К одной из афиш прибавлено: «Аттал, ты спишь». Не есть ли это предостережение какому-нибудь избирательному агенту, чтобы он зорко наблюдал в своем участке за действиями соперников?

Как ни была оживленна избирательная борьба, она оставалась совершенно чуждой политике. Единственное, что имелось при этом в виду — это заведование городскими делами. Дальше этого не идет забота помпейцев, и, насколько можно судить по тому, что представляет собой теперь этот воскресший город, его дела велись образцово.

(Willems, Les elections municipales a Pompei).

Жалобы на эдила

Spoiler (expand)

«Хлеба я сегодня не мог найти ни кусочка, ей-ей! А засуха все продолжается. Скоро уж год, как началась голодовка. А все эдилы, чтобы им пусто было! Стакнулись с булочниками: рука руку моет. Вот простой народ и бедствует, а у них, обжор, — вечный праздник. Досталось бы им, будь у нас такие львы, каких я застал, когда только что приехал из Азии. Вот жизнь-то была!.. Помню, например, Сафиния. Он жил тогда (я был еще мальчиком) у старых ворот. Перец, а не человек! Бывало, идет, так земля горит! Правильный был человек, надежный, настоящий друг для друзей; смело можно было на него положиться. А как он в курии-то отделывал иных! И без всяких иносказаний: так напрямки и резал. А на форуме голос его гремел, как труба. И вдобавок никогда не потел и не харкал. А как ласково отвечал на поклоны! Всех по имени знал, словно ровня. Вот в эти-то времена всякие припасы и были дешевле глины. Купишь на асc хлеба, вдвоем ешь — не съешь. А теперь на эти деньги дадут такой кусочек, что


493



бычий глаз — и тот больше. И с каждым днем все хуже и хуже. Назад растет городок, словно хвост у теленка. А почему? Потому, что эдил у нас уж очень прожорлив, и каждый асc дороже ему нашей жизни. У него дом-то — полная чаша; в один день получит он больше, чем у иного все состояние. Я уж знаю, откуда он получил тысячу золотых. А не будь мы трусливы, как бабы, не жилось бы ему так сладко. Но мы — львы только дома, а на людях —смирнее овечки... Что до меня, так тряпье свое я уж проел и, если хлеб будет так же дорог и дальше, то продам и домишко. И что только будет, если ни люди, ни боги не сжалятся! Я полагаю, что все это от богов. Неба никто не считает за небо, постов не соблюдают. Юпитера ни во что ставят; все только и думают, что о деньгах. В старину, бывало, отправятся матроны на холм босиком, с распущенными волосами, с чистым сердцем, и станут просить Юпитера о воде. И тотчас дождь как из ведра. Домой вернутся все мокрые, как мыши... Веры в нас мало — вот в чем беда».

(Петроний, Сатирикон, с. 44).

Щедроты Гамалы

Spoiler (expand)

В двух надписях 11-го века по Р. X. мы находим список щедрот одного гражданина Остии, сделанных им для своего родного города. Подобного рода документы встречаются во множестве в латинской и греческой эпиграфиках времен империи.

«Луцилий Гамала, получив из муниципальной казны субсидию для устройства игр, отказался от нее и предпочел взять все расходы на свой счет.

За свой счет вымостил он улицу, соседнюю с форумом, ту, которая соединяет обе триумфальные арки.

Он устроил большой пир для всех жителей города в 117-ти пиршественных залах.

Он дважды предлагал угощение всем своим согражданам.

Он починил или восстановил за свой счет храм Вулкана, храм Венеры, храм Фортуны, храм Цереры, храм Надежды, храм Кастора и Поллукса, храм Тибра.

Он воздвиг мраморный трибунал на форуме.

Он устроил за свой счет общественные весы на рынке и меры в винном складе.

Он восстановил уничтоженные пожаром термы Антонина Пия и починил портик.

Он вновь построил верфь, сооруженную Коилием и впоследствии почти развалившуюся.

Так как город принял на себя обязательство доставить государству известную сумму денег ввиду предстоявшей морской войны и, не


494



имея возможности уплатить ее, приступил к продаже общественного имущества, то Гамала дал ему 3 миллиона сестерций.

(Ephemens epigraphica II, стр 320—322).

Выдержки из переписки Траяна с Плинием

Spoiler (expand)

Плиний Траяну

У жителей Пру за, император, терма очень стара и грязна. Они желали бы ее перестроить, если ты соизволишь... Мне кажется, что ты можешь удовлетворить их просьбу. Средства на эту постройку будут:

во-первых, я уже начал собирать с частных лиц деньги на это; а потом они сами решили употребить на терму те средства, которые, по обычаю, собирались у них на масло. С другой стороны, перестройки термы требуют и достоинство государства, и блеск твоего правления.
Ответ Траяна

Если постройка новых терм не обременит жителей Пру за, мы можем снизойти к их желанию. Только чтобы от этого не возросли налоги, которые они платят, и не уменьшалась на будущее время их платежеспособность по обычным статьям.
Плиний Траяну

Во время моих разъездов по провинции в Никомедии произошел сильный пожар, уничтоживший много частных домов и два общественных здания, хотя они лежали по другую сторону улицы, — герусию и храм Изиды. Что огонь распространился так далеко, в этом виноват прежде всего сильный ветер, а потом и бездействие толпы: она, как известно, оставалась праздной и неподвижной зрительницей этого ужасного бедствия. Вдобавок, нигде в городе нет ни общественного насоса, ни ведер — словом, никаких приспособлений для тушения пожара. Все это, по моему приказанию, будет изготовлено. Ты же, император, рассмотри, не следует ли, по твоему мнению, учредить коллегию пожарных, человек в 150. Я буду наблюдать за тем, чтобы в нее не вступал никто посторонний и чтобы, получив права, она не занималась никаким другим делом; их будет немного, и следить за ними будет нетрудно.


495


Ответ Траяна

По примеру многих, тебе пришло в голову, что в Никомедии можно учредить коллегию пожарных. Но не следует забывать, что эта провинция и особенно эти ее области не раз терпели беспорядки от такого рода обществ. Какое бы имя мы им ни дали, по каким бы причинам мы их ни учреждали, люди в них будут связаны общим делом, и тотчас возникнут тайные общества (гетерии). Поэтому достаточно заготовить все орудия, нужные для тушения пожара, предложить и частным лицам обзавестись ими, а в случае нужды пользоваться случайно собравшимся народом.
Плиний Траяну

Никомедийцы истратили на акведук 3329000 сестерций, но забросили его, не достроили и даже разломали. Потом было собрано 2 миллиона на новый, но его также пришлось бросить, и теперь после стольких непроизводительных трат нужны новые средства. Я сам нашел очень чистый источник; судя по сделанным опытам, из него можно провести воду, но чтобы она шла не только в равнины и низины, нужно устроить арки. Кое-какие арки еще уцелели, некоторые можно построить из квадратных камней, взяв их из прежних сооружений; остальные, как мне кажется, можно будет возвести из кирпичей: это и легче, и дешевле. Но прежде всего надо, чтоб ты прислал водопроводчика и архитектора, чтобы опять не повторилась прежняя неудача. Я уверен, что и польза, и красота этого сооружения будут вполне достойны твоего века.
Ответ Траяна

Надо позаботиться о том, чтоб провести воду в Никомедийскую область. Уверен, что ты с надлежащим вниманием примешься за это дело. Но, несомненно, с не меньшим вниманием подобает тебе расследовать, по чьему упущению никомедийцы истратили напрасно так много денег, и не произошло ли вследствие каких-нибудь злоупотреблений и недобросовестных расчетов то, что они начинали акведуки и бросали их. О том, что узнаешь, доведи до моего сведения.
Плиний Траяну

Император! Театр, который начали строить в Никее, еще не окончен, но уже обошелся в 10 миллионов сестерций. Боюсь, как бы эти затраты не оказались напрасными. Он дал громадные трещины и оседает, потому ли, что почва там влажная и мягкая, или потому, что сам камень легок и недостаточно плотен. Следует, во всяком


496



случае, обсудить, продолжать ли постройку или бросить, и даже не сломать ли ее. Различные сооружения, предназначенные для ее поддержки, на мой взгляд, недостаточно надежны и слишком дороги. Многие частные лица дали обещания построить вокруг этого театра разные сооружения, например, базилику, портики. Но все это приходится откладывать, пока не достроено то, что надо раньше закончить. Те же самые никейцы еще до меня начали строить новую гимнасию взамен сгоревшей, более просторную и вместительную. Они уже собрали на это значительные суммы, но я боюсь, что из этого выйдет мало толку. Вдобавок архитектор, правда, конкурент того, который начал постройку, утверждает, что стены, хотя и в 22 фута шириной, не выдержат тяжести, потому что поставлены не на цементе и не облицованы кирпичом. Жители Клавдиополиса тоже не столько строят, сколько роют громадный бассейн для терм на низине и вдобавок около горы, и притом на те деньги, которые вносят за вступление назначенные тобой добавочные булевты.* Опасаясь, как бы общественные деньги не были дурно помещены, я вынужден просить тебя, чтоб ты прислал архитектора как для театра, так и для терм; пусть он посмотрит, что лучше: закончить ли хоть как-нибудь начатые постройки, на которые ушло уже так много денег, или исправить то, что следует, и перенести термы на другое место. В противном случае, желая сохранить то, на что было сделано столько затрат, мы, пожалуй, только напрасно введем себя в новые расходы.
Ответ Траяна

Что надо делать с начатым в Никее театром, об этом всего лучше тебе на месте обсудить и решить. А мне достаточно доложить, на каком решении ты остановишься. А от частных лиц, обещавших сделать пристройки к театру, ты можешь потребовать исполнения обещаний лишь тогда, когда театр будет готов. Греки неравнодушны к гимнасиям: вероятно, поэтому никейцы и начали строить ее на широкую ногу; надо, чтоб они удовольствовались более скромным сооружением. Что касается жителей Клавдиополиса, начавших строить термы, как ты пишешь, на неудобном месте, то ты уж сам решишь, что им посоветовать. В архитекторах у тебя не может быть недостатка. Во всякой провинции найдутся опытные и талантливые люди. Неужели ты полагаешь, что их ближе выписывать из Рима, когда они и к нам-то обыкновенно являются из Греции?


__________

* Члены городского органа самоуправления — буле.


497


Плиний Траяну

В отчете об общественных расходах византийцев,* которые достигают очень больших размеров, обозначено, что они ежегодно посылают к тебе для поздравлений посла со своим приговором и дают ему на поездку 12 тысяч. Помня твои желания, я счел за лучшее задержать посла и отправить один приговор, чтобы обязанность их была исполнена, а от расходов они избавились. В том же городе ежегодно давалось по 3 тысячи прогонных послу, ездившему с поздравлениями к правителю Мизии. Я решил это на будущее время прекратить. Прошу тебя, император, написать, что ты думаешь, и удостоить меня своим одобрением или исправлением моей ошибки.
Ответ Траяна

Ты прекрасно сделал, дорогой Плиний, что сберег византийцам те 12 тысяч, которые тратились на мои поздравления. Вообще достаточно, если ты будешь присылать один приговор. И правитель Мизии извинит их, если они и с меньшими затратами будут выражать ему свое уважение.
Плиний Траяну

Некоторые лица обращаются ко мне с просьбами, чтобы я по примеру прежних проконсулов разрешил им перенести на другое место останки их родственников, ввиду того, что на старом месте им угрожает наводнение, и по другим подобным соображениям. Зная, что в Риме по этим делам полагается обращаться в коллегию жрецов, я счел нужным вопросить тебя, император, как верховного жреца, что тебе угодно будет решить.
Ответ Траяна

Нельзя требовать от жителей провинций, чтобы они обращались к коллегии понтификов, если в силу каких-либо уважительных причин хотят перенести останки умерших с одного места на другое. Поэтому лучше, если ты, по примеру своих предшественников, сам рассмотришь каждое дело и сообразно этому дашь разрешение или ответишь отказом.


__________

* Жители греческого города Византия.


498


Плиний Траяну

Император! Юлий Ларг из Понта, которого я никогда не видел и не слышал, полагаясь, вероятно, на твой выбор, поручил мне в своем завещании выразить тебе его преклонение перед твоей особой. Он просит именно, чтобы я вступил во владение его наследством и, взяв себе из него 50000 нуммов, передал остальные деньги в Гераклею и Теан с тем, чтобы на эти средства в названных городах были воздвигнуты в твою честь какие-либо полезные сооружения или же через каждые пять лет устраивались состязания имени Траяна, и мне предоставлено выбрать то или другое. Я счел нужным довести об этом до твоего сведения главным образом для того, чтобы ты указал, что мне следует выбрать.
Ответ Траяна

Юлий Ларг положился во всем на тебя, как будто бы хорошо тебя знал. Поэтому сам ты обдумай, что будет лучше всего для увековечения его памяти сообразно местным условиям, и что сочтешь наилучшим, то и сделай.
Плиний Траяну

Здесь есть обычай, что те, кто облекается в мужскую тогу, празднует свадьбу, вступает в должность или освящает общественное здание, созывают весь совет (буле) и даже немалое число простого народа и раздают им по 1, по 2 динария. Пожалуйста напиши, допускать ли это, и если допускать, то в каких размерах. Сам я полагаю, что — особенно в торжественных случаях — эти приглашения допустимы, но боюсь, как бы те, кто созывает тысячу, а иногда и больше граждан, не перешли границ, и как бы это не получило характера dianomes (противозаконных раздач).
Ответ Траяна

Ты не без оснований боишься, как бы эти приглашения не приняли характера противозаконных раздач (dianomes), раз и число приглашаемых превышает всякую меру, и приглашаются не отдельные знакомые лица, а как бы целые корпорации. Но я для того тебя и назначил, чтобы ты сам исправил нравы этой провинции и установил такой порядок, который послужит к ее успокоению.


499


Плиний Траяну

Торжественно отпраздновали мы тот день, в который к тебе перешло по наследию попечение о человеческом роде, и вознесли радостные молитвы к богам, даровавшим тебе твою власть.
Ответ Траяна

Прочел с удовольствием, что жители провинции с тобою во главе радостно и благочестиво отпраздновали день моего восшествия на престол.

(Плиний Мл., Письма: X, 23, 24, 33, 34, 38, 39, 40, 43, 44, 68, 69, 75, 76, 116, 117, 102, 103).

Провинциальные собрания

Spoiler (expand)

Провинции не были совершенно лишены средств защиты против злоупотреблений власти. Во все время империи, от начала до конца, существовали известные обычаи и учреждения, которыми обеспечивались интересы и права провинциального населения.

Историки часто упоминают о депутациях, которые города и провинции посылают в Рим. Их принимает или сенат, или сам император. Иногда им дается поручение высказать похвалу правителю провинции. Уже одно это являлось весьма важной привилегией для подданных. Некоторые проконсулы старались управлять так, чтобы заслужить эту похвалу; другие изловчались, чтобы по крайней мере получить ее, хотя бы и не заслуженно. Но что было еще более существенно, так это право провинции воспользоваться отправкой своей депутации для того, чтобы возбудить обвинение против правителя. Мы имеем много примеров таких процессов, возбужденных в сенате или перед императором; немало также примеров и осуждения правителей.

У каждой провинции были свои храмы, посвященные Риму и Августу. В Галлии Аквитанская, Лионская и Бельгийская провинции соединились для этого общего культа и воздвигли великолепный храм на небольшом участке земли близ Лиона, находившемся в их общем владении. Для богослужения в таком храме существовал особый великий жрец, избираемый из самых почтенных людей представителями городов данной провинции. Эти последние периодически собирались под его председательством у императорского алтаря и производили здесь двоякого рода действия.


500



Начинали они с жертвоприношений и молитв, которых Рим и император ожидали от их верноподданнических чувств. Все это сопровождалось целым рядом игр и представлений, составлявших, согласно верованиям того времени, существенную часть богослужения. Вслед затем собравшиеся представители рассматривали состояние провинции и производили обзор всех происшествий истекшего года. Они рассуждали о том, следует ли похвалить правителя и императорских чиновников, или же они заслуживают осуждения.

Одна надпись, найденная в Нормандии, является в этом отношении чрезвычайно поучительной. Начертанная в 238 г., она содержит в себе письмо бывшего правителя Лионской провинции одному из своих преемников: «Когда я был, — пишет он, — легатом императора в Лионской провинции, я знавал среди местных именитых людей некоего Сенния Солемна из города Видукассов (теперешний Вье близ Кана); он был жрецом при лионском храме. Я любил этого человека уже за одну его набожность, степенность и честный нрав; но он заслужил мою дружбу еще и по другой причине. В то время как мой предшественник Клавдий Павлин управлял этой провинцией, случилось, что в галльском провинциальном собрании некоторые члены его, которым казалось, что правитель заслуживает жалоб, хотели возбудить против него обвинение от имени провинции; но Солемн оспаривал их предложение и заявил, что его сограждане не только не поручали обвинять правителя, но даже просили произнести ему похвалу. Ввиду этого заявления, собрание после прений решило единогласно не возбуждать против Клавдия Павлина обвинения».

Мы имеем здесь пример собрания избранных галльских депутатов, которые съехались в столице этой страны и, совершив религиозные церемонии, занялись обсуждением поведения и администрации императорского правителя. Оно могло решить возбудить против него обвинение. Вопрос этот обсуждался вполне свободно, и если обвинение не состоялось, то только потому, что собрание само не захотело этого. Одна глава из Тацита подтверждает свидетельство вышеприведенного документа. При Нероне в римском сенате раздавались жалобы на провинциалов, которые вместо того, чтобы дрожать перед своими правителями, предписывают им законы: «Посмотрите на наших проконсулов, — говорит один сенатор, — они похожи на кандидатов, домогающихся голосов у подчиненного им населения; они боятся обвинений с его стороны и вымаливают у него похвалы». При этом указывали на надменные слова одного критянина, который говорил, что «от него зависит, получит ли правитель благодарность или нет». На сенат это подействовало, и он стал изыскивать способы поднять авторитет проконсулов. Возник вопрос, не отнять ли у провинций право обвинения правителей, но сенат не решился на это. Он захотел, по крайней мере, отнять у них возможность делать постановления о благодарности правителям. Было решено тогда, что провинциальные


501



собрания могут отправлять в Рим депутации для обвинений, но не для благодарности. Впрочем, это правило исполнялось недолго.

Членов таких депутаций выбирало собрание. По обычаю, это последнее сначала выясняло свои желания и просьбы, а затем уже выбирало делегатов. Обязанности делегатов сводились к тому, чтобы передать прошение императору и словесно поддерживать его перед ним; они не могли выйти за пределы данного им поручения. Иногда дело шло лишь о том, чтобы передать императору благодарность провинции. Иногда же это были жалобы и просьбы. Случалось, что надо было осведомить императора о бедствиях, которые постигли провинцию, и просить уменьшения податей или субсидий. Император всегда отвечал на это письменно, и мы имеем текст или краткое извлечение многих из этих ответов. Я привожу их, чтобы показать, по каким вопросам сносились между собой таким образом государь и провинциальные собрания.

Письмо Тита к провинции Ахайе по поводу одного благотворительного дела.

Посольство Скопелиана к Домициану с целью выхлопотать для городов Азии позволение сажать виноградную лозу.

Письмо Адриана к собранию Бетики о наказании похитителей скота.

Письмо Адриана к собранию Фессалии об одной подробности судебной процедуры.

Письмо Антонина к собранию Фракии о том, как уничтожить одно постановление императора, вызванное ложными донесениями.

Письмо Антонина к собранию Азии об освобождении от податей лиц, занимающихся свободными профессиями.*

Письмо Александра Севера к собранию Вифинии об обеспечении права апеллировать в судебных делах.

В IV и в V веках право петиций, принадлежавшее провинциальным собраниям, было также неограниченным. Оно распространялось и на вопросы фискальные, и на вопросы административные, и на суд, и на гражданское законодательство. В одном законе Константина мы читаем следующее: «Мы всем даем право в публичных заявлениях высказывать похвалы справедливым и усердным правителям; этим похвалам будет придаваться большое значение при повышении на службе. Мы точно так же разрешаем преследовать своими жалобами и обвинениями тех правителей, которые окажутся несправедливыми и вредными. Они за это подвергнутся самым строгим взысканиям». Вот текст этого постановления, сделанного в 368 г. собранием провинции Африки. «Ввиду того, что Ю. Фест Гиметий своей предусмотрительностью предупредил голод и разорение, угрожавшие


__________

* Врачи, преподаватели.


502



провинции, принимая во внимание, что его поведение всегда было честным и безупречным, и что в своих приговорах он никогда не изменял честности и правосудию; принимая также во внимание, что он поднял престиж жреческой должности в провинции до такой степени, что этого сана стали усердно искать, тогда как раньше его избегали; принимая все это во внимание, провинция Африка решила поставить в честь его две золоченые статуи — одну в Карфагене, а другую в Риме». С другой стороны, нам известны должностные лица, которые в это время подверглись преследованию со стороны провинциалов, так было, например, с Нумерием, правителем Нарбоннской провинции, с Романом в Триполитанской и с префектом претория Арвандом в Галлии.

Сближать эти провинциальные собрания с современным парламентом — значило бы составить о них совершенно ложное понятие. Им никогда не приходилось вотировать законы или подати, они никогда не имели даже права воспротивиться какому-нибудь закону или приостановить сбор того или другого налога. Они не были наделены ни малейшей долей государственной власти. Но, благодаря этим собраниям, население всегда имело определенные и законные способы повергать к стопам императора свои желания и жалобы. Благодаря им император имел во всех провинциях своего рода официозную постоянную полицию, которая была тем более заинтересована в раскрытии злоупотреблений, что сама первая от них страдала. Нельзя, конечно, сказать, что этими окольными путями он всегда был осведомлен обо всем, что происходило в его государстве. Эти собрания часто были недостаточно свободны, чтобы говорить всю правду, и нередко принуждены были лгать и умалчивать. Но тем не менее, часто их заявления осведомляли императора о действительных заслугах или важных проступках его агентов. Чиновники знали с этого времени, что им следует считаться с этими собраниями, и они чувствовали над собой известный контроль, который, хотя и не был вполне действенен, все-таки мог смущать их покой. Самые дерзкие из них считали себя достаточно сильными, чтобы подавить жалобы, а в случае предания суду избегнуть осуждения. Но в человеческих делах всегда есть нечто непредвиденное, и надежда остаться безнаказанным, хотя и вполне основательная, все-таки не равняется уверенности в том, что не подвергнешься преследованию.

(По Fustel de Coulanges, La Gaule romaine, p. 210 et suiv. и Guiraud, Les Assembles provinciales dans l`empire romain, pp. 162, 279 et suiv., 298).

Общий вид Галлии во II веке нашей эры

Spoiler (expand)

Житель Италии, явившись в Нарбоннскую провинцию, был бы приятно изумлен: из всех областей империи не было ни одной, которая так бы походила на Италию. Это было как бы продолжение Рима. В те времена, говоря о Нарбоннской Галлии, называли ее просто «провинцией», провинцией по преимуществу; отсюда произойдет впоследствии название Прованс. Еще и теперь во всем свете нет страны, которая бы своими развалинами и даже своими нравами представляла более живое воспоминание о римском владычестве.

На восток от Роны до самой Оды тянулась восхитительная долина, быть может, слишком открытая для северных ветров, но зато богатая виноградниками и оливковыми деревьями, покрытая деревнями и городами, среди которых первое место занимали многолюдные и веселые римские колонии Арль, Ним и Нарбонна.

Поднимаясь по долине Роны, вы встречали города менее значительные и знаменитые, но зато в большем количестве; страна эта со своими оливковыми деревьями, виноградниками, лугами, садами и огородами, представляла собой самую обработанную область всего юга. На север от Оранжа, города отступали от течения Роны, они удалялись в более спокойные и лучше защищенные долины Увезы и Дромы. Берега этих речек были покрыты деревнями и городами, отличавшимися чисто арлезианским изяществом и роскошью. Воконции, также как и римляне соседних колоний, любили разные предметы и произведения искусства из Италии. Почва Везона, одного из их городов, отличается поразительным богатством драгоценных развалин: почти на каждом шагу натыкаешься на остатки от римских времен; именно здесь были найдены некоторые статуи, самые замечательные из всей римской Галлии.

По другую сторону устья Дромы вновь появляются большие города, которые можно сравнить с Нимом: Валенция, Тэн, Турнон, Вьенна. Прогулка по Роне между Вьенной и Лионом должна была быть очень привлекательной. Река катила свои зеленоватые воды между двумя рядами холмов с изящными очертаниями; склоны этих холмов сверкали своими мраморными виллами. Суда бороздили реку во всех направлениях: здесь были увеселительные лодки, в которых под сенью пурпурного шатра катался могущественный галльский чиновник или богатый судовладелец из Лиона; далее — тяжелые барки, нагруженные вином, хлебом, лесом; и все это находилось в непрерывном движении.

Лионская провинция имела очень своеобразное очертание. Узкая и длинная, она тянулась между Луарой и Сеной, от берегов Соны до самого океана, омывающего берега Арморики. Из всех четырех провинций Галлии, Лионскую и знали, и посещали меньше всего.


504

Ее затмевали обе ее соседки, с юга — Аквитания, с севера — Бельгия: первая — своими виноградниками, обширной торговлей, роскошью и изяществом, вторая — своими большими городами, лугами, ремесленным оживлением и соседством рейнских легионов. В Лионской же провинции роскошные пашни встречались реже, города были меньших размеров, не так многочисленны и в особенности не так богаты. Обширные леса мешали распространению цивилизации и развитию муниципальной жизни.

Климат в этой области считался очень суровым. Это была страна галльской зимы, той зимы, от которой, по выражению Петрония, «слова примерзают к устам». Это была также страна пива, больших охот и обширных поместий. Легко понять, что ее жители сохраняли свои старые галльские привычки. Они доставили империи мало риторов, но зато много солдат. Местная аристократия предпочитала жизни в дворцах и трибуналах скачки по лесам, военные экспедиции, охоту с гончими, вообще деревенскую жизнь, которая напоминала им несколько безумные приключения времен независимости.

На севере от Лиона на протяжении первых пяти переездов местность была еще плодородной, богатой виноградниками. На правом берегу Соны попадались большие местечки Макон, Шалон. Затем дорога делалась более скучной, приходилось проезжать ряд лесистых холмов в области эдуев. После седьмого переезда достигали Отена, очень просвещенного города, напоминающего своими памятниками и культурой своих жителей города Нарбоннской Галлии.

Проехав Отен, вы прямо попадали в совершенно дикую страну. Здесь в долине Ионны слева тянулись таинственные склоны Морванских холмов. Приходилось пересекать обширную полосу галльских лесов, которые составляли огромный полукруг, опоясывавший бассейны Луары и Сены и тянувшийся от Арраса до Перигё. Между истоками Ионны и ее слиянием с Сеной без конца тянулись леса, мрачные, непроницаемые, опасные; леса, которые служили еще убежищем для древних галльских божеств. Из всей Галлии эта местность дольше всего оставалась кельтской.

Горизонт несколько прояснялся от места впадения Ионны в Сену: вы входили в долину большой реки, более открытую, более улыбающуюся, и достигали Лютеции. В нижнем течении реки судоходство становилось очень оживленным, корабли плыли до самого океана, чтобы оттуда переправиться на Британский остров. Руан был настоящим морским портом для этой области, хотя он и имел гораздо меньше значения, чем Нант и Бордо. Далее Лильбонна (Luliobona), по-видимому, представляла собой настоящую столицу этой местности; от нее остались значительные развалины, и здесь найдены были превосходные мозаики, а также художественные золотые и серебряные вещи. От некоторых значительных местечек нижней Нормандии также остались драгоценные памятники. В этой стране так же, как


505



и в Нарбоннской провинции, жители знакомы были с утонченной роскошью и умели жить на широкую ногу. Можно думать, что эта страна была хорошо обработана, и что уже тогда она отличалась земледельческим богатством, которое характеризует ее в наше время.

Арморика ничем не была замечательна, и о ней мало говорили даже в Галлии. Эту область пересекала дорога из Ренн в Брест, но на всем этом длинном переезде не попадалось замечательных городов. Ренн был сравнительно более значительным из них. Но если города встречались редко, то виллы были довольно многочисленны. Страна эта почти вся принадлежала землевладельческой аристократии, которая была менее отсталой, может быть, чем аристократия морванская; местные землевладельцы строили себе обширные дворцы со статуями, мозаиками и купальнями на римский лад и отдыхали здесь от охоты в ландах, окруженные совсем современным комфортом.

Из Ренн дорога вела через Анжер к берегам Луары. Долина этой реки не славилась еще своей изнеженностью и роскошью, она еще не была, как в XVI веке, страной богатых замков и веселых прогулок. Этой славой пользовались тогда Мозель и Гаронна. Область Луары не имела и тех собраний, которые когда-то устраивались друидами в Шартре. Здесь были лишь трудолюбивые, счастливые и спокойные города. Нант процветал как портовый город. Здесь луарские лодочники составляли могущественную корпорацию. В этом городе много строили и поэтому поклонялись Вулкану, богу кузнецов и плотников. В Нанте было также много красивых зданий, в особенности храмов. В этом городе существовало целое население богатых судовладельцев и благочестивых моряков.

Бельгика представляла собой страну контрастов. Центр ее занимал огромный Арденнский лес, девственную дикость которого тщетно пытались нарушить проложенные римлянами дороги; ряд лесистых холмов шел дальше по берегам Мезы и примыкал к заросшим лесами плоскогорьям Лангрской области. На восток тянулись Вогезы, не менее лесистые и не менее дикие: единственной дорогой здесь была та, которая проходила по Савернскому ущелью.

Обе эти страны лесов и гор очень медленно поддавались культуре. Нигде в Галлии, кроме разве Морвана, нравы и верования не сохранили до такой степени своего первоначального характера. Самые старинные божества прежних времен продолжали жить в Арденнах и Вогезах. В тамошних деревнях можно было еще найти те странные гробницы, которые своей продолговатой формой и едва обтесанными каменными глыбами напоминали первобытные стелы. Отличающиеся цветущим здоровьем обитатели этих деревень были самыми добрыми и крепкими солдатами в римском войске.

На западе у опушки лесов Мезы огромная равнина тянулась от океана до истоков Марны: часть этой страны была покрыта тучными пастбищами и славилась скотоводством. Бельгийская провинция до-


506



ставляла лучших лошадей в римскую кавалерию; из шерсти своих овец белги приготовляли грубую материю, прочное и теплое сукно, которое распространялось по всей империи. Уже в римскую эпоху здесь образовались некоторые из тех промышленных пунктов, которые впоследствии составили богатство Фландрии и Шампани; за исключением вина, которое тогда пользовалось малой известностью или даже совсем не было известно, местные отрасли промышленности были те же, что и в наши дни, и сосредоточивались почти в тех же самых местах.

Между дикими областями Арденн и Вогезов, долина Мозеля представляла длинную и красивую ленту прозрачных вод с зелеными берегами, которые были покрыты белыми виллами и роскошными виноградниками. Это была страна богатых галлов; здесь на берегах реки они строили свои дворцы, сооружали себе мавзолеи, держась ближе к лесам, знаменитым своими охотами.

По этой стране беспрерывно сновали солдаты и купцы: долина Мозеля была главной дорогой, по которой направлялись военные отряды, золото и товары, необходимые для поддержания самой сильной из постоянных армий империи. Поэтому-то здесь в двух городах, в Меце и Трире, образовалось целое население разбогатевших купцов, деятельных, кичливых и расточительных.

Благодаря такому разнообразию почвы и свойств своих жителей, Бельгика имела очень важное значение для римской империи; ее долины доставляли всадников, горы — пехотинцев, которыми римляне пользовались как «плотной стеной», по выражению одного историка, в борьбе с германцами: из Бельгики черпала свою силу рейнская армия. Бельгика, кроме того, обладала тем постоянно возобновляемым богатством, которое доставляется правильно поставленным земледелием, промышленностью больших городов и всегда бодрой деятельностью ее торговцев. С ней было то же, что с нашей Фландрией, Эльзасом и Лотарингией: чувствовалось, что это — пограничная область, в которой не может быть покоя, где вся жизненная сила и почвы, и людей пущена в ход для работы и для борьбы.

В противоположность Бельгике, Аквитания отличалась полным однообразием. На востоке и на юге она отделялась от соседних провинций полукругом гор; на севере она доходила до Луары. На севере и востоке, прислоняясь к склонам центрального плоскогорья, шли уступами холмы, покрытые виноградниками, богатые хлебом равнины и тучные пастбища. Ни одна галльская провинция не имела таких ясных и естественных границ, такого цельного вида и такого гармонического строения. В центре этой страны текла Гаронна, представлявшая собой естественный путь, по которому шла ее торговля, и главную артерию ее богатой промышленной жизни.

Самую счастливую область Аквитании представляла собой Лимань. «Это местность совершенно исключительная по своему


507



привлекательному виду, — скажет о ней впоследствии Сидоний Аполлинарий,* — это настоящее море колосьев, волны которого поднимаются и опускаются, не грозя никому опасностью; для путника здесь все очаровательно, для земледельца здесь все плодородно, для охотника здесь все доставляет развлечение. Пастбища окружают вершины холмов, виноградники покрывают склоны их; на равнинах возвышаются виллы, замки господствуют на скалах; в темных лесах — берлоги, под открытым небом — пахотные земли, в складках почвы — источники, в ущельях — реки. Чужестранцы видят все это, восхищаются и часто забывают свою родину».

Спускаясь по течению реки Аллье, вы въезжали в страну битуригов. Их столица, Аварик (Бурже), была когда-то самым богатым городом галльского мира и даже, быть может, единственным большим городом, которым этот мир мог гордиться. Здесь было собрано очень много добычи, взятой в чужих странах. Но в эту эпоху город находился в упадке. Клермонт сосредоточивал на себе все уважение и все воспоминания галлов. Бурже остался лишь ремесленным городом; здесь обрабатывали железо, олово, медь. Вообще, вся область Берри представляла собой центр металлургического производства Галлии.

Однообразная дорога вела из Бурже в страну пиктонов. Пуатье представлял собой город очень приятный для жизни, он был украшен красивыми памятниками; здесь понимали искусство — красивые окрестности были покрыты грандиозными виллами. Весьма возможно, что Пуатье служил резиденцией и излюбленным убежищем римских чиновников.

В Сент можно было проехать по красивой дороге, проложенной по недавно возделанной почве, но — если можно так выразиться — совершенно новой стране. Благородные сентоны забыли свое бурное прошлое; законы Рима смягчили их. Они получали от римлян начальство над пограничными военными отрядами, затем удалялись в свои поместья и добровольно становились земледельцами и совершали мирные завоевания, увеличивая площадь обработанной земли. Некоторые из их вилл обширностью своей напоминали города. Из всех западных городов Галлии в Сенте более всего сохранилось римских развалин; здесь были роскошные термы и арены колоссальных размеров. Здешний амфитеатр относился к временам Тиберия или Клавдия, тогда как амфитеатры соседних городов построены лишь во втором или даже третьем веке. Кроме того, Сент являлся торговым и еще более промышленным городом; тамошние шерстяные ткани были почти так же знамениты, как и аррасские.

Дорога из Сента в Бордо подходила к Жиронде в том месте, где стоит город Блей (Blaye). Эта была самая оживленная дорога на


__________

* Сидоний Аполлинарий (430—485 гг. н. э.), латинский писатель, епископ Клермона, оставил стихотворные панегирики императорам и письма.


508



всем галльском западе. По ней провозили из северных и центральных областей всевозможные продукты, привлекаемые в Бордо удобством тамошних складов. Почти все памятники в Бордо сооружены из камня, который был добыт в окрестностях Сента. Все это, подвозимое в телегах до Blaye, перегружалось здесь на суда, шедшие в Бордо. Жиронда между этими двумя городами представляла очень живописный вид, в особенности во время отлива, когда суда с распущенными парусами, неподвижные, стояли группами подобно флоту и ждали новой морской волны, которая понесет их к большому городу. Во втором веке Бордо был торговым городом, в котором происходила вечная ярмарка; впоследствии, в третьем веке, он стал изящной столицей, а в четвертом — центром просвещения.

По дороге из Бордо в Тулузу непрерывно тянулся ряд красивых и богатых поместий. На склонах холмистого берега Жиронды расположены были луга, пашни и виноградники. Задний план составляли леса из дубов, кипарисов, лавров и вязов, темная листва которых сливалась с падающей от них тенью и казалась издали как бы сплошной стеной; на высотах — виллы со своими статуями, фонтанами и стенными фресками. Посмотрите в наше время на каждую из деревушек, попадающихся на пути вверх по реке, посмотрите, как она жмется к своей колокольне, где-нибудь в ущелье или на холме в зеленой рамке из деревьев, — и вы легко представите себе, какой должна была быть на этом месте римская вилла.

Аквитанская область еще и в другом отношении была привлекательна для галло-римлян, которые ценили лакомства еще более, чем красивые виды. На морском берегу у Медока водились устрицы, самые знаменитые во всей Галлии — «жирные, сладкие, слегка отдающие морем»; а на берегах реки росла бордосская лоза, которая уже тогда начинала пользоваться своей славой.

Из городов до Тулузы встречался лишь Ажан (Agen), да и тот был очень незначительным. По-видимому, виллы, расположенные вдоль рек, поглощали все богатство и всю жизненную силу страны. Большие города возникли за Гаронной. На юг от нее Базис, Эоз, Ош, Лектур вытянулись в линию вдали от реки, вдоль дорог, идущих из Бордо в Тулузу. На севере промышленные города возвышались на плоскогорьях; Периге со своими металлургическими заводами, Кагор со своими полотняными фабриками, Родез (Rodez) с серебряными рудниками; все три они были соединены дорогой, которая доходила до Безье, пересекая Севенны.

На юг от Бордо общий вид страны резко менялся. Вы сразу попадали в чащу сосновых лесов, прорезанных широкими просеками, где нога вязла в песке и пыли. Характер населения менялся так же, как и характер страны. Здесь уже не встречались большие племена с огромной территорией, покрытой богатыми городами. Между Гаронной и Пиренеями можно было насчитать, по крайней мере,


509



девять племен или civitates, у которых, разве только кроме тарбеллов, были очень незначительные территории, — какой-нибудь изгиб речки или долина в Пиренеях. Жители этой страны, энергичные, выносливые, немного мрачные, резко отличались от галлов: чувствовалось, что они принадлежат к другой расе, к расе иберов, соседней с той, которая населяла Испанию.

В долине Гаронны и Адура еще встречались довольно красивые города: Лектур, город по преимуществу благочестивый, средоточие культа Матери Богов; Эоз, Ош и далее на юг Дакс со своими теплыми источниками. По мере приближения к горам, города становились реже и меньше. Зато общий вид страны делался живописнее. В области Пиренеев было больше жизни, чем в бесплодных и однообразных ландах: на каждом шагу приходилось проезжать мимо грациозных вилл и живописных деревушек. Римская цивилизация проникла в самые захолустные уголки этой страны. Такие места, как Баньер, Люшон, Котере, были знамениты своими водами и посещались не только галлами, но и римлянами. В особенности Люшон был во II веке модным местом.

[Redkout]

Общий вид Галлии во II веке нашей эры. Продоление

Spoiler (expand)

Но соприкосновение с иностранцами не лишало горных жителей этой страны их любви к уединению и преданности местным традициям. Каждая долина принадлежала особому племени. Оно жило здесь уединенно, говоря, без сомнения, на своем наречии и во всяком случае поклоняясь своим особым богам; каждый ручей, каждая долина, каждый холм, каждая группа вековых деревьев, как и в старину, имели свое божество или своего гения со странным именем и еще более странным характером; повсюду, в большей или меньшей степени, поклонялись богам ветра и бури. Нигде в Галлии туземные божества не были так живучи, а местный патриотизм так упорен, как в Пиренеях.

(По Jullian, Callia, Ch. XX—XXIII).

Некоторые галльские города в эпоху империи

Spoiler (expand)

1. Ним. — До сих пор еще на всем свете нет более римского города, чем Ним, за исключением, конечно, самого Рима. Ни один город Нарбоннской Галлии не имел памятников столь удивительно совершенных и привлекательно изящных. Во всех этих памятниках греческое искусство соединялось с чисто латинской прочностью. Квадратный Дом, храм, посвященный внукам Августа, представлял собой по изяществу чудо греко-римской архитектуры. Адриан построил в этом городе в честь Плотины [1] базилику, которая даже в Риме считалась


__________

[1] Плотина, жена Траяна, усыновленный этим последним, Адриан был многим ей обязан, за что и построил в честь ее храм — Ред.


510



образцовым произведением искусства. Во II веке была закончена Арена; она сохранилась в неприкосновенном виде и до сих пор, и теперь еще, как в былые времена, она полна шумной жизни в праздничные дни. Ним сохранил свои древние термы, свою водокачку и свой фонтан, который и теперь так же популярен и так же благодетелен, как и в те времена, когда он стоял под покровительством бога Немауза; у самого источника возвышается храм Дианы, где, быть может, прежде помещалось святилище самого божества этого фонтана; на холме, из которого течет этот источник, стоит таинственная Большая Башня (Tourmague), представляющая, по-видимому, гигантский мавзолей какого-нибудь богатого нимского гражданина. А сколько еще развалин менее значительных встречается там на каждому шагу! В результате каждой раскопки находится множество замечательных обломков, гробниц, скульптурных произведений и мозаики.

Ним, как и все города римского мира, был замечательно хорошо снабжен водой. Этот город, жители которого несколько лет тому назад чуть не умерли от жажды, в римскую эпоху имел воды больше, чем какой бы то ни было другой город в южной Галлии. Здесь был, во-первых, Фонтан, который давал воду более чистую и в большем изобилии, чем теперь. Затем по широкому акведуку шла вода из источников Эра и Эрана, расположенных близ Юзеса. В настоящее время мы можем проследить этот акведук почти на всем его протяжении. Он представляет собой во многих местах нечто очень замечательное, как, например, Pont de Gard, являющийся несравненным произведением искусства. Называют так ту часть акведука, которая


511



пересекает долину Гардона: здесь три этажа арок перекинуто через речку; оба конца их опираются на высокие холмы; над третьим этажом арок идет кювет, настолько высокий и сохранившийся до сих пор, что по нему можно свободно ходить.

Город Ним уже во II веке был населен рабочими, промышленниками, ремесленниками и торговцами. Но что, по-видимому, придавало ему своеобразный характер, это особое благочестие, которым он тогда отличался. Жители его были страстно преданы культу своего Фонтана, бога Немауза. Из всех колоний Нарбоннской Галлии Ним больше всего сохранил старинных галльских суеверий. К этому прибавлялись еще воспоминания о Египте, родине некоторых из основателей города. Здесь почитали также Изиду. Это был город набожный и художественный, каким он остался и до сих пор.

2. Арль. — Арль соперничал с Нимом по своему значению. Его арена так же величественна, как и нимская, и, кроме того, старше ее на один век; у него есть свой театр, который доставил столько прекрасных вещей арльскому музею; сооруженный Цезарем вал еще не вполне исчез, а почва старой римской колонии очень богата драгоценными остатками. Зато Арль не имеет таких изящных сооружений, которые составляют прелесть Нима. Дело в том, что Арль был, вероятно, прежде всего торговым городом. С самого начала II века он успешно конкурировал с древней Нарбонной и затмил ее.


512



Здесь были значительные верфи. Арльские лодочники составляли пять больших корпораций, и их суда бороздили Дюранс и Рону. В Арле была торговая аристократия, которая сосредоточивала в своих руках перевозку товаров во всей цветущей области Роны. Его жители были очень преданы роскоши и удовольствиям. То, что осталось в Арле — арена и театр — достаточно характеризует его прошлую жизнь. Тут были гладиаторы, актеры, даже цирковые партии, совсем как в столице римской империи.

При этом нужно заметить, что II век был для Арля лишь началом благоденствия, которое с течением времени все более и более росло. Из всех галльских городов на долю одного Арля досталось счастье расти и богатеть: в его жизни не было ни таких периодов застоя и даже регресса, какие переживали Трир, Бордо и Нарбонна, ни такого внезапного крушения, как в истории Фрежюса, Нима и Лиона. Арль был во всей римской Галлии «счастливым городом» по преимуществу. В IV веке он делается самым богатым городом на всем Западе. «Сюда стекаются богатства всего света», — говорил об Арле один современный писатель. И даже сами императоры говорили о нем с восхищением. Они любили его и так же охотно жили в Арле, как и в Трире. Константин даст ему впоследствии свое имя и соорудит там дворец. Император Гонорий дарует ему титул «матери всех Галлий». Он представляет собой центр борьбы с варварами и передовой форпост Италии.

3. Лион. — Лион был столицей Галлии; это был не только административный центр трех провинций (Лионской, Аквитанской, Бельгийской), но как бы миниатюрное изображение всей Галлии. Лион был город самый населенный, самый богатый, самый шумный и самый пестрый. Как Париж в наше время, Лион являлся тогда сердцем Галлии. К тому же, несмотря на пятнадцативековой промежуток времени, оба эти города во многом походят друг на друга. Оба они являются городами чиновников и иностранцев, местами удовольствий и труда, необузданной роскоши и народных волнений: таков был Лион в те времена, и таков Париж теперь.

Во всяком случае, французский Париж имеет одно преимущество перед галльским Лионом. Лиону не хватало того авторитета в умственной жизни, литературного блеска и художественного ореола, который составляет лучшую славу современного Парижа. Лионские школы не были знамениты; впрочем, проезжие римляне удивлялись, встречая там книжные магазины. Лионцы были богаты и деятельны — но за пределами Галлии их, должно быть, считали немного варварами.

Лион прежде всего был громадным рынком. Все торговые пути Галлии примыкали к нему, это был узловой пункт римских дорог, подобно тому как Париж является центром теперешних железнодорожных путей. Все, что производила Галлия, все, что выделывалось


513



на ее фабриках и заводах, все, что ввозилось в эту страну, все, что иностранец предлагал или спрашивал, — все это сосредоточивалось в Лионе.

Кроме того, Лион был единственным из галльских городов, который имел гарнизон: император держал здесь когорту, составлявшую отряд римской гвардии. Здесь был также монетный двор. Это была резиденция значительного числа важных и могущественных чиновников: правителей областей, управляющих императорскими имениями, заведующих казной и таможнями; все они приводили с собой бесчисленное множество служащих, вольноотпущенников и рабов. К этим официальным особам, к этим солдатам и правительственным агентам, посланным из Рима или из Италии, к этим торговцам, стекающимся со всех концов империи, прибавим еще делегатов 60 галльских городов с их свитами из клиентов и рабов, и мы получим тогда представление о том, что такое был древний Лион.

Это был космополитический город, и во всей Галлии не было города, который имел бы такой странный вид и весь тон жизни. Это было место свидания иностранцев, проходимцев, искателей приключений и основателей религиозных сект. Испанцы, итальянцы, греки, сирийцы, германцы — все народности империи сталкивались здесь, все божества братались в этом городе. Это был настоящий хаос языков и культов. Только в Риме, Александрии или Карфагене можно было встретить такой беспрестанный прилив и отлив товаров, людей и божеств. Все это объясняет нам, почему уже со времен Антонина в Лионе была довольно значительная христианская церковь. Именно среди шума этих больших городов с очень смешанным населением и распространялось преимущественно христианство. Оно росло мало-помалу и незаметно среди азиатской и сирийской колонии, которая была очень значительна в Лионе.

В сущности Лион состоял из двух городов, совершенно отдельных и отличных друг от друга.

На холме Фурвьер расположена была колония, основанная в 43 г. до Р. X. Мунацием Планком. Она шла террасами по склону этого холма и была защищена укрепленным валом. В центре на площадке находился «старый форум» (forum vetus), откуда и произошло название Фурвьер. Вокруг форума стояло много больших зданий: императорский дворец, в котором жил правитель, всевозможные относящиеся к нему службы, монетный двор и, без сомнения, также казармы. На окраине расположены были театр, амфитеатр и муниципальный цирк; на вершине и на склонах холма до самого берега Соны громоздились различные общественные и частные здания. Все это был Лион официальный, императорский и римский, и в то же время Лион рабочий и народный, переполненный домами и жителями.

Между Роной и Соной холм de la Croix Rousse и, быть может, равнина были заняты галльским городом, «городом при слиянии


514



двух рек». Это пространство составляло собственность галльского собрания. Здесь было мало домов; большая часть построек представляла собой обширные и роскошные здания, расположенные на величественном просторе. Сзади теперешней церкви св. Поликарпа на половине высоты холма св. Себастьяна, виднелся колоссальный алтарь, посвященный Риму и Августу. Об этом алтаре можно сказать, что он для всей Галлии был национальным очагом и сердцем родины. Вокруг священного памятника расположены были здания, предназначенные для игр и праздников: храм Августа, быть может, какая-нибудь зала собраний, амфитеатр, длинная ось которого равнялась 140 метрам, а короткая 117 метрам, затем группа садов и мест для прогулок, наполненных мраморными и бронзовыми статуями и постоянно освежаемых водой, которую в изобилии доставляли два акведука Кондрие и Мирибель [1].

Все это великолепие исчезло в один день. В 197 году Лион был сожжен после битвы, которая происходила у его стен между Септимием Севером и Клавдием Альбином. Эта была самая ужасная катастрофа во всей галльской истории. Трудно поверить, что это несчастье было настолько непоправимо, что Лион не мог и мечтать подняться после него: ведь другие города — Нарбонна, Рим, Смирна — выдержали столь же ужасные испытания. Лион же влачил в третьем веке жалкое существование. По-видимому, галльский совет устраивал еще здесь свои собрания в продолжение сотни лет, но ни галльские императоры, ни императоры-преобразователи времен тетрархии,* ни Констанций, ни Юлиан, ни Грациан ** и не думали возвращать Лиону его прежнее место в Галлии. Первенствующее положение среди галльской национальности с 300 года поделили между собой Трир и Арль.

4. Париж. — Во II веке Париж представлял собой лишь маленький торговый порт, центр судоходства в долине Сены, и служил посредником между городом Саном и океаном; все это и придавало особенное значение той корпорации «парижских корабельщиков», которая появляется со времен Тиберия. В те времена город заключался почти только в пределах теперешнего острова Cite, своей первоначальной колыбели. Впрочем, он уже начинал достигать склонов холма св. Женевьевы: там вскоре сооружены были арены. Правый берег был еще покрыт болотами.


__________

* Тетрархия — «власть четырех» 284—305 гг. н. э. Это были императоры Диоклетиан, Максимиан и цезари Галерий, Констанций I.

** Правители IV в н. э.: Констанций II (337—361 гг.); Юлиан (361—363 гг.), Грациан (375—383 гг.).

[1] Акведук Мирибель доставлял ежедневно 65000 куб. метров воды. Лион, расположенный на Фурвьере, снабжали водой четыре акведука, из которых главный шел от горы Пилата и имел в длину 79 километров Эти акведуки доставляли ежедневно 80000 куб метров воды.


515



В древнейшие времена развитие Парижа шло медленно и с затруднениями, зато он продолжал развиваться беспрестанно. Лион сразу достиг своего блеска; зато он и в упадок пришел внезапно. Париж же шел медленно, но правильными и уверенными шагами. Через три или четыре поколения после правления Антонина появляются на левом берегу амфитеатр, развалины которого едва видны в настоящее время, и термы, еще довольно хорошо сохранившиеся. В IV веке, в то время как столько знаменитых городов Галлии приходят в упадок и исчезают, Париж не перестает расти: не в смысле расширения территории, так как с 300 года он снова замыкается в пределах своего острова, а в том смысле, что значение его, несмотря на это, увеличивается; он сделается любимой резиденцией цезаря Юлиана, наиболее галлоподобного из всех императоров, когда-либо управлявших Галлией. С этого времени его будущее обеспечено.

Юлиан рассказывает нам с видимым удовольствием о своем пребывании в Лютеции. «Я был на зимних квартирах в моей дорогой Лютеции, так называют кельты маленький городок паризиев. Он расположен на реке, которая со всех сторон окружает его, так что в город можно проникнуть лишь с двух сторон по двум деревянным


516



мостам. Уровень воды в реке редко подвергается значительным изменениям под влиянием зимних дождей и летней засухи. Вода в ней чиста, приятна на вид и превосходна на вкус. Жителям было бы трудно достать другую воду, так как они живут на острове. Зима здесь не сурова, что приписывается соседству океана, от которого сюда доходят дуновения, способные смягчить климат. Здесь есть виноградники и даже растут смоковницы, с тех пор как их окутывают в солому, что защищает их от холода». Юлиан прибавляет, что в один год «необыкновенно суровая зима покрыла реку льдом. На ней появились огромные льдины, которые плыли по воле волн, без перерыва следуя одна за другой; сцепляясь друг с другом, они чуть было не образовали моста. В этой стране согреваются при помощи печек, которые ставят в большинстве помещений».

5. Тpup. — Трир при первых императорах во времена Друза, Германика, Калигулы и Клавдия имел свой, довольно длинный, период блеска и славы. Войны с германцами придавали этому городу особенное значение. Здесь устроена была колония; город обнесли широкой оградой, соорудили в нем амфитеатр, термы. Для варварского севера Трир некоторое время играл роль римской столицы, которую он с таким успехом выполнял впоследствии в IV веке. Но во времена Веспасиана Трир приходит в упадок; его участие в восстании 69 года, без сомнения, повредило ему, но особенно уменьшилось его значение благодаря окончанию германских войн. Вокруг него надолго устанавливается спокойствие. Тем не менее Трир продолжает жить и отличаться роскошью и трудолюбивой деятельностью. Это был большой город: может показаться даже, что его сделали слишком большим, когда его сооружали, думая сделать из него точку отправления для будущих завоеваний обширной территории между Рейном и Эльбой: ему слишком просторно в пределах его ограды. Трир был, главным образом, городом богатых людей, которым эксплуатация естественных богатств страны доставляла большие доходы, а еще бблыпие — эксплуатация рейнской армии. Это была перворазрядная торговая метрополия, служившая посредницей между Галлией, Британией и Италией с одной стороны, и Германией — с другой. Из Трира, без сомнения, отправлялись большие торговые экспедиции, которые должны были распространять среди варваров произведения римского мира.

Трирскими богачами были галлы, часто из низших слоев населения, очень смышленые, очень деятельные, быстро достигавшие благосостояния и тратившие свои богатства на грубую и безвкусную роскошь. По барельефам, украшающим гробницы этих богачей, можно судить о них самих. Посмотрите, например, на мавзолей Игела. На верхушке памятника орел взмахнул своими развернутыми крыльями. С какой стати поместили на могиле купца эту эмблему военной силы и победоносного оружия? Корпус самого здания от нижнего камня


517



цоколя до самой верхушки фронтона покрыт ужасающим количеством барельефов. Мы напрасно стали бы искать в этих фигурах искусства и выразительности; в их размерах, разнообразных до бесконечности, совершенно отсутствует пропорция; в группах отдельные лица неудачно расположены, их позы натянуты и неестественны. Вот прежде всего на фасаде портрет самого покойника, Секундина, и его жены — оба во весь рост. Под ними, в медальонах, бюсты их детей; вокруг расположены самые разнообразные картины и изображения сцен, иногда совершенно неожиданных: экипаж в дороге, тяжело нагруженная повозка, мулы, поднимающиеся на гору, семейные сцены,


518



сцены из жизни на фабрике, в мастерской, и, вперемежку со всем этим, игры в цирке, знаки зодиака, мифологические фантазии, морские божества. Художник не оставил свободным ни одного квадратного дюйма: он помнил, что покойник хорошо знал цену месту, за которое заплачено. Эта гробница наиболее загроможденная, какую только можно видеть; остальные трирские мавзолеи похожи на этот. В одном случае на них изображено как несут хлеб в мешках, в другом — огромные бочки на барках; вот арендаторы, пришедшие уплатить аренду за землю, а вот колоны, приносящие свой оброк. Здесь — полная история галло-римского труда и трирского богатства, которую мы можем прочесть на этих памятниках.

В III веке возобновляются войны с германцами. Трир делается при этом снова городом оружия и бранного шума, укрепленным лагерем империи. Императоры делают его местом своей обычной резиденции. Они восстанавливают городские стены. Воздвигаются эти «черные ворота», такие безобразные, массивные, но зато такие мощные, что они одни стоят целой крепости. Восстанавливают термы. В Трире помещается, в углу его ограды, императорский дворец, прочный как башня, роскошный как вилла. Смотря теперь на эти развалины, еще сохранившие свое величие, чувствуешь величайшие усилия, произведенные римским миром у преддверия мира варварского. В течение всего IV века у этих стен сосредоточивалась военная жизнь запада, и с ними связаны были надежды Галлии и Италии.

В своей поэме о «знаменитых городах» Авсоний дает Триру первое место среди галльских городов. «Этот город питает, одевает и вооружает военные силы империи». Это — Рим севера, как Арль представлял собой Рим Галлии; но это Рим полу варварский, настолько же оживленный солдатчиной, насколько Арль является городом мирным и просвещенным.

(Jullian, Gallia, Ch. XX—XXII, chez Hachette).

Жизнь в галло-римском городе в IV веке

Spoiler (expand)

Внешний вид большого галльского города во времена Феодосия I,* был очень непривлекателен. Между Бордо этой эпохи и тем же городом в первые три века нашей эры была огромная разница. При Антонинах и Северах это был большой цветущий город, широко раскинувшийся вдоль Гаронны и больших дорог бесконечными рядами своих домов, храмов, гробниц и вилл. Ничто здесь не напоминало о военной жизни: не было ни солдат, ни укреплений, ни стен; никто здесь не думал о необходимости защищаться. Такого города, начиная


__________

* 378 — 395 гг. н. э.


519



с 300 года, уже не существовало. Вместо него мы видим колоссальную крепость, издалека господствующую над равнинами своими стенами и башнями.

Окружающая его стена представляет собой продолговатый четырехугольник, прорезанный 14 воротами и 46 башнями. Во всей этой системе оборонительных сооружений исключительно господствуют прямые линии и окружности, перпендикуляры и круги, квадраты и прямые углы. Военное искусство империи этой эпохи не знало для Галлии других типов укреплений, кроме этих прямоугольников и башен, сооружений массивных, сделанных без искусства, без вкуса и без технических знаний. Города IV века защищались лишь при помощи громадной массы своих стен; правда, им приходилось иметь дело с этого времени с варварами. Стоило только закрыть ворота, поставить воинов на башни и стены, и можно было чувствовать себя в полной безопасности, за исключением, конечно, только случаев измены.

Толщина стены была от 6 до 8 метров. Ворота были маленькие, низкие, покрытые сводом, без сомнения, темные; на них давила стена метров в 5 высотой. Это был скорее подземный выход, чем ворота, нечто вроде дыры. Стена возвышалась, по крайней мере, на 10 метров, а башни были и еще выше: «Казалось, — как говорит Авсоний, — что они теряются в облаках». Стена тянулась также и вдоль Гаронны, так что бордосцы даже не видели своей реки. Горизонт был закрыт со всех сторон, даже гавань находилась внутри стен; на самой Гаронне не было набережной: пристанью служило устье небольшого ручья, называвшегося Девеза; это был скорее внутренний канал, чем гавань. Корабли проходили над самой стеной, под воротами, носившими название «лодочных». В случае надобности эти ворота закрывались, и весь город со всеми его жителями и кораблями оказывался отрезанным от всего остального мира.

Вокруг пристани теснились дома. Улицы, очень узкие, скученные, пересекались под прямым углом и соответствовали городским воротам. Со всех перекрестков и со всех переулков виднелось это массивное и унылое сооружение, которое, казалось, распространяло свою тень на весь город, замкнутый в его пределах.

В эту эпоху Бордо имел не больше 2350 метров в окружности; когда-то он был в три раза больше. Тем не менее, он еще выдавался в этом отношении сравнительно с соседними городами: Перигё не имел даже и тысячи метров в окружности; Байонна, Дакс, Сент были еще меньше. В таких именно размерах и строились все укрепленные города, начиная с 300 года; самые обширные из них имели от 2000 до 2500 метров в окружности, они могли вместить не больше 15—20 тысяч жителей. Все они были похожи друг на друга, все были одинаково маленькие и мрачные.

Внутри их было мало или даже совсем не было больших памятников. Не хватало места для театров, арен, базилик. Единствен-


520



ную роскошь, которую позволил себе Бордо, представлял собой фонтан из паросского мрамора. В него собирались воды Девезы. Город принужден теперь довольствоваться водами маленького ручейка: давно прошло то время, когда широкий акведук доставлял в него дань соседних источников, и когда великолепные водоемы, покрытые барельефами и статуями, украшали его площадь. Все это теперь в развалинах, и акведук исчез вместе с древним городом и спокойной жизнью былых времен. Теперь придется ограничиваться, и на многие века, водами Девезы и колодцев.

У современников было слово, которое вполне соответствовало внешнему виду таких городов. Все это были castra — укрепленные замки, крепости. Они были заключены в стенах, которые, без сомнения, защищали город, но в которых он в то же время задыхался. Место города мирных обывателей занял военный город; начиная с времен Константина в Бордо стоял гарнизон. Империя защищается теперь не только на границах, ей приходится заботиться о защите каждого города и внутри страны. Когда-то можно было спокойно жить в юго-западной Галлии. Вдоль Рейна шла длинная цепь колоний и легионов, которая должна была останавливать неприятеля. У Галлии был свой пояс, состоявший из укреплений и воинов. За ними граждане могли без страха предаваться на досуге мирным занятиям. Но начиная с 300 года забота о борьбе распространяется на все города. Система общей защиты страны при помощи больших армий, расположенных на границе, теперь оставлена: дело обороны раздробляется и локализуется. Из провинциальной, если можно так выразиться, она становится муниципальной. Мы еще во времена римской империи, но начиная с 300 года, с того дня как страна покрылась грозными крепостями, и города, замкнувшись в самих себя, окружились стенами, можно уже сказать, что начались средние века.

Если мы выйдем из Бордо и проедем по окрестностям, то положение дел окажется как будто бы не таким печальным. Прибрежные холмы Гаронны имеют такой же веселый вид, как и во времена Адриана и Антонина. Виноградная лоза покрывает их от подошвы до вершин, вино по-прежнему делает Бордо знаменитым, и Авсоний не может говорить без умиления об этой «улыбающейся Аквитании», в которой смягчаются нравы. Хлеба и виноградной лозы полное изобилие. Знать живет в своих виллах, гордая титулом «римских сенаторов» и «превосходительнейших мужей» (vir illustrissimus) и еще более счастливая своими огромными земельными владениями. Они покинули угрюмые стены и скученные улицы. Всему они предпочитают свои имения, где чувствуют себя свободными и могущественными. Конечно, и здесь бывали скучные дни, в особенности зимой. Несмотря на все предосторожности, подчас бывало очень холодно. Авсоний сообщает нам, что он дрожал от холода до самого марта в своей сентонжской деревне; это не мешало ему, впрочем,


521



оставаться там до самой Пасхи и быть, подобно всем богатым людям того времени, заклятым врагом города и страстным поклонником полей.

Дело в том, что теперь города далеко уже не так привлекательны для аристократии, как в былое время. В них уже нет тех увеселительных мест и роскошных зданий, которые когда-то делали город любимым местопребыванием богатых людей. Нет больше театра; амфитеатры разваливаются, храмы — бедны и убоги, портики исчезли. В течение первых трех веков город имел для галлов непреодолимую притягательную силу; в четвертом — богачи возвращаются к своим прежним привычкам и в городе оставляют себе лишь убежище, где бы можно было остановиться во время случайных приездов. Они охотно уступают город простонародью и солдатам и являются сюда только на богослужения и для того, чтобы учиться. Они так счастливы в своих имениях! Авсоний, например, живет в Луканьяке, близ С. Эмилиона, во дворце, который «может соперничать с римскими дворцами»; он наслаждается тенистыми лесами, чудными пейзажами и живет в своей резиденции, которая стоила ему огромных денег, но зато действительно поражает своей роскошной красотой.

Впрочем, и в деревенской жизни есть свои темные стороны; здесь так же, как и в городе, приходится все более и более принимать разные меры предосторожности. Вилла получает в это время название praetorium'a, и уже одно это имя напоминает о войне и военном командовании. И действительно, хозяин ее столько же комендант крепости, сколько и землевладелец. Вилла — уже не просто дачное место; она окружена стенами и валом; это — castrum или, по крайней мере, castellum (укрепленное место). Самая роскошная из всех вилл Жиронды — вилла в Бурже, построенная на площадке, которая господствует над слиянием обеих рек. Ее соорудил в правление Константина Понтий Паулин, префект претория. Здесь были садки для живой рыбы, термы, библиотеки, дворцы — одним словом, все, что придумала драгоценного и изящного римская роскошь. Но здесь были также башни, укрепления, запасы хлеба: хорошо защищенная и снабженная достаточным продовольствием, вилла эта могла смело выдержать осаду. Носила она германское название, которое в последние два века успело уже войти в латинский язык, название burgus, от слова burg — крепость.

Наряду с виллами мы еще находим несколько открытых деревень (vici), которые появились повсюду в Галлии во времена Цезарей и Антонинов. Но, чем дальше, тем их становится меньше и меньше, и везде замечается стремление укрепить их. Мы возвращаемся, таким образом, к галльским временам, когда вся страна была покрыта множеством oppida. Самые значительные из этих поселков были окружены валом; те, которые казались важными в стратегическом отношении, превратились в крепкие замки. К таким именно местам


522



принадлежал Blaye. Этот город являлся ключом по отношению ко всему нижнему течению реки. Его даже обычно называли «Blaye — воительница»: он служил в одно и то же время и против пиратов со стороны океана, и против неприятеля, который мог подойти с севера, по дороге из Сента. Для защиты этого пункта служили «воины Гаронны», — по-видимому, местная стража, годная и для сухопутной, и для морской войны. Она находилась под начальством правителя Арморики — главнокомандующего, власть которого простиралась на всю береговую полосу от Руана до Байонны.

Присутствие этих воинов и вид этих укреплений неизбежно должны были отразиться на жизни местного населения. Как ни шутит Авсоний, но, по-видимому, он не всегда спокоен; он, по меньшей мере, боится разбойников, боится голода, а это показывает, что положение дел было более или менее неопределенным, а благополучие — лишь кажущимся, чисто внешним. Если мы хотим знать, как жил землевладелец Нижнего Медока во времена Валентиниана,* чем он развлекался после охоты на кабана и рыбной ловли, то послушаем Авсония, что он пишет своему другу Феону, который жил близ Сулака: «Не охотишься ли ты на воров, которые бродят по всей стране и не предлагают ли они тебе из страха смертной казни поделиться с тобой своей добычей? А ты (без сомнения, движимый кротостью и отвращением к человеческой крови) прощаешь им их преступление за деньги; ты говоришь об ошибке, назначаешь штраф за каждую голову украденного скота, и из судьи превращаешься в соучастника». В Медоке, значит, были разбойники и они так мало боялись императорского суда, что землевладельцы предпочитали преследовать их своими средствами или же вступать с ними в полюбовное соглашение: ворам оставляли быков, а те платили штраф.

В стихотворениях Авсония мы находим еще и другое признание. Он описывает свою деревенскую усадьбу, и вот на какое преимущество ее он обращает особое внимание среди тысячи других: «Я всегда храню запас плодов на два года: тот, кто не делает этого, не замедлит испытать голод». И такие предосторожности он принимает в нескольких километрах от населенных городов Бордо и Базаса, на берегу Гаронны, по которой беспрестанно снуют корабли и барки! Очевидно, среди этого благополучия, более кажущегося, чем действительного, люди испытывали живейшее беспокойство, боялись страшного голода и имели на это основания. Авсоний поручил однажды своему бывшему управляющему Филону снабдить провиантом свою луканьякскую виллу, близ Либурна. Филон набрал всевозможных припасов, хлеба, соли, плодов и явился со всем этим грузом в виллу Паулина, друга Авсония. Извещенный об этом, наш


__________

* 364 — 375 гг. н. э.


523



поэт пишет Паулину и просит его дать Филону транспортное судно, чтобы «вовремя спасти Луканьяк от голода». Итак, в этих мраморных виллах, среди виноградников и засеянных хлебом полей, боялись иногда умереть с голоду! Даже если Авсоний, по своему обыкновению, и преувеличил в данном случае,* то все же жизнь должна была быть жалкой в этих деревнях, постоянно угрожаемых разбойниками и голодом, и тоскливой — в городах, которые превратились в военные посты и места стоянки гарнизонов. Римская жизнь в юго-западной Галлии не была уже синонимом мира и безопасности.

(Jullian, Ausoneet Bordeaux, pp. 115—132).


__________

* Несомненно, Авсоний дает простор своему поэтическому воображению.

Глава XV. Суд

Судебные учреждения в Риме

Spoiler (expand)

Организация суда в Риме изменялась в зависимости от государственного устройства; но при всех этих изменениях его никогда не отделяли от управления. Наоборот, основным принципом римлян было убеждение, что суд является необходимой функцией общественной власти и составляет с ней одно целое. Никто в Риме и не представлял себе, что суд должен быть поручен людям, отдавшимся исключительно этому делу; еще меньше думали римляне, что судьи должны быть независимы от государственной администрации. Главы государства были у них в одно и то же время и правителями общины, и судьями во всех тяжбах и преступлениях. Римляне не додумались до мысли о разделении властей, и, сколько они ни увеличивали число своих магистратур, они никогда не научились отделять судебную власть от административной и военной. Наше представление о преторах было бы совершенно ложным, если бы мы думали, что они были только судьями. Они являлись, вместе с тем, и военными вождями, и правителями. Само название «претор» значило «начальник войска» и применялось первоначально к консулам. Правда, некоторым из этих преторов поручался специально разбор судебных дел, но они точно так же могли быть поставлены и во главе войска или управления провинции.


525



Отсюда следует, что суд в Риме был подчинен интересам общества и государства. Среди римлян было распространено убеждение, что «благо государства должно быть высшим законом». Такой принцип породил те несправедливые процессы, которые известны были у древних под именем дел об «оскорблении величества». Эти дела вовсе не появились впервые во времена империи, как это обыкновенно думают: империя лишь получила их по наследству от республики. Слово «величество» (maiestas) при консулах обозначало власть государства, как при императорах оно стало обозначать власть государя. И в ту, и в другую эпоху под этим понимали верховную, абсолютную власть, перед которой стушевывались все права отдельной личности. Обвинения в оскорблении величества были так же часты во времена республики, как и во времена империи. Не оказать должного почтения консулу, поколебать авторитет сената, надсмеяться публично над авгуром, стремиться к аристократии в период господства демократии и иметь демократические вкусы в то время, когда верх взяла аристократия, уклоняться от общественных дел и желать жить на полной свободе, — все это были преступления против «величества» государства, и государство судило эти преступления само в лице консула или претора.

Конечно, гражданин, приговоренный к смерти консулом, имел право апеллировать к народу (provocatio). Но эта апелляция, по крайней мере в первые века, должна была быть обращена к комициям по куриям или по центуриям, а на этих комициях председательствовал консул, и никто не имел права говорить в этом собрании без разрешения председателя. Из этого видно, что гражданину нелегко было обратиться к народу и добиться от него, наперекор консулу, постановления, направленного против того же консула. Быть может даже, что апелляция к народу являлась, подобно многим другим учреждениям римской республики, пустым звуком и приманкой для народа. Доказательством, что этот закон об апелляции не исполнялся и оставался обыкновенно мертвой буквой, служит то, что в течение трех веков, как это видно из сочинений римских историков, его возобновляли семь раз, и Тит Ливий сам замечает, что только после седьмого возобновления (т. е. в предпоследний век республики) закон об апелляции стали действительно применять на деле.

Часто случалось, что помимо всякой апелляции, римский народ сам непосредственно судил некоторые дела. Самые яркие примеры такого рода суда представляют собой процессы Кориолана,* Клавдия Пульхра [1] и Сципиона Африканского. Было принято, что народ, т. е.


__________

* Гней Марций Кориолан, римский полководец нач. V в. до н. э. Перешел на сторону враждебных римлянам вольскам и был ими убит за отказ захватить Рим.

[1] Р. Claudius Pulcher занимал должность консула в 219 г.: желая дать сражение и получив от авгуров неблагоприятные ауспиции, он велел бросить священных кур в море и все-таки вступил в битву, в которой потерпел сокрушительное поражение. Вернувшись в Рим, он должен был отказаться от консульства и избрать диктатора, но в насмешку назначил диктатором своего вольноотпущенника. Его судили за оскорбление величества, но вследствие проливного дождя собрание разошлось; впрочем, при вторичном обвинении он был присужден к штрафу. — Ред.


526



государство, всегда имеет право изъять какое-нибудь дело из ведения обыкновенного суда и, превратившись в судебный трибунал, постановить приговор над обвиняемым. Древние видели в этом гарантию свободы; но сами примеры такого суда, какие только нам известны, могут служить доказательством несовершенства этой народной юрисдикции. В процессе Кориолана участь обвиняемого решили страсти и ненависть; в деле Сципиона дерзкая развязность его и громкие слова подействовали на народ и восторжествовали над законом. Очень трудно, чтобы толпа, вдруг превратившаяся в судебное собрание, не поддалась мотивам, ничего общего не имеющим с чувством справедливости. Этот верховный трибунал не что иное, как политическое собрание, и было бы большой ошибкой думать, что политическое собрание представляет какие-нибудь особые гарантии личной свободе и праву. Привыкнув вращаться в сфере интересов совсем другого рода, такое собрание вовсе не расположено сосредотачивать свое внимание на мысли об абсолютной справедливости. Оно представляет собой государство; оно само — государство; как же можно ожидать от него полного беспристрастия в мыслях и чувствах во время суда над обвиняемым, который, уже в силу своего положения, не может не находиться в столкновении с государством и его интересами?

В последний век республики развивается учреждение, которое на первый взгляд кажется аналогичным современному суду присяжных. Суд производит уже не консул или претор, разбирающий дело единолично и постановляющий окончательный приговор: это дело переходит к трибуналам, состоящим из тридцати судей каждый. Эти трибуналы, официально называющиеся quaestiones perpetuae, возобновлялись каждый год и функционировали постоянно в течение всего годичного срока. Члены их собирались под председательством претора, квестора или эдила. Они избирались по жребию, как и наши присяжные, и половина их могла быть отведена как обвинителем, так и защитой. Несколько трибуналов заседало одновременно, и каждый из них разбирал лишь дела одной какой-нибудь категории: один — казнокрадство, другой — лихоимство, третий — подкуп, четвертый — оскорбление величества, остальные — убийство, поджог, подделку, прелюбодеяние.

Такое учреждение кажется и демократичным, и либеральным; на самом же деле оно служило средством для уничтожения демократии и подавления свободы.


527



Во-первых, хотя члены этих трибуналов и избирались по жребию, но они могли быть избраны только из заранее составленного списка, а этот список заключал в себе только сенаторов. Благодаря этому, сенат, уже овладевший управлением, мог прибрать к своим рукам еще и суд, и этот последний послужил для олигархии новым средством удержать власть. Если мы возьмем для примера трибунал, судивший дела об оскорблении величества, т. е. преступления и проступки против государства, то очевидно, что эти присяжные из сенаторов должны были под оскорблением величества подразумевать все, что было направлено против власти сената и привилегий олигархии. Трибунал, судивший дела о злоупотреблениях на выборах и о подкупе голосов, без сомнения, не мог помешать тому, чтобы голоса избирателей продавались тому, кто больше даст; но если их покупал какой-нибудь враг сената, то его за это привлекали к суду и обвиняли. Если какой-нибудь консул или проконсул показывал враждебное отношение к сенату, то ему очень трудно было избежать осуждения в одном из трибуналов, разбиравших дела о казнокрадстве или лихоимстве.

Таким образом, олигархия пользовалась судом, чтобы оберегать свою власть; он служил ей также и для обогащения. Правителями провинций были люди, которые занимали раньше магистратуры в Риме. Римские же должности были не только бесплатны, но и очень разорительны, и казалось справедливым вознаграждать за них выгодным управлением провинциями. Пользование властью в Риме очень скоро разорило бы сенаторскую олигархию, если бы она не пополняла и не увеличивала постоянно своих богатств эксплуатацией завоеванных стран; но для безопасного пользования этим средством необходимо, чтобы суд был организован соответствующим образом. Что же можно было придумать лучшего в этом смысле, как не поручить сенаторам судебное разбирательство тех дел, в которых замешаны проконсулы? Таким образом, судьи принадлежали к той же корпорации, что и обвиняемые, и имели с ними одинаковые интересы: ведь все эти судьи сами были проконсулами или собирались ими сделаться, все они совершали такие же преступления или надеялись их совершить когда-нибудь. Такой суд, казалось, устроен был нарочно для того, чтобы обеспечить полную безнаказанность членам олигархии.

От такого положения дел страдали две категории людей: провинциалы и всадники. Провинциалы страдали непосредственно от грабежа и тирании правителей; всадники же — косвенно, вследствие соперничества правителей в деле эксплуатации страны. Первые редко находили возможность заявить свои жалобы, зато всадники, сильные в Риме своим богатством и своей сплоченностью, умели заставить выслушать свои требования. Они не упускали случая обнаружить недостатки сенаторского суда. Это не значит, конечно, что их самих


528



воодушевляло чувство справедливости: они стремились не к изменению свойств этого суда, а лишь к тому, чтобы самим попользоваться выгодами, доставляемыми таким судом: проще говоря, им хотелось сесть на место сенаторов в этих же самых судебных трибуналах. Из-за этого и разгорелась борьба между обоими классами. Гракхи решили дело в пользу всадников и этим нанесли наиболее чувствительный удар сенаторской знати; но во время последовавшей затем реакции знать вернула себе судебную власть. Эта последняя вторично была отнята у нее Марием и снова возвращена Суллой. Наконец найден был компромисс, благодаря которому оба сословия поделили между собой трибуналы.

В эпоху империи суд был преобразован в том же духе, как и управление; но связь между тем и другим сохранилась прежняя: судебная власть продолжала быть функцией власти административной. А так как император соединил в своем лице всю государственную власть, то ему целиком стала принадлежать и власть судебная. Народ передал правителю всю свою верховую власть: он передал ему, следовательно, и свое право судить. Вот почему император стал верховным, а в принципе даже единственным судьей в империи.

Всякая судебная власть исходила от него: он мог передать ее избранным им людям так же, как и власть административную. Он посылал в провинции своих чиновников, которым поручалось судить, собирать подати, командовать военными отрядами, и все они постановляли свои решения от его имени. С тех пор стало невозможным существование присяжных или какой-нибудь корпорации независимых судей. Суд присяжных являлся бы властным вмешательством общества, а такое вмешательство так же мало могло быть допущено в судебной области, как и в области политики. Корпорация независимых судей была бы даже непонятной, так как все признавали, что судебная власть исходила только от императора. Императоры же и не думали вовсе учреждать две различных категории своих агентов: одну для управления, а другую для суда. Обе эти функции были совершенно смешаны между собой, точно так же, как они смешивались и в руках республиканских магистратов, и в лице самого императора.

Если мы перенесемся в IV в. нашей эры, когда империя была разделена на префектуры претория, на диоцезы или викариаты, и на провинции, то мы увидим, что правитель провинции был в то же время судьей и в гражданских, и в уголовных делах. Убийства, поджоги, прелюбодеяния, кражи, тяжбы по поводу владения, наследования и разных сделок, — все эти дела восходили к нему. Правда, в разных округах провинции существовали особые низшие судьи, называвшиеся iudices pedanei; но их назначал правитель провинции, и на них смотрели как на его делегатов. Точно так же в городах


529



существовала еще юрисдикция выборных магистратов, но все решения этих последних можно было обжаловать перед правителем. В итоге, всякий суд производился чиновниками императора.

Всякое постановление суда могло быть обжаловано, но это уже не была апелляция к народу, как во времена республики: на iudex pedaneus апеллировали правителю провинции, на этого последнего — викарию, на викария — префекту претория: другими словами, на приговор каждого чиновника приносили апелляционную жалобу его начальнику. Было столько же апелляционных инстанций, сколько степеней чиновничьей иерархии, но в любом случае судиться приходилось у чиновника.

Можно составить себе довольно верное представление о положении суда в римской империи, если предположить, что у нас (во Франции) — совершенно деспотический образ правления, без каких бы то ни было ограничений и без контроля, и что в то же время все судебные трибуналы уничтожены, а суд творят префекты в качестве агентов абсолютной центральной власти. Не нужно при этом забывать, что в ту эпоху не существовало никаких законов, кроме тех, которые исходили от императора. Законом являлось то, что государь сказал (edictum от dicere — говорить), или, что он написал (rescriptum от scribere — писать), или же то, что он ответил на обращенный к нему запрос чиновника (responsum от respondere — отвечать). Закон был не что иное, как воля императора. Таким образом, вся власть и административная, и законодательная, и судебная сосредоточивалась в руках одного человека или же в руках его агентов.

При такой организации суда простой обыватель не имел никакой защиты от злоупотреблений властью правителей. Между тем, хорошо устроенный суд характеризуется, главным образом, именно тем, что он ограждает права отдельной личности от чрезмерных требований общественных властей. Ничего подобного не могло быть при империи. Шло ли дело о том, что называлось «оскорблением величества», — судьями в нем были агенты государя. В простом вопросе, относящемся к податному обложению, в случае отказа от уплаты или жалобы на несправедливость при взимании подати, судьей являлось опять-таки то же лицо, которому поручено было само взыскание податей, и для которого осуждение было делом не только личного интереса, но и служебного долга. Если же дело шло о жалобе на какого-нибудь чиновника, то и с ней приходилось обращаться к чиновнику же.

В эту эпоху деспотизм наложил свою печать на все стороны судебной организации. Процедура была упрощена свыше всякой меры для возможно большего удобства судьи и к немалому ущербу подсудимого. Один закон дает ясное понятие о тех широких полномочиях, которые предоставлялись судье: «Дела маловажные, — читаем мы в этом законе, — он должен разбирать быстро и тотчас же


530



отпускать подсудимого или присуждать его к наказанию палками и бичом». Какие же дела признавались маловажными? Это уже предоставлялось решать самому судье. Вообще, закон стесняет его очень мало: он почти всегда имел возможность по своему желанию постановить решение более мягкое или более суровое, и оказаться судьей строгим или снисходительным. Обвиняемый же не имел никаких гарантий. Судья мог даже запретить адвокату продолжать свою деятельность или устранить его от участия в том или другом деле.

При таком порядке совершенно естественно было появление предварительного заключения. Древним гражданским общинам оно было неизвестно. Обвиняемый оставался на свободе, если только он вносил соответствующий залог. Во времена же империи предварительное заключение установилось окончательно. Пытка стала общераспространенным средством для производства дознания, — раньше же ей подвергались только рабы. Система наказания сделалась также более суровой: появились разные новые виды казни, бичевание, конфискация, каторжные работы в рудниках, рабство.

Конфискация, по-видимому, пришлась особенно по вкусу императорским судьям. Всякий приговор к смертной казни или к изгнанию сопровождался конфискацией имущества осужденного. Это же наказание назначалось и самостоятельно за множество разных преступлений, например, в том случае, если декурион женился на рабыне, если хозяин давал у себя приют вору, если кто-нибудь для уменьшения подати скрывал истинную ценность своего имущества, и за многие другие не особенно значительные проступки. Таким образом государство обогащалось, благодаря преступлениям частных лиц, и оно оказывалось заинтересованным в том, чтобы были виновные. Суд, вместо того, чтобы защищать собственность, объявлял ей войну; вместо того, чтобы оберегать жизнь и имущество людей, он, казалось, наоборот, отдавал и то, и другое на полный произвол власти.

(Fustel de Coulanges, Revue des Deux Mondes, tome XCI, pp. 676 et suiv.).

[Redkout]

Процесс Сципиона Африканского

Spoiler (expand)

Публий Сципион Африканский обвинен был двумя трибунами Петилиями во взяточничестве и должен был явиться на суд перед трибутными комициями.* Это вызвало весьма разнообразные толки. Некоторые порицали трибунов и еще больше народ, который допускал такие возмутительные вещи. Другие отвечали на это, что никто не


__________

* 184/3 гг. до н. э.


531



должен уклоняться от повиновения законам: равенство лучше всего обеспечивается тем, что и самые могущественные обязаны предстать перед судом, когда их вызовут.

В день суда Сципион явился на форум в сопровождении довольно многочисленной толпы людей из разных слоев общества. Когда ему предложили защищаться, он не отвечал ни слова на высказанные против него обвинения, но произнес такую похвальную речь своим подвигам, которая заставила всех признаться, что они никогда еще не слышали столь красноречивого и искреннего панегирика.

Трибуны не ограничились нападками на ведение денежных дел; они упрекали его в более давних проступках, особенно в изнеженном образе жизни на зимних квартирах в Сиракузах. Что касается взяточничества, то тут трибуны больше высказывали подозрения, чем приводили доказательства. Сын его, попавший в плен, — говорили они, прислан был обратно без выкупа. Антиох, царь сирийский, обнаружил перед ним подозрительную уступчивость. Сципион будто бы отправился на восток только для того, чтобы показать властителям и народам тех стран, что он один — все в римском государстве, что своей тенью он покрывает Рим, владыку всего мира, что одна его подпись заменяет собой декреты сената и выражение воли всего народа. Не будучи в состоянии обесчестить Сципиона, трибуны силились сделать его ненавистным.

Так как речи затянулись до самой ночи, дело было отсрочено. В назначенный день трибуны с утра заняли возвышение, откуда произносились речи. Когда вызвали обвиняемого, он выступил вперед в сопровождении значительной свиты из друзей и клиентов, прошел через народное собрание, занял место на возвышении и при водворившемся молчании воскликнул: «Трибуны и вы, граждане римские, сегодня годовщина того дня, в который я дал битву карфагенянам и Ганнибалу в Африке и победил их.* Поэтому не справедливее ли было бы отложить на сегодня судебное разбирательство и прения? Я отправляюсь в Капитолий приветствовать Юпитера, Юнону, Минерву и всех богов, которые охраняют Капитолий и крепость. Я хочу поблагодарить их за то, что они дали мне в этот день и во многих других случаях разум и силу для оказания крупных услуг моему отечеству. Пусть те из вас, римляне, которые разделяют мое желание, отправятся со мной просить богов, чтобы они даровали вам вождей, подобных мне. Если вы давали мне, начиная с семнадцатилетнего возраста и до самой старости, сколько должностей и некоторые из них даже раньше требуемого законом возраста, то это делалось, конечно, потому, что мои заслуги превышали оказываемые мне почести». Сказав эти слова, он отправился в Капитолий, и все собрание последовало за ним.


__________

* Битва при Заме, положившая конец II Пунической войне (202 г. до н. э.).


532



Общее одушевление было так велико, что даже судебные секретари и ликторы покинули трибунов, которые остались одни со своими рабами и глашатаем. Из Капитолия Сципион последовательно прошел во все храмы города, сопровождаемый повсюду римским народом. После этого он удалился в свое имение, в Литернум, с твердым намерением не трогаться оттуда, даже если трибуны снова вызовут его. Для оправдания отсутствия Сципиона его брат заявил, что он болен.

Один из трибунов, Тиберий Семпроний Гракх, который до этого времени был его врагом, перешел в конце концов на его сторону. «Предание суду такого человека, — сказал он, — принесет больше стыда римскому народу, чем самому Сципиону». Обвинителям пришлось отказаться от своих намерений; они заявили, что подумают, как бы примирить свои права со своим долгом. Сенат в полном составе приветствовал Семпрония за то, что он поставил общее благо выше своих личных притязаний. Напротив, обоих Петилиев осыпали упреками за то, что они стремились к славе, основанной на чужом несчастии, и хотели выдвинуться за счет Сципиона.

(Тит Ливий, кн. XXXVIII, гл. 50—53).

Базилики

Spoiler (expand)

Базилики соответствовали нашим зданиям судебных установлений или присутственным местам. Помещались они в непосредственном соседстве с форумом. Древнейшая базилика была построена в 185 г. до Р. X. М. Порцием Катаном, и называлась Porcia; в 52 г. до Р. X. ее уничтожил пожар, происшедший во время похорон Клодия. Далее, сооружены были одна за другой базилики Fuluia или Aemilia (180 г. до Р. X.), Тетргота (171 г. до Р. X.), Opimia (121 г. до Р. X.), Julia, начатая Цезарем и законченная Августом. Ко временам империи относятся базилики Траяна (Ulpia) и Константина. Провинции подражали примеру Рима, и большинство провинциаль-



533



ных городов пожелало также иметь и свои базилики. Не все эти здания исчезли. Существуют еще значительные развалины базилики Константина; в 1871 г. произведены были раскопки того места, где стояла базилика Julia, и кроме того удалось определить расположение частей базилики Ulpia. Довольно хорошо сохранилась помпейская базилика.

Базилика представляет собой продолговатый прямоугольник, разделенный на три части двумя параллельными рядами колонн или столбов, как некоторые из наших церквей. В базилике Julia средняя часть (обыкновенно эти части называются «кораблями» — nef) имеет в длину 82 метра и в ширину 16 м. Задняя стенка базилики часто имеет форму полукруглой абсиды: здесь именно возвышалась эстрада, на которой заседал суд. Таково, напр., устройство базилики во дворце Домициана. Подобная же абсида есть и в базилике Константина. В Ulpia мы видим две абсиды, расположенные одна против



534



другой. Наоборот, нет ни малейших следов абсиды в базилике Julia. В Помпеях судейская эстрада примыкала к прямой стене.

Здание базилики было иногда открыто, иногда окружено стенами. Над ним устаивался или свод, или обыкновенный потолок, или сволок, бревна которого были видны. Кровля базилики Ulpia была сделана частью из бронзы. Украшалось помещение статуями и золочеными трофеями. Как внутри, так и снаружи, базилика поражала обилием драгоценных материалов и разнообразных художественных произведений, благодаря щедрости строителей, которые таким великолепием старались удовлетворить своему тщеславию. Колонны в базилике Aemilia, напр., были из фригийского мрамора, а строитель ее, П. Эмилий, увешал их, кроме того, великолепными щитами; эта базилика украшена была также бронзой, золотом и живописью. Базилика Julia была вымощена мрамором. Обыкновенно над боковыми галереями устраивались хоры, с которых публика могла видеть средний корабль здания.

Базилика служила в одно и то же время и зданием суда, и залом присутственных мест, и биржей, и местом для прогулки и разговоров со знакомыми. Она не имела, собственно, специального назначения и служила для самых разнообразных надобностей. В базилике творили суд, потому что здесь можно было найти убежище от солнца и дождя, но сюда являлись также и для болтовни, игры, прогулки; а в портиках, окружавших базилику, торговцы устраивали свои лавочки.

(Guadet, Diet. des antiq., t. I, pp. 678—679; и Martha, L'Archeologie romaine, p. 164).

Адвокатский гонорар во времена республики

Spoiler (expand)

Во все времена адвокаты отказывались от того, что можно было бы назвать жалованьем, определенной заработной платой, но они ничего не теряли вследствие этого: услуги, на которые нет определенной таксы, оплачиваются обыкновенно дороже всех других. Для обозначения платы за те услуги, которые они оказывали своим клиентам, римские адвокаты придумали слово honorarium, перешедшее затем и в современные европейские языки.

В речах Цицерона мы имеем много указаний на продажность судей, но, если бы судьи, в свою очередь, сообщили нам сведения о барышах адвокатов, то мы увидели бы, что этим последним доставалась львиная доля. Lex Cincia — закон, запрещающий адвокатам принимать подарки деньгами или натурой, существовал уже за 100 лет до рождения Цицерона (он был издан в 204 г. до Р. X.). Таким образом, злоупотребления адвокатов оказываются очень древними, и вышеупомянутый закон скорее устанавливает факт их



535



существования, чем уничтожает их: трудно ведь, в самом деле, перехватывать деньги при переходе их из рук в руки. Во всяком случае, закон этот успел выйти из употребления, и лишь в эпоху империи произведена была попытка восстановить его: Август постановил: адвокатов, уличенных в принятии платы, наказывать штрафом в четыре раза большим, чем полученная сумма. Но сила вещей взяла верх, и Клавдий отменил lex Cincia, по крайней мере по отношению к подаркам, не превышающим 10000 сестерций. Эта же сумма была допускаема и во времена Плиния Младшего, но уплачивать гонорар позволялось лишь по окончании дела: на суде же адвокат должен был давать клятву, что ничего не получил, а клиент, что ничего не дал. Бессилие всех этих предписаний очевидно: рядом с бедным адвокатом, который получает от своего страдающего подагрой клиента мешок бобов, мы видим Вибия Криспа, оратора времен империи, нажившего себе колоссальное состояние.

В последний век республики, оратор Филипп (которого Катулл назвал вором, что возбуждало лишь смех) был знаменит своими драгоценными рыбными садками, свидетельствовавшими о безумной роскоши. Очевидно, совесть Филиппа, запрещавшая ему быть щедрым по отношении к народу, нисколько не мешала пользоваться щедротами своих клиентов. Красе вел такую же жизнь и проявлял такие же вкусы к расточительности, как и Филипп: он дошел до того, что однажды надел траур по случаю кончины мурены. Но самым жадным из ораторов был Гортензий, которого прозвали именем одной танцовщицы, Дионисии, ввиду распущенности как его поведения, так и красноречия. При этом он нисколько не скрывал своей алчности; однажды, напр., Гортензий защищал в суде фальшивое завещание, в котором ему вместе с Крассом была отказана известная сумма: ведь надо же было ему кормить миног в своем баульском имении, миног, для которых он, обыкновенно, закупал всю рыбу на рынке! Известно, что Веррес разделил на три части все, что он награбил в Сицилии: одну он предназначал для себя, другую — для адвокатов, третью — для судей; что касается адвокатов, то из них один только Гортензий, согласившись сделаться соучастником преступлений Верреса, участвовал в дележе его добычи.

Цицерон, по крайней мере, не принимал подарков натурой, если не считать книг, да и то он заручился предварительно у одного юриста очень свободным толкованием lex Cincia. Таким образом, в деле гонораров, как и во всем остальном, Цицерон оказывается одним из самых честных людей своего времени. А между тем, главным источником его благосостояния была именно адвокатская деятельность. Мы еще можем поверить вместе с Плутархом, что его наследственное имущество, с прибавкой приданого Теренции, давало ему в начале карьеры возможность проявлять бескорыстие, тем более замечательное, что оно было очень редким в те времена. Но как



536



могло хватать этих скудных средств на расходы по его эдильству и многочисленным кандидатурам, на роскошную жизнь, которую он вел впоследствии? Если у него были тысячи способов тратить деньги, то должно было быть столько же и источников для их добывания. Весьма вероятно, что приношения тяжущихся доставляли немалую долю средств, необходимых для такой жизни; а они достигали иногда значительных размеров, если верно то, что за свой палатинский дом он заплатил наличными деньгами 2 миллиона сестерций, которые занял у своего клиента Суллы, а потом забыл отдать. Чьими еще карманами пользовался он для того, чтобы купить себе имения в Тускуле, в Формиях, наполнить их прекрасными статуями, драгоценной мебелью, которая иногда обходилась не дешевле дома, так как за один только стол он заплатил 10000 сестерций? Откуда он взял приданое своей дочери Туллии, а также деньги на содержание сына, этого ребенка «такого скромного и кроткого», из которого впоследствии вышел юноша далеко не примерный?

Независимо от прижизненных подарков, болыпую часть этих средств Цицерон получал от щедрот завещателей, так как в Риме весьма распространен был обычай делать своими наследниками разных именитых людей: помещение их имени в завещании для них было почетом, а само завещание делало более действительным. Вот почему Цицерон значится рядом со смертельным врагом своим Клодием в завещании одного банкира. Очевидно, этот обычай был особенно выгоден для знаменитых адвокатов, которые кичились подобной щедростью завещателей: «Я получил по разным завещаниям более 20-ти миллионов сестерций», — говорит Цицерон в конце своей карьеры. Но это не дает, конечно, права повторять вместе с автором одного сочинения, приписываемого Саллюстию, что Цицерон «разжирел, питаясь кровью обвиняемых и эксплуатируя их несчастья». Такие напыщенно-декламаторские выражения совершенно несправедливы по отношению к человеку, который, живя в городе, где слава требовала соответствующей обстановки, должен был уступать обычаю и считаться с нуждами своего положения; к тому же он получал вознаграждение не большее, чем другие, за талант, стоивший во всяком случае дороже.

(Poiret, Essai sur l`eloquence judiriaire a Rome pendant la Republique, pp. 174 et suiv.).

Обязанности адвоката

Spoiler (expand)

Оратор не должен браться за защиту всякого клиента без различия; спасительная гавань его красноречия не должна быть открыта для всех, даже для пиратов; пусть он руководствуется в



537



своей адвокатской деятельности существом каждого данного дела. Однако, ввиду того, что один человек не в состоянии вести все добросовестные тяжбы, а таковых значительное большинство, то при выборе он может руководствоваться рекомендациями и личными качествами своих клиентов. Но при этом он должен остерегаться, как бы не поддаться тщеславию двоякого рода: или предлагая свои услуги сильным людям в борьбе с людьми маленькими; или защищая только маленьких людей от сильных, в чем, пожалуй, еще больше тщеславия; ибо не положение человека делает его дело правым или неправым. Если он взялся за дело, которое вначале показалось ему достойным, а потом, во время обсуждения, он сознает его неправоту, то пусть он не стыдится отказаться от этого дела, заявив своему клиенту правду...

Должен ли адвокат всегда вести дело бесплатно? Об этом еще можно спорить. На первый взгляд вопрос этот решается сам собой, ибо кто не знает, что было бы гораздо почетнее, гораздо достойнее свободных искусств и самого оратора, если бы он не продавал своих услуг, не унижал этим значения такого большого благодеяния; тем более, что многие вещи могут показаться гадкими уже вследствие одного того, что их оценивают на деньги. Как говорится, это ясно даже слепому. Таким образом, всякий оратор, у которого есть достаточные средства, свидетельствует о низости своей грязной души, если требует плату. Если же его доходы ограничены и нуждаются в пополнении, то, следуя примеру всех мудрецов, он может допустить, чтобы его услуги оплачивались... Вознаграждение в таком случае является не только справедливым, но и необходимым, потому что оратор, вынужденный по самому свойству своей профессии посвящать все свое время чужим делам, не в состоянии удовлетворять свои потребности иным трудом.

Однако тут надо соблюдать известную меру, и очень важно в данном случае, с кого он берет, сколько и до каких пределов. Подальше от разбойничьего обычая брать с клиента, сообразуясь с опасностью его положения; это обычай, который должен внушать отвращение мало-мальски порядочному человеку... Оратор не должен зарабатывать больше, чем ему нужно на его жизненные потребности;

будь он даже беден, он не должен брать никакой излишней платы, а только следуемое вознаграждение, отлично сознавая, что дал во всяком случае больше, чем получил...

Очень немногие люди дают себе труд основательно изучить порученное дело... Я не говорю уже о тех небрежных адвокатах, для которых суть дела не играет роли, лишь бы только им предоставилась возможность покричать, либо набрасываясь на людей по обстоятельствам, к делу непричастным, либо отделываясь общими местами; есть и такие, для которых подобное небрежное отношение к делам составляет предмет особого тщеславия: одни, вечно занятые и всегда



538



имея какое-нибудь дело, которое нужно сделать раньше, вызывают к себе клиента накануне или утром в день суда и даже хвастают иногда тем, что изучили дело во время самого суда; другие, чтобы похвалиться своим умом и проницательностью, беззастенчиво заявляют, что они уже поняли, в чем дело, чуть не раньше еще, чем выслушают его. Затем, произнеся свою речь при одобрении всей публики, речь, состоящую из красивых слов и не имеющую никакого отношения ни к судье, ни к клиенту, они удаляются и проходят по форуму с торжествующим видом, обливаясь потом, в сопровождении толпы своих поклонников. Я не могу также одобрить тех адвокатов, которые поручают изучение дела своим друзьям, хотя размеры этого зла уменьшаются в зависимости от того, насколько основательно друзья изучают дело и знакомят с ним адвоката... Но самый скверный обычай довольствоваться заметками, составленными самим клиентом, который ведь обращается и к адвокату именно потому, что не может сам вести своего дела, или кем-нибудь из тех адвокатов, которые, не ведя самостоятельно дел, этим самым признают себя неспособными... Адвокат не должен также полагаться на свою память, пренебрегая записью того, что скажет ему клиент. Недостаточно спросить клиента один раз: необходимо заставить его повторить одно и то же дважды и даже больше, так как при первоначальном изложении дела многое может ускользнуть, особенно у человека неопытного (а это случается часто), а также для того, чтобы узнать, повторит ли клиент то же самое, ибо в большинстве случаев клиенты лгут, как будто они не рассказывают свое дело, а ведут тяжбу, и разговаривают не с адвокатом, а с судьей. Поэтому не следует слишком доверять им; надо, наоборот, подходить к ним со всех сторон, сбивая их, осаждать вопросами, тормошить их по мере возможности... Кроме того, надо внимательно изучить все документы. Относящиеся к делу, и некоторые из них не только просмотреть, но и прочитать: очень часто они не содержат того, что им приписывается, или в них сказано меньше, или найдется что-нибудь, вредящее делу, или в них сказано слишком много, так что они подрывают сами себя этими преувеличениями. С другой стороны, нередко в них можно найти массу деталей, которые в глазах клиента не имеют никакого значения для дела...

Если человек ведет дело хуже, чем он может, то этим он обнаруживает не только небрежность, но и недобросовестность, а поэтому не следует брать на себя больше дел, чем можешь вести вполне добросовестно. Надо по возможности написать заранее то, что будешь говорить. Впрочем, когда приходится отвечать немедленно, то нельзя приготовиться ко всему. Иногда даже вредно иметь заранее написанную речь, в случае, если противник сделает замечание, которого раньше адвокат не предвидел. Некоторым при этом трудно отказаться от написанного, и они стараются воспользоваться наибольшим количе-



539



ством заготовленных фраз, чтобы вставить их в свою импровизированную речь, и в результате является нечто совершенно несуразное. В таких случаях лучше «стоять», как говорят крестьяне, «твердо всей ступней» на чем-нибудь одном... В одном только мы должны хорошо приготовиться, а именно, хорошенько изучить дело, а затем уже во время суда нужно внимательно слушать противника... Никогда не попадет в затруднительное положение тот оратор, которому искусство, работа над делом и навык придают силы, способные преодолеть всякую трудность. Всегда вооруженный, всегда готовый к бою, он найдет необходимые слова и в судебном заседании, и во всяких будничных домашних делах.

(Квинтилиан, Наставление оратору, XII, 7—9).

Обвинители в конце республиканской эпохи

Spoiler (expand)

Так как в Риме не было государственных прокуроров, то всякий гражданин мог выступать обвинителем, даже в таком деле, которое лично нисколько не касалось его. В 1-м веке до Р. X. обвинители не пользовались особым уважением: в этой роли выступал, обыкновенно, какой-нибудь оратор средней руки с голосом, надтреснутым вследствие злоупотреблений словом, а, может быть, и удовольствиями жизни; или же человек из низших слоев общества вроде Л. Цезулена, который «в искусстве обвинять ближнего не имел себе равных», или Эруция, ветерана этой профессии, родившегося от неизвестного отца: он был противником Цицерона в процессах Росция Америйского и Варена. Иногда же это были разорившиеся аристократы, которые не боялись уронить свою репутацию, потому что ее у них не было: таковы оба Меммия, а также Брут, обесчестивший свое знаменитое имя, занимаясь таким зазорным ремеслом.

А между тем за сто лет перед этим цензор Катон Старший часто со славой выступал в подобной роли. Из всех тяжб, память о которых сохранилась, обвинительные процессы вызывают удивление не меньшее, чем другие; и если своими обвинениями он нажил немало врагов, то ими же увеличил и свою славу. Впрочем, не надо забывать, что в те времена древняя строгость нравов еще не вполне исчезла, и кроме того в качестве обвинителя выступал ведь Катон, а не кто-нибудь другой: и тогда уже общественному мнению не особенно нравилось, если примеру Катона подражал кто-нибудь, даже из самых почтенных людей. Кроме Катона указывают еще несколько случаев, когда обвинителем являлся Г. Гракх, например, против П. Попилия Ленаса, который подверг себя добровольному изгнанию. Но впоследствии это дело очень низко пало в глазах общества. Об этом можно судить по тону, в котором Цицерон говорит об Эруции:



540



он сравнивает подобных людей с капитолийскими гусями, с собаками, которых бьют, если они лают без разбору. Правда, в тот день когда Цицерон сам выступил с обвинением против Верреса, его мнение на этот счет несколько переменилось: «Те, кто обвиняет, — говорит он, — этим самым берут на себя обязательство быть безукоризненными, беспристрастными, чуждыми тех пороков, за которые они упрекают других».

Такое видимое противоречие, в сущности, легко объясняется. Обвинителей делили на две категории: к первой принадлежали случайные обвинители, ко второй — профессиональные. Считалось, что человек может случайно выступать в роли обвинителя, нисколько не портя себе этим репутацию: напр., когда дело шло о каком-нибудь общественном интересе, или когда обвинитель имел за себя общественное мнение, как Цицерон в процессе Верреса, или целую жизнь, полную славы и почета, как Метелл Нумидийский, обвинявший Валерия Мессалу; или же, наконец, когда дело шло о самозащите, как это было с М. Эмилем Скавром, обвиненным в избирательных подкупах П. Рутилием Руфом и в свою очередь обвинившим этого последнего. Не порицали также и начинающих ораторов, в особенности, если они нападали на людей опозоренных. Но за всеми этими исключениями, к обвинителям вообще относились дурно, тем более, что они не стеснялись копаться в частной жизни своих противников и вытаскивать на свет божий все смешное или постыдное, что они там найдут.

Неблагосклонное отношение к этому ремеслу в значительной степени зависело от того, что обвинители старались не для славы, а из-за денег. Выиграв процесс, они в известных случаях, которых точно определить мы не можем, имели право на четвертую часть штрафа, к которому присуждался обвиненный; отсюда слово quadruplator — оскорбительное название, применявшееся к тем, кто требовал себе это вознаграждение: * Цицерон бросил его в лицо Эруцию. Порядочные же люди обыкновенно гнушались подобным заработком; так, напр., после обвинения Милона, Фульвий получил узаконенное вознаграждение, а Аппий Клавдий отказался от него. Кроме того, и не дожидаясь неопределенного исхода процесса, материально заинтересованный в нем обвинитель имел очень простой способ достигнуть своей цели: он мог продать свое молчание или свое бездействие. Веррес таким образом избавился от одного обвинителя, заплатив ему 300 000 сестерций. Флакк, говорят, заплатил Дециану 2 миллиона сестерций отступного. Другого рода тактика состояла в том, чтобы затягивать дело по предварительному


__________

* Букв «примножающий вчетверо». На самом деле доносчик получал ¼ часть от штрафа его жертвы.


541



уговору с обвиняемым: это называлось tergiversari — «повернуть тыл», отступить; или же преследовали обвиняемого не энергично, доводя дело до оправдания: это был один из видов преступления, обозначавшегося термином «praevaricatio» [1] (черепаший ход, подобный движению человека, страдающего растяжением вен).

В известных специальных случаях выигравший процесс обвинитель получал иного рода награду, более высокую. Так, напр., подданному римского государства, с успехом обвинившему кого-нибудь в лихоимстве, давали гражданские права. Римский гражданин, в случае удачного обвинения кандидата в подкупах избирателей, восстановлялся в правах, если он был лишен их за подобное же преступление. Счастливый обвинитель, кроме того, освобождался от необходимости удовлетворять известным условиям относительно возраста при избрании на общественные должности.

Человек, жалоба которого была принята соответствующим магистратом, получал на известный срок (иногда продолжавшийся несколько месяцев) полномочия, подобные тем, которыми наделены наши судебные следователи: он имел право прикладывать печати к протоколам с показаниями обвиняемого и свидетелей, так же, как и к вещественным доказательствам, призывать свидетелей к допросу, принуждать уклоняющихся, — одним словом, принимать все меры, необходимые для того, чтобы добыть и сохранить улики, подтверждающие справедливость обвинения. Принятие претором обвинения имело такое же значение, как и официальное поручение от сената: тот, кого, так сказать, «отрядили для обвинения», имел право проникать в самую глубь провинции и производить там следствие в сопровождении военного конвоя, иногда очень значительного. Число свидетелей, приводимых с собой обвинителем, также могло быть весьма значительным, так как законы, которые его ограничили, установили maximum все-таки в 120 человек.

(Poiret, Essai sur l`eloquence judiciaire a Rome pendant la Republique, pp 182 et suiv.).


__________

[1] От varico — ходить с вывороченными ногами — Ред.

Два доносчика времен империи — Домиций Афер и Регул

Spoiler (expand)

В числе доносчиков в правление Тиберия был один из лучших ораторов того времени, Домиций Афер, уроженец Нима. Начало его карьеры было далеко не блестящее: долго оставался он в неизвестности и терпел нужду, хотя он и не был особенно разборчив в средствах нажиться и очень ревностно стремился к этой цели. Впрочем, в сорок лет он уже был претором, но собственное сознание говорило ему, что репутация его не соответствует таланту: необходимо было что-нибудь


542



из ряда вон выходящее, чтобы сразу обратить на себя всеобщее внимание. Так как он ничем не смущался, то сделался доносчиком, и, желая сразу начать дело ловким ударом, он принялся тщательно выбирать себе жертву. Он знал ненависть Тиберия ко всем, кто был привязан к семье Германика; и вот, чтобы угодить императору вполне, он выступил с обвинением против Клавдии Пульхры — родственницы и самой близкой подруги Агриппины (вдовы Германика). Афер обвинил ее в беспутной жизни, в кознях и чародействе, направленных против императора. Все понимали, что, нападая на Клавдию, хотели поразить ее подругу, и что дело идет о ссоре между Тиберием и Агриппиной. Весь город насторожился; Афер, зная, что он ставит на карту всю свою репутацию и благополучие, превзошел самого себя: никогда еще он не говорил с таким красноречием. Для всех это было, по выражению Тацита, как бы открытие его гения. Тиберий, который не был вовсе любителем говорить комплименты, удостоил его своей похвалы. Во всем Риме только и речи было, что об Афере: он одним ударом достиг и богатства, и славы.

Правда, несколько лет спустя, он чуть было не поплатился очень дорого за свое торжество. Калигула, само собой разумеется, не мог любить человека, который с таким блеском выступил в роли врага Агриппины, его матери. Афер, отлично понимая это, попробовал было обезоружить его лестью, но с этим причудливым тираном лесть не всегда достигала цели, и случалось, что комплименты, которые ему делали, он принимал за оскорбление. Так, Афер воздвиг в честь его статую с надписью, в которой упоминалось, что Калигула, 27-ми лет отроду, уже был вторично избран консулом. Но император отнесся очень плохо к этой похвале: он увидел в ней оскорбительный намек на его молодость и косвенное указание на закон, запрещавший быть консулом в таких юных годах. Чтобы отомстить за себя, он явился в сенат с напыщенной речью, которую старательно и долго придумывал, и, считая себя мастером этого дела, пустился в состязание с лучшим оратором своего времени. Афер погиб бы, если бы вздумал защищаться, но он, конечно, не стал этого делать. Пав ниц к ногам принцепса, как будто красноречие последнего поразило его, как громом, он воскликнул, что гораздо меньше боится всемогущего Калигулы, чем его ораторского таланта; затем он повторил подробно только что выслушанную речь и принялся ее истолковывать, чтобы указать все ее красоты. Калигула, в восторге от того, что его так хорошо оценил такой замечательный знаток, вернул Аферу свое расположение.

Впоследствии Афер, как человек умный, сообразил, что надо постараться, чтобы забыли начало его карьеры, и что укрепить за собой занимаемое им блестящее положение можно только средствами противоположными тем, при помощи которых он его достиг. Обвиняя прежде честных людей, теперь он стал не раз употреблять свой


543



талант для их защиты. Речь, которую он произнес в защиту Домициллы, стала особенно знаменитой. Домицилла была женой одного человека, осужденного за политическое преступление; она осмелилась похоронить мужа в те времена, когда закон запрещал оплакивать своих близких. Ее обвинили ее сыновья, и, как кажется, братья и друзья также выступили против нее. Афер, который вел это дело перед императором, защищал ее совсем не так, как это сделал бы Катон: он воздержался от пылкости и негодования, от энергичных требований во имя прав человечности; вместо всего этого он постарался разжалобить судей. Отрывок, сохранившийся от этой речи, показывает, что он был не только хорошим оратором, но и еще более искусным адвокатом. В таланте Афера отражался его характер, и в речах его больше всего поражала ловкость и изворотливость так же, как и в его поведении. Живя в мире со всеми партиями, при помощи доносов заручившись расположением императора, вовремя успокоив порядочных людей проявлением дешевой независимости, он сумел избежать всевозможных опасностей, сопряженных с его положением богача и знаменитости. Он беспрепятственно прошел через самый опасный период империи и, добившись выдающегося положения при Тиберии, спокойно умер в старости при Нероне.

Регул действовал в качестве доносчика в правление Нерона и Домициана. Он был знатного рода, но отец его разорился и подвергся опале, так что оставил своим детям лишь славное имя, что в те времена представляло собой опасное наследство. Сын решил во что бы то ни стало выбиться из бедности, и, к великому скандалу всех своих знатных собратьев, сделался доносчиком. При этом он не придумал ничего лучшего, как выступить открыто против всех, кто только мог порицать его.

О юности Регула сохранились самые ужасные воспоминания. Рассказывали, что он советовал Нерону не утомлять себя убийством людей по одиночке, когда он может одним словом покончить со всем сенатом сразу; что после смерти Гальбы он заплатил убийцам Пизона, которого ненавидел; что, когда ему принесли голову Пизона, он ее стал кусать.

Силу Регула составляла его несокрушимая воля. Он захотел сделаться оратором; но природа не предназначала его для ораторской деятельности, — она дала ему тщедушное тело, слабый голос, речь с запинкой, отказала в воображении и в памяти. Про него говорили, перефразируя знаменитое определение Цицерона (vir bonus dicendi peritus), что он «дурной человек, не умеющий говорить». И вот он принялся работать над устранением всех этих недостатков с такой настойчивостью, что в конце концов многие стали находить его красноречивым. Он захотел сделаться богатым и при этом был так уверен в себе, что заранее назначил размеры своего будущего бо-


544



гатства: ему нужно было 60 миллионов сестерций. Сумма большая, но у него было много способов добыть ее.

К ремеслу доносчика он присоединял еще и другое, в котором прослыл великим мастером: он умел разными правдами и неправдами добиваться завещаний в свою пользу. Плиний Младший рассказывает по этому поводу несколько знаменитых анекдотов. Вдова того самого Пизона, которого Регул преследовал до самой смерти, опасно заболела; он имел дерзость навестить ее, сел у ее постели и стал говорить, что делал жертвоприношения и вопрошал гадателя о ее здоровье и получил очень благоприятный ответ, так что она наверное выздоровеет; бедная женщина, получившая поддержку в своей последней надежде, спешит поместить в завещание такого преданного друга и отказать ему часть своих богатств. Веллей Блез, лежа на смертном одре, хочет сделать новое завещание; Регул, уверенный, что он не будет в нем забыт, бежит к врачам и умоляет их продолжить хотя на несколько часов жизнь несчастного. Но как только завещание было подписано, он заговорил другое: «Зачем вы заставляете его мучиться так долго? Раз вы не можете спасти его жизнь, дайте ему, по крайней мере, умереть спокойно». Такой ловкий и беззастенчивый человек не мог, конечно, не составить себе состояния. Когда он достиг назначенной заранее суммы, он решил, что был слишком скромен. Он рассчитывал не останавливаться на этом и говорил Плинию, что боги открыли ему посредством разных знамений, что он удвоит свое богатство.

Последняя его мечта была особенно удивительной: ровно ничего не сделав для того, чтобы заслужить уважение, он тем не менее хотел быть уважаемым. И он добился этого, пугая своим влиянием тех, кого не мог ослепить своим богатством. Он был столько же тщеславен, сколько и жаден. Потеряв сына, Регул не удовольствовался тем, что на весь Рим кричал о своем горе, которое, по мнению всех, было слишком шумным для того, чтобы быть искренним: он захотел, чтобы его потерю оплакивала вся Италия, и даже провинции. И вот он составил похвальное слово в честь сына и добился того, чтобы эта речь была прочитана в каждом городе тем из декурионов, у которого самый лучший голос. Над таким тщеславием смеялись, но все спешили его удовлетворить. Все знали Регула и ненавидели его; вспоминали о преступлениях, которые он совершал, знали, что он человек алчный, жестокий, суеверный, с причудами, наглый в счастье, трусливый в опасности — одним словом, «самый отвратительный из всех двуногих», как его называли; все знали это, а между тем каждое утро его передняя была полна народа. Плиний возмущался, что в самую дурную погоду шли на поклон к Регулу в его прекрасные сады на берегах Тибра, в другом конце города; и он склонен был думать, что Регул нарочно поселился так далеко, чтобы бесить своих посетителей. Высшим торжеством его было то, что он


545



сохранил вплоть до самого правления Траяна эти внешние признаки всеобщего уважения.

(Boissier, ГOpposition sous les Cesars, pp. 199 et suiv., chez Hachette).

Суд императора Траяна

Spoiler (expand)

Я вызван был императором в Centum Cellae (ныняшняя Чивита-Веккия) * для участия в судебных заседаниях. Разбирались различные дела, которые дали Траяну случай обнаружить самые разнообразные качества, необходимые для судьи.

Обвинялся, прежде всего, Клавдий Аристон, первый человек в Эфесе, крупный благотворитель, приобретший популярность вполне заслуженную; из зависти на него сделан был донос людьми, ни в чем на него не похожими. В результате его оправдали, а доносчиков наказали.

На следующий день слушалось дело Галитты, обвиненной в прелюбодеянии. Состоя в браке с военным трибуном, домогавшимся высших государственных должностей, она запятнала и свою, и мужнину честь связью с одним центурионом. Муж написал об этом своему начальнику, а последний — императору. Проверив показания, император разжаловал центуриона и даже удалил его со службы. А так как в преступлении этом, по самому существу его, виновных было двое, оставалось наказать и неверную жену... Но муж, из любви к жене, держал ее при себе, в своем доме, даже после заявления о прелюбодеянии, и, по-видимому, хотел удовольствоваться наказанием соперника. Когда ему заявили, что надо вести дело дальше, он неохотно взялся за него; но обвиняемую все-таки пришлось наказать согласно lex Iulia [1].

На третий день разбиралось дело о завещании некоего Тирона, которое, по словам наследников, в одной своей части было подделано. Обвинялись Семпроний Сенецион, римский всадник, и Эвритм, вольноотпущенник и вилик императора. Наследники обратились к императору с коллективной просьбой, чтобы он взял на себя разбор этого дела, и император уважил их просьбу. Вернувшись из Дакийского похода,** он назначил им день суда. А когда некоторые из наследников отказались от обвинения из страха перед Эвритмом, Траян


__________

* Портовый город в Этрурии (северо-запад Италии).

** 107 г. н. э.

[1] По изданному Августом lex Julia adulteriis, виновная подвергалась изгнанию и конфискации значительной части имущества. — Ред.


546



сказал: «Я ведь не Нерон, а Эвритм не Поликлет». Однако он дал им отсрочку, по истечении которой назначил разбор дела в своем присутствии. Со стороны наследников явилось всего трое; они потребовали, чтобы вызваны были и другие, потому что ведь жалобу подавали все вместе, или чтобы позволено было и им отказаться от обвинения. Император говорил после этого очень сдержанно и серьезно. Когда же адвокат Сенециона и Эвритма заявил, что, если не допросят его клиентов, над ними будет тяготеть обвинение, Траян сказал: «Для меня важно не то, что они останутся в подозрении, а то, что подозрение ляжет и на меня». Затем, обратившись к нам, он сказал: «Обсудим дело, как нам поступить?» После этого, согласно общему решению, он велел объявить всем наследникам, что они обязаны или все вместе поддерживать обвинение, или каждый порознь оправдать свой отказ от обвинения; в противном случае их осудят, как клеветников.

(Плиний, Письма, кн. VI,—31).

Процессы правителей провинций

Spoiler (expand)

Когда провинциальное собрание решало возбудить обвинение против правителя, оно выбирало при этом депутацию, которая должна была поддерживать обвинение в Риме. Депутаты тотчас по прибытии в столицу сдавали свою жалобу в императорскую канцелярию, и император уже решал, принять ли ее, или нет. Не трудно угадать, что они на первых же шагах встречали разные серьезные затруднения. Обвиняемый прилагал все старания, чтобы замять дело, и нередко преуспевал в этом. Однажды жители Вифинии обратились к Клавдию с жалобой на прокуратора Юния Цилона. Император не расслышал их слов, и, когда он спросил, о чем они просят, Нарцисс сказал, что они воздают похвалы Юнию. «В таком случае, — воскликнул Клавдий, — он у них останется еще на два года!»

Если жалоба оказывалась принятой, то случалось иногда, что император передавал дело в свой трибунал; обыкновенно же, в особенности в 1-м веке, его отсылали в сенат. При этом провинциальные депутаты получали право говорить перед собранием сенаторов. Но, во всяком случае, их красноречие, в особенности если это были греки, производило гораздо меньше впечатления в Риме, чем на их родине. Мало того, они были иностранцы, и их поэтому выслушивали с видимым недоверием. Наконец, они не имели никакого нравственного влияния на сенат, и в их распоряжении был лишь один ораторский талант, возбуждающий притом подозрения. Вследствие этого установился обычай назначать депутации одного или нескольких патронов из членов сената, указанных им самим. Плиний и Тацит


547



неоднократно исполняли эту обязанность. Во время процесса провинциалы довольно часто подвергались серьезной опасности. Резкость их нападок часто раздражала сенат, а их незнакомство с положением дел в Риме, тамошними порядками и нравами приводило к большим недоразумениям. Так, после оправдания Юлия Басса, хотели возбудить преследование против главного его противника, грека Феофана, которого спасло лишь veto консула. В деле Классика проявили еще большую суровость: Норбан Лициниан, депутат от Бетики, во время самого процесса был приговорен к изгнанию.

Процесс против правителя обыкновенно начинался просьбой о расследовании. Так как в Риме не существовало прокурорского надзора, то роль, которую у нас исполняет судебный следователь, возлагали на самого обвинителя. Просьбу произвести следствие сенат почти всегда принимал. Заручившись таким одобрением сената, провинциальное собрание выбирало из своей среды комиссара, который носил название inquisitor'а. Закон наделял таких следователей самыми обширными полномочиями. Они не только имели право разъезжать по всей стране и собирать доказательства, но также могли производить домашние обыски, знакомиться с содержанием официальных документов, а именно: со счетными книгами публиканов и городских управлений. Можно заранее сказать, что их расследование должно было встречать немало препятствий со стороны находящихся в должности правителей, но зато города помогали им изо всех сил, и в своих розысках им, без сомнения, удавалось проникать иногда очень далеко. Так Норбану, которому было поручено вести следствие против Классика, удалось добыть весьма компрометирующие письма проконсула к одной женщине и нечто вроде записной книги, в которую тот собственноручно заносил всякую украденную им сумму.

Следствие затягивалось иногда свыше всякой меры: Плиний упоминает об одном таком следствии, продолжавшемся, по крайней мере, пять лет. По его окончании дело снова возвращалось в сенат. Судопроизводством здесь руководили консулы или император. Начинали с речей: прежде выслушивали обвинение, потом защиту, причем иногда между ними возникали пререкания. Обвинению предоставлено было шесть часов, защите — девять; как обвинение, так и защита могли быть поделены между несколькими адвокатами. Посланные от провинции имели право участвовать в прениях, но могли и воздерживаться от этого. Если они говорили, то именно в их речах слышалось особенно много резкости. Сенаторы, напротив, относились весьма мягко и щадили обвиняемого, если только он не был их личным врагом. Им трудно было забыть, что он — их товарищ, и они старались не слишком чернить его. Плиний беспрестанно оплакивал печальное положение всех этих бывших преторов и консулов, которые, достигнув верха почестей, принуждены теперь с


548



трудом защищаться против целой провинции, с яростью стремящейся погубить их. Такие взгляды и настроение, естественно, вели к тому, что в его руках обвинение против правителя утрачивало свою остроту и силу.

Вторым актом обвинительного процесса являлось выслушивание свидетельских показаний. По закону свидетелей могло быть не больше ста двадцати, но в действительности ограничивались, конечно, теми, которые были безусловно необходимы, и их вызывали лишь затем, чтобы выяснить какой-нибудь существенный пункт в деле. Допросом свидетелей руководили стороны под наблюдением председателя; они вызывали свидетелей, снимали с них показания, подвергали перекрестному допросу. При этом одновременно выслушивались свидетели как со стороны обвинения, так и со стороны защиты.

Приговор постановлялся таким же образом, как и во всяких других делах. Некоторые из сенаторов, по порядку старшинства, высказывали свои мнения, самые разнообразные, мотивируя их в более или менее пространной речи, а затем собрание решало дело по большинству голосов. Впрочем, приговор входил в законную силу лишь через десять дней по его постановлении: в течение этого промежутка император или сенат могли потребовать пересмотра дела.

Самым суровым наказанием для осужденного было изгнание (aquae et ignis interdictio), отягченное еще так назыв. deportatio, т. е. пожизненной ссылкой на один из маленьких островков Средиземного моря. Это наказание сопровождалось лишением большинства гражданских прав, в особенности права завещания, и потерей, по крайней мере части, имущества. Что касается другого вида наказания — relegatio, то иногда оно представляло собой то же, что и deportatio, а иногда это было лишь временное запрещение жительства в известных местах с конфискацией имущества или без нее. Случалось, что дело ограничивалось исключением виновного из сената и запрещением вступать в какую бы то ни было общественную должность. Бывали, наконец, случаи, что, оставляя осужденного в сенате, лишали его только права сделаться когда-нибудь правителем провинции. Независимо от всех этих наказаний, трибунал рекуператopoв [1] мог присудить его к возмещению всех проторей и убытков в удовлетворение гражданского иска.

(Р. Guiraud, Les Assemblees provinciales dans l`Empire romain, Livre II. ch. 7).


__________

[1] Recuperatores — члены особого суда, разбиравшего тяжбы о собственности и вознаграждении между гражданами и не гражданами. Этот суд, учрежденный еще во времена республики, продолжал существовать и при императорах и был уничтожен лишь тогда, когда все свободные жители империи получили права римского гражданства. — Ред.

Политический процесс при Септимии Севере

Spoiler (expand)

Апрониан был обвинен на основании того, что его кормилица, говорят, видела когда-то во сне, будто он сделался императором, и он, ввиду этого, предался занятиям магией; его осудили заочно, когда он в качестве проконсула находился в Азии. Когда нам читали протокол следствия, мы нашли там имена того, кто вел допрос, того, кто рассказал сон, тою, кто слышал этот рассказ; кроме этого мы заметили, что один свидетель, между прочим, сказал: «Я видел одного лысого сенатора, который наклонился и смотрел». Слова эти привели нас в ужас, потому что свидетель не назвал никого по имени, и Север тоже не вписал никого. Все это было так неожиданно, что страх обуял даже тех, кто никогда не был знаком с Апронианом, и не только тех, у кого плешь была на макушке, но даже и тех, у кого не хватало волос на лбу. Никто не был уверен в своей безопасности, кроме обладателей обильной шевелюры; мы оглядывали тех, кто имел это преимущество, а кругом говорили: «Это вот кто; нет, вот этот». Я не скрою того, что произошло со мной в этом случае, как ни смешно это покажется: я так испугался, что стал рукой щупать волосы у себя на голове. Другие испытали подобное же беспокойство. Мы с особенным интересом высматривали тех, кто хоть сколько-нибудь казался плешивым, как бы для того, чтобы свалить на них угрожавшую нам опасность, но вдруг ликтор прибавил, что этот лысый одет был в тогy претексту. Когда указана была эта подробность, взоры всех обратились на Бебия Марцеллина, который в то время был эдилом и обладал большой лысиной. Он сейчас же встал и, выступив на середину собрания, заявил: «Если он меня видел, он, конечно, узнает меня». Эти слова вызвали наше одобрение, доносчик был введен и долгое время стоял молча перед Марцеллином, ища глазами того, на кого бы ему показать; в конце концов, по данному ему знаку, он заявил, что это тот самый. Вот каким образом уличили Марцеллина в том, что он был тот лысый человек, который смотрел: оплакивая свое несчастье, он выведен был из сената. Пройдя форум, он отказался идти дальше; здесь, обнимая своих четверых детей, он сказал им печальные слова: «Я жалею лишь об одном, о том, что оставляю вас в живых». После этого ему отрубили голову.

(Дион Кассий, LXXVI, 8—9).