[Redkout]

Деревенские дома

Spoiler (expand)

Деревенские жилища разделялись на две совершенно различных категории: постоянное жилище настоящих обитателей деревни и дома, которые служили дачами для горожан.

Бедные крестьяне оставались верными своим древним хижинам, не имея ни досуга, ни средств для каких бы то ни было усовершенствований и нововведений. Что касается более зажиточных людей, живших в деревнях и маленьких местечках, то их дома были устроены по плану описанных нами выше жилищ древнейшего типа: атриум оставался в таких домах главным помещением. Даже во времена империи, через несколько веков после того, как в городах стали распространяться греко-римские привычки, поселяне по-прежнему продолжали смотреть на комнату с отверстием в потолке, как на самую существенную часть своего дома; здесь они по-прежнему ели перед нишей с богами — ларами. Отдельные помещения были расположены так же, как и в старину: Витрувий свидетельствует, что в I веке нашей эры в деревенских домах рядом с передней помещались конюшни и сараи. В одном только отношении такое деревенское жилище отличалось от старинного городского дома: для службы в нем было отведено гораздо больше места. «Сам хозяин, — говорит Варрон, — жил в тесноте, но его различные хозяйственные помещения были обширны».

Villae, или летние дачи богатых горожан, представляли собой такие же, если не более, роскошные и великолепные постройки, как


169



и городские дома. Здесь давалась полная воля стремлению к роскоши. Внутри виллы были обширная гостиная, несколько пиршественных зал, несколько атриумов и перистилей. Снаружи устраивались великолепные перспективы, просторные места для прогулок, рылись каналы и бассейны, которые украшали сады и в то же время служили садками для рыбы.

Прежде всего весьма тщательно выбиралось место для виллы. Больше всего любили устраиваться в прохладных долинах между синеватыми холмами, которые обширным поясом зелени окружают на некотором расстоянии Рим, под сенью зеленых дубов и приморских елей, на берегах маленьких тибурских водопадов. Здесь среди этой очаровательной природы расположены были виллы Мецената, Цицерона, Горация, Лукулла. Если здесь не было подходящего места, то они устраивались на чудных берегах озер Комо, Лаго-Маджиоре и других, или же близ маленьких тосканских озер с крутыми и извилистыми берегами. Прелестные уголки попадались также на склоне Апеннин на всем протяжении горной цепи от одного конца полуострова до другого. Наконец, в большую моду вошло, в особенности в первый век империи, проводить сезон в окрестностях Неаполя на Байском заливе; здесь римские богачи «погружали в море мраморные стены своих дворцов, обширные портики гляделись в голубые волны; в них жили мраморные боги под сенью рощ с блистающей листвой».

Сады, окружавшие виллу, были наполнены всевозможными сооружениями для удобств и забавы хозяина: тут были палестры по греческой моде, места для игры в мяч, высокие башни, с которых можно было любоваться далью, птичники, художественно отделанные и изукрашенные; в них с большими издержками выкармливались самые редкие породы пернатых. Почти во всех виллах устраивались крипты или криптопортики, т. е. закрытые со всех сторон галереи, которые имели обыкновенно форму прямоугольника и освещались рядом узких окошек, прорезанных вверху боковых стен. Такие крипты служили приятным убежищем в дурную погоду и в знойные летние дни.


170



Вилла императорской эпохи представляла собой целый городок. В ней жило множество рабов, для которых устраивались особые помещения. Иногда это были стоявшие кучкой хижины, похожие на хижины бедных крестьян, иногда для рабов устраивались особые казармы, подобные тем, которые сохранились среди развалин одной римской виллы в Mola di Gaeta. Они представляют собой ряд комнаток со сводами, отделенных друг от друга перегородками и совершенно открытых спереди; первоначально с этой стороны шла кирпичная стена с одной лишь входной дверью посредине. Во всякой благоустроенной вилле была также темница для рабов, ergastulum. Эти ergastula представляли собой ужасные подземелья, у которых только свод возвышался над уровнем земли; здесь рабов наказывали плетьми, заковывали в кандалы и потом заставляли в цепях работать до изнеможения.

Среди вилл этой эпохи некоторые приобрели историческую известность: такова вилла императора Адриана, две виллы Плиния Младшего, который сам с такой любовью описал их. Одна из них, Laurentina на морском берегу в шести милях от Рима между Лаврентой и Остией, дает нам понятие о том, что такое была морская вилла; другая, в Тоскане, у подножия Апеннин, среди целебного воздуха, с громадными садами, может служить типом горной виллы.

При входе в лаврентскую виллу были расположен полукруглый атриум с выступавшей крышей, а затем портик со сводами, который выходил в обширный двор. Второй портик вел в прекрасную столовую, вдававшуюся в море, так что волны, плескаясь, замирали у подошвы стены. Из этой залы через двустворчатые двери и окна, равные по величине дверям, открывался с трех сторон великолепный вид на море, с четвертой же виднелся двор, атриум, портики, а на заднем плане лес и горы. Направо и налево тянулись всевозможные помещения, выходившие на запад и на восток: библиотека, спальни, кабинеты, разные службы, купальни и бани, — и все это отапливалось посредством труб. Направо помещение для игры в мяч примыкало к двухэтажной башне, с вышки которой видны были и море, и деревня. С другой стороны шли летние помещения: спальня, triclinium, в котором слышен был шум невидимого моря, другая башня, прохладный криптопортик для прогулок, и наконец, небольшая беседка, о которой Плиний Младший упоминает как о месте своих наслаждений.

Тосканская вилла была еще более великолепна. Она была расположена среди обширного имения. Это имение, окруженное амфитеатром гор, в изобилии производило разные продукты. Благодаря множеству источников, ручьев и прудов, тамошние сады поражали роскошной растительностью. Дом заключал в себе несколько частей, объединенных атриумом, и перистиль, внутри которого находились цветники, лужайки, высокие тенистые рощи, группы подстриженных


171



деревьев с причудливыми формами. Внутри были: парадная столовая, окна которой выходили на перистиль, другая столовая, в которой Плиний Младший обыкновенно обедал сам и угощал своих близких друзей (она выходила на маленький дворик с мраморным бассейном и четырьмя платанами), другие комнаты, стены которых были выложены мрамором или покрыты изящной живописью, многочисленные галереи, крытые и открытые; потом еще столовые, еще портики и другие разнообразные помещения. И повсюду фонтаны, водометы, бассейны, из которых вода лилась с неумолкающим тихим журчанием, ласкавшим слух. Из отдельных построек Плиний Младший с особенной похвалой отзывался об обширном манеже, устроенном против дома; этот манеж открыт посредине, так что весь его можно сразу окинуть взором; со всех сторон его окружают платаны, соединенные друг с другом гирляндами из плюща.

В садах на каждом шагу попадались мраморные скамейки, мраморные бассейны со всеми приспособлениями около них для ужина под открытым небом, домики и беседки, блестевшие мрамором; снаружи они были окутаны листвой и ползучими растениями, внутри воздух освежался неиссякаемыми фонтанами.

Такие виллы были разбросаны по всей Италии, Галлии, Испании, Африке, короче — по всей империи. Все они строились и украшались почти одинаково, с небольшими изменениями, которые обусловливались местными обычаями, традициями, а также климатом.

(Gamier et Amman n, L'habitation humaine, pp. 563 et suiv., chez Hachette).

Плиний Младший в деревне

Spoiler (expand)

Ты спрашиваешь, как я провожу летние дни в Этрурии? Просыпаюсь, когда вздумается, большей частью в первом (седьмом) часу, часто — раньше, реже — позднее. Ставни остаются закрытыми: в безмолвии и мраке лучше думается. Не отвлекаемый никакими делами, свободный, предоставленный самому себе, я не мыслью слежу за глазами, а глазами за мыслью: они ведь видят то же, что и ум, если ничего другого видеть не могут. Когда у меня есть работа, я в это время как бы пишу в уме, делаю поправки: иногда много, иной раз поменьше, смотря по тому, сколько в силах сочинить и запомнить. Потом зову секретаря и, открыв ставни, диктую ему, что сочинил; он уходит, потом я вновь призываю его, вновь отпускаю. Часу в 4-м или 5-м (10—11) (я не гонюсь за точным распределением времени) отправляюсь, смотря по погоде, в сады или в портик, продолжая сочинять и диктовать. Потом сажусь в экипаж, и здесь


172



занимаюсь тем же, чем занимался гуляя и лежа: мысль продолжает работать, благодаря перемене впечатлений. Потом немного сплю, затем гуляю, ясно и громко декламирую что-нибудь по-гречески или по-латыни, не столько ради голоса, сколько ради желудка, но и голос от этого крепнет. Затем снова гуляю, умащаюсь елеем, делаю гимнастику, моюсь. За обедом с женой или несколькими друзьями слушаем чтение; после обеда — комедия или игра на лире; потом гуляю со своими гостями, в числе которых бывают и ученые. Коротаем вечер разными беседами, и как бы ни долог был день, он скоро проходит. Иногда в этом порядке что-нибудь изменяется.

Если я долго пролежал в постели или много гулял, то немного поспав и почитав вслух, еду не в экипаже, а верхом: это быстрее. Иногда из соседних городов приезжают друзья, и часть дня уходит на них; когда устанешь, это бывает приятным развлечением. Временами охочусь, но всегда беру с собой записную книжку, чтобы, в случае, если не поймаешь зверя, все-таки что-нибудь принести. Занимаюсь делами колонов, но, как им кажется, слишком мало; их деревенские дрязги заставляют меня еще больше любить наши литературные занятия и городские дела.

(Плиний Младший. Письма. С. IX. 36).

Вилла Адриана в Тибуре

Spoiler (expand)

Местоположение Тибу рекой виллы не только живописное, но и очень здоровое. Она лежит около последних отрогов Апеннин и совершенно открыта благодетельному влиянию восточных ветров, в то же время ряд холмов защищает ее от сирокко и вредных южных ветров. Две маленькие долины параллельными линиями идут с севера на юг; между ними находится возвышающаяся уступами равнина мили в три длиною, на ней-то и расположена вилла. Почва здесь представляет ряд неровностей, которыми мы так дорожим, считая их одним из главных условий живописности сада. Римляне же, наоборот, не любили их и употребляли всевозможные усилия, не останавливаясь и перед сложными сооружениями, для того чтобы выровнять почву там, где они строили дома. Такие сооружения мы находим в большом количестве и в Тибу рекой вилле. Два ручья, сбегающие с сабинских гор, пересекают как ту, так и другую долины и соединяются у входа в виллу, после чего впадают одним общим руслом в Анио. Летом они почти совсем пересыхают. Ввиду этого устроены были водопроводы, в изобилии доставлявшие с гор свежую и здоровую воду.

Что поражает прежде всего в вилле Адриана, это ее громадные размеры. Нибби уверяет, что она занимала пространство в 10 кило-


173



метров. Если турист отважится направиться к югу через колючий кустарник и заборы, то он найдет еще более обширные залы, чем те, которые показываются иностранцам. Чтобы соединить все эти помещения, которые расположены так далеко друг от друга, что представляются в виде отдельных кварталов города, были устроены подземные ходы или криптопортики. При этом мрамор употребляли так щедро, что и до сих пор вся почва покрыта им. Трудно представить себе совокупность зданий более роскошных и более разнообразных и пестрых: они представляют собой невероятную смесь портиков, перистилей и других построек всяких форм и размеров. Куполы больших зал, круглые своды экседр чередуются с треугольными фронтонами храмов, а над крышами высятся башни и террасы, осененные виноградными беседками. Очевидно, римляне мало стремились к симметрии в своих архитектурных сооружениях.

Так как Адриан много путешествовал, то он хотел сохранить в своей вилле воспоминания о тех странах, которые ему больше всего понравились. Здесь были, по словам биографа, Лицей, Академия, Пританей, Каноп, Пойкил [1], Темпейская долина и даже ад в миниатюре. Без сомнения, он не добивался того, чтобы воспроизвести точную копию всех этих зданий и местностей, довольствуясь лишь весьма приблизительным сходством. Давая отдельным частям своей виллы чужеземные названия, он приспособлял их ко вкусам своего времени и обычаям своей страны.

Из всего этого теперь многое настолько разрушилось, что нет никакой возможности разобраться в этих развалинах. Впрочем, три места Адриановой виллы можно до некоторой степени восстановить, а именно Темпейскую долину, Пойкил и Каноп.

Темпе была расположена на северо-западном конце, вдоль одного из тех источников, о которых мы говорили выше. Без всякого сомнения, здесь не было ни Олимпа, ни Пелиона, ни Оссы, ни тех отвесных скал и вековых лесов, которые придавали настоящей Темпейской долине величественный и в то же время изящный вид, приводящий в восторг путешественников. Здесь все размеры воспроизведены в миниатюре, но грация и изящество остались. По своей природе маленькая долина не лишена была чарующей прелести.


__________

[1] Лицей — сад в окрестностях Афин с алтарями муз и Зевса, служивший местом для прогулок и гимнастических упражнений; здесь в свое время учил Платон. Такую же «гимназию» представлял собой и Лицей при храме Аполлона близ восточных ворот Афин, где учил Аристотель. Пританей — здание у подошвы акрополя, в котором кормили за государственный счет заслуженных граждан и иностранных послов Пойкил — картинная галерея в Афинах.

Каноп — египетский город в устье Нила, соединенный каналом с Александрией и Мереотидским озером: здесь был замечательный храм Сераписа с оракулом. — Ред.


174



Число тенистых мест было в ней увеличено, и из долины устроили приятное место для прогулок; и так как здесь было свежо и много тени, и можно было с наслаждением отдыхать у ручья под большими деревьями, вспоминая при этом счастливые минуты, проведенные в чудной фессалийской долине, то этому местечку и дали ее название. Со стороны виллы, напротив равнины, шли террасы, которые еще и до сих пор заметны, с портиками и мраморными бассейнами. Обширная экседра господствовала над всей долиной. В нее можно было сойти до самых цветников по отлогому спуску.

Пойкил находился на западной стороне, т. е. на стороне, обращенной к Риму. Это была обширная площадь, на которой малейшие неровности почвы были сглажены при помощи довольно сложных сооружений. Чтобы не терять места, архитектор, согласно обычаю, устроил в самих этих подземных сооружениях помещения в несколько этажей различной величины и формы, которые в народе носят название «ста комнат». Здесь было, вероятно, жилище слуг. Площадь окаймлялась четырехугольным портиком, и в середине ее был устроен большой бассейн. Часть этого портика сохранилась. Она представляет


175



собой кирпичную стену в десять метров высоты и в 230 длины. Параллельно стене шли в два ряда колонны, поддерживавшие изящную крышу. Таким образом получалось две крытых галереи, сообщающихся при помощи двери. Они были расположены так, что когда одна была на солнце, в другой была тень, вследствие чего в них можно было прогуливаться во все времена года и во все часы дня. Как и в афинском Пойкиле, стены были украшены живописью.

За Пойкилом тянулась удлиненная равнина, которую археологи назвали Канопом. В глубине ее была обширная ниша или абсида, которая служила в одно и то же время и храмом, и водоемом. В середине абсиды в особом углублении стояла, вероятно, статуя Сераписа. У боковых стен в меньших нишах были изображения других египетских богов. Со всех концов здания обильно текла вода. Она лилась по мраморным ступенькам или через целый ряд бассейнов, расположенных один выше другого, и стекала наконец в полукруглый водоем. Через этот водоем был перекинут мостик, украшенный колоннами, которые поддерживали свод; по этому мостику можно было перейти с одного края бассейна на другой и вблизи любоваться водопадами. Вода текла под мостом и выливалась в канал, занимавший всю середину долины; он имел двести двадцать метров в длину и восемьдесят в ширину. Здесь стояли изящные суда, сделанные, без сомнения, по образцу александрийских гондол, и предназначенные для императора и его друзей; до сих пор еще на набережной можно видеть остатки лестницы, по которой они сходили на суда, когда хотели прокатиться по каналу. На одном берегу его найдены были развалины около двадцати двухэтажных зал, осененных прекрасным портиком. Может быть, это было подражание тем гостиницам» в которых с таким удовольствием останавливался и отдыхал путешественник, отправлявшийся в Каноп.

Собственное жилище императора расположено было недалеко от Темпейской долины. На небольшом расстоянии от него были термы. Их фундамент довольно хорошо сохранился, так что есть возможность восстановить план всего здания. Круглая галерея окаймляет один из тех маленьких ручейков, которые древние называли эврипами. Канал, по которому текла вода, был со всех сторон обложен белым мрамором и имел около пяти метров ширины и немного более метра глубины. Пространство, ограниченное течением ручья, образует остров, на который можно пробраться по одному из мраморных мостиков. По причудливой, но не лишенной изящества, мысли устроителя в центре круглого острова был сооружен четырехугольный дворик, который украшала, вероятно, какая-нибудь статуя. Маленькие круглые комнаты и обращенные к эврипу ниши с фонтанами расположены были на неравной величины отрезках между четырехугольником двора и окружностью острова. Трудно себе представить что-нибудь более оригинальное, чем эти причудливые сочетания.


176



Пол комнаты дворика и галереи усеян осколками мрамора. Здесь найдены были куски колонн и барельефов, изображавших морских чудовищ, тритонов, нереид. Предполагают, что это прелестное здание представляло собой рыбный садок.

Около императорских покоев были устроены приемные комнаты. Нужно думать, что Адриан, хотя и заявлял о своей любви к уединению, устраивая эту виллу, тем не менее не отказался окончательно от своих обязанностей императора. Как ни многочисленны друзья правителей, эти громадные залы устраивались не для одних только друзей Адриана. Чтобы добраться до этих приемных комнат, надо было пройти длинный ряд различных зданий. Восьмиугольный вестибюль вел в один из тех дворов, которые римляне называли перистилями. Их было много в вилле, но этот перистиль был самый обширный и самый прекрасный. Здесь впоследствии собрали так много богатых остатков, найденных в вилле, что архитекторы дали этому перистилю название Piazza d'oro (Золотая площадь). Эта площадь была окружена портиком и вымощена розовым мрамором;

многочисленные статуи дополняли великолепную отделку. В глубине перистиля напротив восьмиугольного вестибюля расположена была большая зала под куполом и с полукруглой абсидой в конце. По четырем углам ее были устроены ниши для статуй. В этой прекрасной зале и в перистиле, который ей предшествовал, и давались, вероятно, императорские аудиенции; здесь императору представлялись депутации от городов и провинций. К официальным апартаментам примыкала другая зала, которую одни считали храмом, другие — местом собрания философов; хотя вероятнее всего то, что в этом помещении Адриан творил суд, окруженный членами своего частного совета.

Близ Пойкила раскопки обнаружили площадку для атлетических упражнений с обширными службами. Кроме того, в вилле был одеон и два театра, один для представлений греческих пьес, другой для латинских. Два рядом стоящие здания, заключающие в себе много комнат, считают библиотекой. Над одним из них возвышается трехэтажная башня, которая могла служить обсерваторией для императора, столь любившего занятия астрологией. По обычаю, библиотеки должны были заключать в себе не только произведения знаменитых писателей, но и их бюсты. Наконец, возможно, что в вилле была зала для публичных чтений, которые были тогда в большой моде и пользовались особым расположением Адриана.

Ученые пробовали определить место ада, который, как говорили, император хотел воспроизвести в своей вилле, но это предприятие представляется совершеннейшей химерой, так как неизвестна даже его форма. Неизвестно даже, было ли это совершенно фантастическое сооружение, или же оно воспроизводило описание шестой книги Энеиды. Знаменательно, что Адриан желал устроить тартар и елисейские поля в своей даче. Значит ли это, что он был озабочен


177



мыслями о будущей жизни? Это мало вероятно. Рассказывают, что, чувствуя приближение смерти, он имел столько самообладания, что мог сочинять шутливые стишки, в которых обращаясь «к своей маленькой душе, трепещущей и милой», говорил ей: «Ты отправишься теперь в страну бледную, суровую и обнаженную, где тебе уже нельзя будет предаваться обычным играм». В каком виде представлял он себе эту «бледную и обнаженную» страну? Мы должны отказаться от мысли узнать это когда-нибудь.

(Boissier, Promenades archrelogiques, pp. 203 et suiv., chez Hachette).

[Redkout]

Глава VI. Одежда и пища

Одежда римлян

Spoiler (expand)

Одежда римлян разделялась на два разряда: верхняя (amictus) и нижняя (indutus). Главную верхнюю одежду составляла тога. Она была отличительным признаком гражданина; ввиду этого во времена империи изгнанникам запрещали ее одевать; точно так же иностранец не смел облекаться в тогу. С другой стороны, подвергался порицанию и гражданин, который вздумал бы нарядиться в иностранное платье. В последний век республики стал входить в моду греческий pallium, но Август запретил носить его, по крайней мере, на форуме и в цирке. Впоследствии тогу продолжали носить лишь высшие классы; ее надевали также клиенты, когда являлись получать свой подарок (sportula) от патрона. Тога была также обязательным костюмом в театре, на общественных играх, в суде, во время официальных церемоний и при дворе.

Растянутая на плоскости тога имела вид ромба с закругленными вершинами: таким образом она представляла собой овальный кусок материи. В длину она была по крайней мере в три раза больше человеческого роста, не считая головы; в ширину она была на одну треть меньше. Бесполезно было бы объяснять, каким образом ее одевали, гораздо важнее показать, какой был внешний вид уже одетой тоги, а для этого достаточно взглянуть на помещаемое здесь изображение. Первоначально тога довольно плотно облегала тело, позднее ее стали носить гораздо свободнее.


179



Тога, которую носили дети, была окаймлена пурпурной полосой, отсюда название toga praetexta [1]. Тога мужчины, которую надевал юноша, достигший совершеннолетия, была совсем белой и без каймы. Претекста являлась также отличительным одеянием некоторых магистратов и жрецов.

Paenula представляла собой плащ без рукавов, который покрывал тело до колен; у шеи в нем было сделано круглое отверстие, через которое и надевалась paenula. Она была открыта с обоих боков, но зашита спереди. Это была и мужская, и женская одежда, которую надевали иногда даже поверх тоги; ее делали обыкновенно из шерстяной материи.

Lacerna представляла собой некоторое сходство с греческой хламидой: это было продолговатое и открытое спереди одеяние, которое придерживалось застежкой на плече, а может быть на груди. Она была в большой моде во времена империи; lacerna бывала часто роскошно отделана. Иногда к ней, как и к paenula, приделывался капюшон на случай ветра и дождя.

Плащ воина, называвшийся сначала trabea, а потом patudamentum и sagum, представлял собой точную копию греческой хламиды. Во времена республики patudamentum, — всегда красного цвета, — одевался только главнокомандующим во время войны: при въезде в Рим он снимал его. В эпоху империи такой плащ стал отличительным знаком императорского достоинства.

Главное нижнее одеяние представляла собой туника. Она была легкой и удобной, и ее носили под тогой в те времена, когда тога одевалась лишь при выходе из дому. Туника была похожа на греческий хитон и доходила до икр, но она стягивалась поясом в талии. Сначала она была без рукавов или с короткими рукавами; к концу второго века нашей эры стали носить туники с длинными рукавами. Иногда одевали две, три и даже четыре туники одна на другую.

Laticlauia сенаторов и angusticlavia всадников представляли собой не что иное, как тунику, украшенную двумя полосами пурпура, в первом случае широкими, во втором узкими: полосы эти шли вдоль


__________

[1] Praetexta (подразумевается ригрига) от глагола praetexere — приткать спереди, окаймлять, украшать. — Ред.


180



тела. Тога, которую надевали на tunica laticlaoia, обыкновенно делалась из тонкой и прозрачной материи, так что сквозь нее просвечивали пурпурные полосы туники, это были «стеклянные тоги», как их называли в шутку. Laticlama меньше стягивалась поясом, чем обыкновенная туника; поэтому она более плавно ниспадала вдоль тела и пурпурная полоса шла непрерывной линией от плеча до самого низа.

В точности неизвестно, что такое был synthesis; можно лишь предположить, что его носили обыкновенно за столом ввиду удобства. Возможно, что это был род рубашки, как это видно из одного места Марциала, который осмеивает женоподобного человека, одиннадцать раз переменившего synthesis, который был совсем мокрый от пота.

Женщины также носили тунику: это была плотно облегавшая тело и доходившая до колен рубашка без рукавов и без пояса. На высоте груди помещалась полоса тонкой и мягкой кожи, которая, как наш корсет, поддерживала груди. На тунику набрасывалась stola, которую можно сравнить с длинным хитоном греческих женщин. Выходя из дому, надевали palla — плащ вроде гиматиона. Раньше, когда еще не знали palla, ее заменял ricimum — четырехугольный плащ, более короткий и с меньшим числом складок.

До императорской эпохи вся римская одежда делалась из шерстяных материй или же из холста. С развитием роскоши стали входить в употребление более тонкие, а именно шелковые материи.

Обычный цвет был белый. Только бедные люди, рабы и вольноотпущенники из экономии употребляли коричневую или черную шерсть. Темная тога была одеждой траура и скорби. Во времена империи в моду вошли самые разнообразные оттенки цветов. Так, на одной стенной картине мы видим, что покрывало матери синее, stola — белая, прозрачная, а palla бело-розоватого цвета с синей отделкой; stola молодой девушки также бело-розоватая, palla желтая с каймой бело-синеватого цвета. У замужней женщины stola лиловая


181



с темной отделкой и palla голубая; наконец, у служанок нижняя одежда белая, а верхняя синяя.

Римляне выходили обыкновенно с открытой головой или же довольствовались тем, что приподнимали тогу на голову. Тем не менее у них существовали шапки (pileus и petasus), которые употреблялись не только простонародьем, проводившим большую часть времени на работах под открытым небом, но и людьми из высшего общества. Вместо pileus употреблялся также капюшон (cucullus), который прикреплялся к paenula или же прямо набрасывался на плечи.

Женщины не носили шляп; чтобы прикрыть голову, они подымали свою palla, как это делали мужчины с тогой. Самым лучшим прикрытием им служило покрывало, укрепленное на голове и ниспадавшее складками на затылок и спину. Mitra представляла собой кусок материи, покрывавшей голову в виде чепчика; она обыкновенно доходила лишь до половины головы и оставляла открытыми спереди грациозно положенные волосы. Наконец, римлянки употребляли также и головные сетки (reticulum).


182



Calceus называлась обувь довольно высокая и закрытая, вроде наших башмаков или ботинок. Вместе с тогой она составляла национальный костюм гражданина, который он надевал, отправляясь в город. Показаться в обществе иначе обутым считалось таким же неприличным, как например у нас выйти на улицу в домашних тапочках. Calceus надевали также и женщины, выходя из дому, так как это была обувь общая для обоих полов.

Дух иерархического подчинения, которым было проникнуто римское общество, отражался также и на обуви. Форма, высота и цвет calceus'a. изменялись сообразно общественному положению человека. Так, calceus сенаторов представлял собой очень высокую обувь, доходившую до половины ноги. Она была сделана из черной мягкой кожи, которую римляне называли aluta, так как ее приготовляли при помощи квасцов (alumen). Сенаторский башмак имел четыре ремешка. Люди, принадлежавшие к старинной знати, прикрепляли к башмаку на самом подъеме полумесяц (hind) из слоновой кости, который служил для завязывания. Calceus mulleus был красного цвета, т. е. того цвета, который с древних времен


183



являлся отличительным признаком первых сановников государства. Предание приписывает первое употребление этой обуви царям. Во времена республики она была присвоена курульным магистратом. Из одной надписи видно, что ее носили также триумфаторы. Форма этого башмака в точности неизвестна; во всяком случае, он был на высокой подошве. От mulleus происходит название mule, которым обозначается в настоящее время папская обувь.

Статуи очень часто изображают римскую матрону в закрытой обуви — это так называемый calceus muliebris, род башмака из тонкой кожи самых разнообразных цветов: эти башмаки были красные, светло-желтые, чаще же всего белые.

Solea и crepida представляют собой сандалии, т. е. подошвы из толстой кожи, иногда с небольшим возвышением сзади для защиты пятки. Они отличались между собой, по-видимому, тем, что ремни solea покрывали лишь ступню, а ремни crepida поднимались выше лодыжки.

Pero грубая кожаная обувь, употреблявшаяся главным образом крестьянами.

Наконец, caliga представляла собой обувь воина. Она состояла из толстой подошвы, густо утыканной острыми гвоздями; к подошве пришивался кусок кожи, вырезанный полосами, образуя нечто вроде сетки вокруг пятки и ступни: пальцы оставались открытыми.

(По Guhl et Koner, to Vie antique, II, ch. XI, chez Rothschild; Becker, Gallus, Excursus сцены VIII-ой; Heuzey, Dict. des antiquites, 1, pp. 815 et suiv.; pp. 1242 et suiv.; Saglio, Ibid., p. 849).

Туалет римской матроны в I веке по Р. X.

Spoiler (expand)

Вечером, ложась спать, Сабина покрыла свое лицо, по обычаю того времени, тестом из хлеба, вымоченного в молоке ослицы. За ночь эта мазь высохла и при пробуждении голова Сабины казалась сделанной из гипса и покрытой трещинами и щелями. Прибавьте к этому, что, раздеваясь, она сняла свои брови, волосы и зубы. Вот почему Лукиан мог писать: «Если бы кто-нибудь увидел этих дам в момент пробуждения, то принял бы их за павианов или других обезьян».

Вставши, Сабина тотчас же перешла в уборную, где ее ждали служанки. У этих рабынь, хотя некоторые из них родились в какой-нибудь деревушке Лациума, всегда были греческие имена. Одна из них — Скафион, держа в руках таз, полный еще теплого ослиного молока, осторожно снимала губкой кору, которая покрывала лицо ее госпожи и называлась катаплазмом. Когда лицо было очищено, Фиала стала покрывать его румянами и белилами. Но прежде чем


184



На стр. 184 иллюстрации


185



приступить к этой операции, она должна была дунуть в металлическое зеркало и передать его Сабине. Эта последняя, понюхавши его, узнавала, была ли слюна рабыни здоровой и благоухающей и жевала ли она все утро ароматические лепешки, как это ей было приказано. Ведь Фиала должна была слюной размочить румяна, которые потом накладывала на щеки своей госпожи. Коробочки с румянами помещались в двух небольших ящиках из слоновой кости и хрусталя, называвшихся греческим именем narthekia и бывших самым драгоценным предметом в уборной матроны. Кроме свинцовых белил, все остальные притирания были продуктом растительного или животного царства. В то время как Фиала была занята разрисовыванием лица, третья рабыня — Стимми — красила брови и веки какой-то жидкостью, похожей на сажу и составленной из свинца, сурьмы и висмута. Мастихея была специально приставлена к зубам. Прежде всего она подала Сабине хиосскую мастику, которую римские дамы жевали каждое утро. У нее был также в золотой чаше пузырек из оникса, наполненный уриной молодого мальчика, в которой была распущена толченая пемза. Этой смеси придавали разнообразную окраску посредством мраморной пыли; она служила для чистки зубов. Искусственные зубы Сабины были вынуты из ларчика, вычищены и вставлены в челюсти из слоновой кости, к которым они прикреплялись посредством золота. Таким образом, Марциал не совсем неправ, говоря: «Галла, ты представляешь собой сплошной обман: в то время как ты живешь в Риме, твои волосы растут на берегах Рейна. Вечером, снимая свои шелковые одежды, ты снимаешь также и зубы; 2/3 твоей особы на ночь запираются в ящики. Твои щеки, твои брови — дело рук твоих рабынь».

Вслед за тем Сабина отдает себя в руки другим рабыням, специальность которых убирать голову. В I веке нашей эры в большой моде были белокурые волосы с огненным отливом. Напрасно Сабина перепробовала всевозможные помады и едкое мыло, чтобы изменить цвет своих волос: ничто не помогало. Она уже почти решилась остричься и напялить на себя парик, как вдруг ее рабыня Напэ открыла у одного галльского парфюмера помаду. Нужно было предварительно вымыть волосы в щелоке, затем намазать их этой помадой и высушить на солнце. Эта новая проба увенчалась блестящим успехом, и волосы Сабины приобрели, наконец, желанный красный цвет. Теперь нужно было постараться убрать их как можно лучше. Каламис при помощи щипцов, нагретых на серебряной лампочке, укладывала их на висках и на лбу прядями и завитками. В то же время Псекас надушила всю прическу нардом и восточными эссенциями, которые она предварительно набирала в рот. «Приблизившись к женщине, — говорил Лукан, — думаешь, что очутился среди благовоний счастливой Аравии». После того как волосы были тщательно расчесаны и несколько пожелтели от благовоний, Кипассис,


186



ловкая негритянка, заплела их сзади в косу и сделала из нее на лбу род венчика, или, как тогда называли, узел, который устраивался на сто различных ладов; наконец, рабыня воткнула в него великолепную золотую булавку. Во все время причесывания никому


187



не приходилось исполнять более трудную работу, чем бедной Латрис. Эта рабыня должна была подставлять Сабине зеркало, то справа, то слева. Древние зеркала делались не из стекла, как наши; это были полированные пластинки из металла. Зеркало Сабины было усыпано вокруг драгоценными камнями: задняя сторона его была чеканного золота, а ручка из слоновой кости покрыта изящными украшениями; с обеих сторон его висели губки, которыми оно вытиралось и чистилось. Латрис держала зеркало в правой руке, а в левой футляр, на котором была изображена мифологическая сцена.

От волос перешли к ногтям. Кармиона с необычайной бережностью взяла руку своей госпожи и стала чистить и полировать один за другим ее ногти, употребляя при этом маленькие серебряные щипчики и ножик, который заменял в то время наши ножницы. Правильные, хорошо выровненные, розоватого цвета ногти считались необходимым условием красоты руки. Уход за ногтями тем более был тщателен, что в те времена не носили перчаток. С необычайной заботливостью старались исправить маленькие недостатки ногтя разными водами и порошками из растительных или минеральных веществ. За ногтями на ногах уход был такой же, как и за теми, что на руках. Это объясняется тем, что женщины, даже самые нарядные, никогда не носили чулок, так что ступня у них всегда была открыта: подошва сандалий прикреплялась лишь ремнями.

Гардероб Сабины помещался в красивых ящиках, которые в образцовом порядке стояли вдоль стен, на каждом из них был ярлычок. Сабина выбрала себе костюм, в который она хотела нарядиться в этот день, и рабыни тотчас бросились доставать его. Прежде всего Кармиона обула ее в башмаки из белой кожи. Одежда древних, благодаря своему покрою, одевалась очень легко. Сабина, приступая к своему туалету, надела нижнюю тунику, соответствующую нашей рубашке, которая была сделана из очень тонкой бумажной материи с рукавами, едва покрывавшими верхнюю часть руки. Все время, пока продолжался туалет, туника была подпоясана ниже грудей.

Кипассис развязала этот пояс и надела на грудь своей госпожи узкую повязку из пурпура, заменявшую корсет, затем она поднесла ей верхнюю тунику. Эта одежда была сделана из милетской шерсти и была ослепительной белизны. Рукава ее были короткие с разрезом спереди во всю длину и скреплялись только золотыми застежками.

На вырезе на груди была пурпурная кайма в два пальца шириной; подол туники был такого же цвета. Кипассис стянула ее белым поясом, позаботившись, чтобы туника ниспадала изящными складками и чтобы из-под нее виднелся только кончик ноги. Оставалось только набросить и расположить красивыми складками на левом плече Сабины и на руке большой белый плащ.

Из ларца были вынуты: ожерелье из тройной нитки жемчуга, серьги, золотые браслеты с розетками и чеканными листьями и


188



шестнадцать колец (по два на каждый палец за исключением двух средних). Надевши на себя все эти драгоценности, Сабина была готова для выхода. Она поместилась в своих носилках, окруженная толпой служанок и рабов, рядом с ней идет Кипассис с веером из африканских перьев. С левой стороны Напэ несет разноцветный зонтик на палке из индийского бамбука, готовая по первому знаку своей госпожи закрывать ее от солнца. Чтобы освежать руки, Сабина захватила с собой круглый кусок горного хрусталя; древние считали этот хрусталь льдом, застывшим от страшного холода и никогда не тающим. Наконец, на груди она поместила маленькую ручную змею из породы тех, которые назывались змеями Эпидавра.[1]

(По Вöttiger, Sabine, ou la matinee d'une dame romaine).


__________

[1] Адельфазия: «Кто хочет взвалить себе на плечи множество забот, пусть только возьмет жену. Нет ничего, что могло бы причинить столько затруднений. И никогда эти затруднения не могут быть устранены и никакая попытка устранить их не удовлетворит жены. Я говорю это потому, что знаю по опыту. С самой зари и до настоящей минуты мы с сестрой только и знали, что мылись, терлись, вытирались, убирались, чистились, снова чистились, румянились, белились и наряжались; и кроме того еще каждой из нас служанки помогали совершать туалет и чиститься, да к тому же двое мужчин утомились до изнеможения, таская для нас воду. И не говорите! Боги, сколько хлопот с одной женщиной! А две, я в этом уверена, могли бы занять собой целый народ, как бы он ни был многочислен. И день и ночь беспрестанно, ежеминутно они наряжаются, моются, вытираются, наводят лоск на кожу. И в конце концов женщина не знает никакой меры и уж раз начнет мыться и притираться, то этому не будет конца. Ведь недостаточно, чтобы женщина держала себя в безукоризненной чистоте: если в ее телосложении есть какая-нибудь неправильность, она не чиста и не может нравиться...

Антерастила: Прибавь еще к этому, сестра, что к нам относятся, как к какой-нибудь соленой рыбе, которая неприятна и противна, пока ее не вымочат хорошенько в воде: иначе у нее неприятный едкий вкус, к ней нельзя притронуться. То же самое и с нами. У женщин уж такое свойство, что если им не наряжаться с большими издержками, то они не будут иметь никакой прелести».

(Плав т. Карфагенянин, 210 и след.).

Косметические средства

Spoiler (expand)

Римляне не только употребляли духи, но даже злоупотребляли ими, особенно с тех пор, когда нравы стали приходить в упадок; праздник был не праздник без разных благовоний, которые получили большое значение в римском быту.

Духи изготовлялись преимущественно из разных веществ, привозимых из Египта, Аравии и Индии; впрочем, употреблялись также и растения, произрастающие на почве Италии: лилия, ирис, нарцисс, майоран; пестумские розы пользовались всемирной славой


189



почти так же знамениты были розы фазелийские. Из пахучего тростника изготовлялись самые обыкновенные и дешевые духи.

Кроме духов, которые добывались прямо из растений, существовало еще много сложных составов благовоний. Самыми изысканными считались: megalium, telinum (из Телоса), malobathrum из Сидона, nardum (особенно персидский нард), opobalsamum и др. Состав этих благовоний неизвестен, так как держался в секрете теми, кто их приготовлял. Каждый парфюмер, кроме того, имел свои особые составы. Niceros, например, дал имя ницероциану. Был парфюмер, носивший имя Cosmus; от имени Фолии получил название Foliatum, разновидность персидского нарда. Духи держали в алебастровых флаконах (alabastra) или в сосудах из оникса; сохранялись они в масле, и их окрашивали в красный цвет киноварью или лакмусовым ягелем.

Ванны часто бывали надушены, комнаты и постели Опрыскивались духами. Перед представлением воздух в театре также освежался благоуханиями из шафрана, корицы и кинамона. Духи клались даже в наиболее ценные вина. Их подливали в светильное масло. Наконец, их лили на костры, на которых сжигались покойники.

Косметические средства для волос были чрезвычайно разнообразны. Волосы чернили дикой лебедой, чечевицей, миртовым вином, кипарисовыми листьями, лесным шалфеем, отваренной кожицей порея. Чтобы волосы не седели, их мазали смесью масла и пепла земляного червяка. Для ращения волос употреблялся медвежий жир, а также пепел кожи гиппопотама, содранный с левой стороны лба. Чтобы сделать волосы белокурыми, употребляли уксусные дрожжи, масло из мастикового дерева, сок айвы, смешанный с соком бирючины. Курчавыми их делали при помощи спондилиона; чтобы волосы завивались, их мазали кровью молодой совы.

Парики и фальшивые волосы были очень распространены. Одна молодая девушка, у которой были каштановые волосы, испортила их, желая сделать черными; Овидий утешал ее, говоря: «Германия пришлет тебе волосы рабынь, подвластное племя позаботится о твоей прическе». Марциал часто упоминает о фальшивых или крашеных волосах и обращается с эпиграммами к тем, которые прибегают к этим средствам для исправления природных недостатков. Женщины чернили себе брови муравьиными яйцами или же более простым способом — иголкой, закопченной в дыму.

Существовали различные снадобья для сохранения цвета лица и нежности кожи. Среди этих средств ценилось более всего ослиное молоко, а также пена разных напитков, сделанных из хлебных злаков. Для того чтобы сделать кожу блестящей, употребляли маслянистый сок, который добывался из овечьей шерсти; чтобы заглушить неприятный запах этой мази, ее смешивали с духами. «Маленькие улитки, — говорит Плиний Старший, — высушенные на


190



солнце на черепицах, затем истолченные в порошок и разведенные отваром из бобов, представляют собой превосходное косметическое средство, которое делает кожу белой и нежной». Самое знаменитое мыло приготовлялось в Галлии; оно было двух сортов — мягкое и жидкое, и делалось из козьего жира и буковой золы. У поэтов на каждом шагу встречается упоминание о румянах и белилах; последние приготовлялись также и из мела; в качестве румян употреблялся кармин, а также особые составы, изготовляемые из крокодиловых экскрементов и даже из бычьего навоза. Марциал не особенно любезно обращается к одной женщине со следующими словами: «В то время когда ты сидишь дома, -твои волосы отсутствуют — их завивают в лавочке в су бурском квартале; ночью ты снимаешь свои зубы так же легко, как и свое шелковое платье; твое лицо, составные части которого помещаются в сотне баночек с помадой, не спит с тобой». В другом месте он говорит: «Ликорис чернее тутовой ягоды, упавшей с дерева, и чувствует себя хорошо только тогда, когда намажется белилами». Петроний для выражения подобной же мысли прибегает к образному сравнению: «По ее челу, покрытому потом, текут ручьи румян и белил, а в морщинах ее щек так много мела, что их можно принять за старую полуразвалившуюся стену, изборожденную дождем».

Овидий составил целую поэму, посвященную косметикам [1]; от нее сохранился только фрагмент приблизительно в 100 стихов. Вот взятый оттуда рецепт одного снадобья для улучшения цвета лица: чищеного ячменя 2 фунта, чечевичной муки 2 фун., оленьего рога 1/6 ф., камеди 2 унции, тосканской полбы 2 унции, меду 18 унций, 10 яиц, 12 толченых луковиц нарцисса. Он приводит еще два других очень сложных рецепта, один для выведения пятен с лица, другой для окраски лица. Этот отрывок заканчивается следующими двумя стихами: «Я видел женщину, которая макала мак в холодную воду, толкла его и мазала им щеки».

«У Таис черные зубы, — говорит Марциал, — а у Лекании белые. А почему? Потому что у первой собственные зубы, а у второй — покупные». «Ты купила себе волосы и зубы, Лелия, но как быть с глазами? Их ведь не продают». «Эглея воображает, что у нее есть зубы, потому что она носит челюсть из золота и из слоновой кости». Законы Двенадцати таблиц, относящиеся к пятому веку до Р. X., запрещают класть с мертвыми золото; исключение допускалось лишь для золотой спайки зубов. Катулл упоминает об оригинальном средстве для чистки зубов, которое употреблялось в Испании: «Жители Кельтиберии трут себе каждое утро зубы и десна своей уриной; чем


___________

[1] Об уходе за лицом. — Ред.


191



более у кого-нибудь из них зубы красивы и блестящи, тем, значит, усерднее их обладатель прибегает к этому средству».

Писатели очень часто упоминают о выщипывании волос. Их выщипывали на теле, под мышками, на руках и на ногах. По словам Марциала, изящным человеком называется тот, кто красиво причесывается, пахнет лучшими духами, напевает египетские или испанские песенки и умеет красиво округлять свои руки, на которых выщипаны волосы. Существовали лавочки специалистов, выдергивавших волосы, так же как и лавочки брадобреев; для выведения волос, кроме щипчиков, употребляли также различные снадобья: .кровь и мозг летучей мыши, смолу, желчь и пепел ежа, пемзу. Иногда ограничивались бритьем.

(Rouyer, Etudes medicates sur l'ancienne Rome, pp. 100 et suiv., chez Delagrave).

Частные бани

Spoiler (expand)

Римляне первых веков не знали ежедневного принятия ванн, даже в более поздние времена они ограничивались тем, что каждое утро мыли руки и ноги, а остальное тело — раз в неделю. Комната, в которой происходило омовение, называлась lauatrina и помещалась по соседству с кухней, чтобы иметь всегда под руками горячую воду. Впрочем, у Сципиона Африканского была особая баня в его литернской вилле, но какой убогой казалась она во времена империи! По словам Сенеки, это было голое помещение, «узкое, темное, освещенное не окнами, а какими-то бойницами; вода в ней не фильтровалась, так что после сильных дождей она должна была быть мутная».

В Риме, в доме Ливии, на Палатине, была баня, состоявшая всего из двух маленьких комнаток, в одной из которых помещалась печь.

С течением времени в этом отношении, как и в других, стала развиваться роскошь. Сергий Ората, живший в начале I века до Р. X. и прославившийся утонченностью и роскошью своей жизни, построил себе баню над гипокавстом, т. е. подвалом, наполненным горячим воздухом. Эта выдумка впоследствии была усовершенствована проведением тепла по стенам, так что оно распределялось равномерно по всем частям комнаты. При Августе Меценат первый устроил у себя бассейн с теплой водой, в котором можно было плавать. В эту же эпоху по всей Италии было уже распространено знакомство с греческими банями {laconicum). Август потел перед огнем, и затем его обливали водой, согретой на солнце. Попарившись, одни обливали себе водой, горячей или холодной, голову и все тело, другие немедленно после этого погружались в бассейн или же без всякого промежутка переходили от горячей бани к ледяной воде.


192



Холодная вода введена была в моду врачом Асклепиадом, жившим во времена Помпея, потом при Августе — Антонием Музой, при Нероне — Хармидом из Массилии, который советовал пользоваться холодной водой даже среди зимы. С другой стороны, были люди, которые принимали ванны очень горячие.

Обычное и полное омовение состояло в Риме, как и в Греции, из трех отдельных этапов: бани, холодной ванны и теплой ванны; к этому следует прибавить и четвертый, почти столь же существенный этап — умащение, которое предшествовало первым трем действиям или следовало за ними.

Этому соответствовало и устройство помещения даже частных бань. В каждой из них была одна комната, в которой парились (caldarium), другая для холодной ванны (frigidarium) и между ними третья с умеренной температурой (tepidarium); в этой последней обыкновенно не было ни ванны, ни бассейна. Когда моющиеся приходили в эту комнату в первый раз, они оставались в ней на некоторое время, прежде чем войти в caldarium, чтобы, слегка вспотев, подготовить свое тело к высокой температуре теплой бани. Затем они оставались в ней вторично по выходе из caldarium'а., чтобы переход из него в frigidarium не был очень резким.

Такое расположение частей бани было и в одном прекрасном помпейском доме, известном под именем виллы Диомеда. В ней баня представляет собой небольшую отдельную постройку. Сразу за входом (1) помещался треугольный двор, с двух сторон которого шла крытая галерея (2). У стены, которая образует третью сторону двора, устроен бассейн (piscina) в 2 метра 17 сантиметров ширины и 2 метра 85 сантиметров длины, обмазанный цементом, с барьером, который выложен мраморными плитами; спускались в этот бассейн (4) по ступенькам. Стена была украшена живописью, а посередине ее помещалась маска, через которую лилась вода в бассейн, вытекавшая из него через особую трубу. Иногда предпочитали воду, собранную в бассейне под открытым небом. В вилле Диомеда моющийся был защищен от солнечных лучей крышей. Цифра 3 обозначает то место, где находился поставец перед очагом, на котором согревались напитки и кушанья, употреблявшиеся во время бани. Комната под цифрой


193



5 служила, вероятно, раздевальной; там же, может быть, сохранялись масло, духи и разные туалетные принадлежности. За ней находился frigidarium (6), откуда можно было пройти в tepidarium (7) и наконец в caldarium (8). Все приспособления для топки (9) помещались вне этой последней комнаты. Цифрой 10 обозначена лестница. Чтобы caldarium со всех сторон нагревался горячим воздухом, в толще стен, также как и в подвале (hypocaustum) проходили глиняные трубы, сообщавшиеся с очагом. Tepidarium нагревался не трубами, а просто жаровней, наполненной углем.

Сенека говорит о великолепии, с каким частные лица устраивали иногда свои бани в I веке нашей эры. «Кто согласился бы в наши дни мыться так же скромно, как мылся Сципион? У нас человек считает себя бедным и свое жилище плохим, если стены его бани не блещут украшениями, обилие которых равняется их великолепию, если нумидийский мрамор не инкрустирован в мраморе александрийском, если вокруг не змеятся мозаичные узоры такой чудесной работы, что они соперничают с живописью, если потолки не покрыты стеклом, если тазосский мрамор, когда-то употреблявшийся только на храмы, не устилает бассейнов, в которые мы окунаем наши тела, размякшие от усиленного потения, если серебряные рты не извергают потоков воды. Сколько статуй, сколько колонн, которые ничего не поддерживают и стоят в виде украшения, лишь бы было на что потратить деньги! Какая масса воды с шумом низвергается в виде водопада! Мы избаловались до такой степени, что можем попирать ногами только драгоценные камни. Мы называем гнездом мокрицы баню, которая не расположена таким образом, что в ее широкие окна льется свет во всякое время дня, и купающийся может видеть через эти окна отдаленную деревню и море».

(Saglio, Dict. des antiq., I, pp. 651 et suiv, chez Hachette).

Принятие пищи

Spoiler (expand)

Первоначально у римлян был завтрак (jentaculum), обед (cena) и скромный ужин (vesperna). Впоследствии стали устраивать первый завтрак (jentacutum), второй завтрак (prandium или merenda) и обед (cena), после которого у богатых, делающих приемы, был еще и ужин (comissatio).

Первый завтрак был около третьего или четвертого часа, т. е. между 7 и 9 утра, смотря по времени года. Он состоял лишь из хлеба, обмоченного в вино или сдобренного медом, из фиников, олив, печений и сыра.

Большой завтрак бывал около шестого или седьмого часа (между 11 и полуднем), иногда раньше. Те, кто не имел первого завтрака


194



или обладал очень большим аппетитом, торопились с prandium`ом. Кушанья подавались при этом или горячие, или холодные. Плавт упоминает о разных видах свинины; в это время ели также овощи свежие или сухие, рыбу, яйца, грибы и фрукты; часто ограничивались тем, что оставалось от вчерашнего; из напитков подавалось вино чистое или с медом.

Слово merenda, которым обозначалась преимущественно вечерняя трапеза рабов, стало впоследствии применяться ко всякому принятию пищи без особых приготовлений в противоположность cena и prandium'y в собственном смысле.

Обед или сепа был в конце дня, в римском смысле этого слова, т. е. между 2 и 3 часами пополудни, так как деловой день кончался в час, после чего принимали ванну и обедали. Более ранний обед считался неприличным. В хороших домах, с тех пор как в Риме стала распространяться роскошь, обед затягивался на весь остаток дня; бывали даже оргии, продолжавшиеся до следующего утра. Нерон, например, начинал обед в полдень, а кончал в полночь. На Плиния Старшего указывали не без удивления, как на образец правильной жизни, потому что он вставал из-за стола летом с наступлением вечера, а зимой около первого часа ночи, следовательно, проводил за обедом всего три часа. Мы будем меньше удивляться тому, что римляне тратили так много времени на обед, если вспомним, что для них обед был временем отдыха после трудового дня и притом отдыха, также не лишенного занятий. Люди просвещенные проводили это время в поучительных разговорах, некоторые заставляли читать себе вслух произведения великих писателей или рассказывать новости. К таким людям принадлежал и Катон Старший. Спуринна умел занять своих гостей до позднего часа. У других во время обеда появлялись музыканты, певцы, комедианты, танцовщики и устраивались разные другие увеселения.

Столовая называлась triclinium, из чего видно, что за столом возлежали. Первоначально ели в атриуме, сидя у очага. Только отец имел право возлежать; мать сидела в ногах его ложа, а дети размещались на скамейках, иногда за особым столом, на который им подавались небольшие порции, притом не от всех блюд; рабы находились в той же комнате на деревянных скамейках или же ели вокруг очага; так делалось в особенности в деревне. Позднее стали устраивать особые залы для званых обедов, в которых мало-помалу приняли участие и жены с детьми. С тех пор они стали вмешиваться в разговоры мужчин, им даже было позволено есть лежа. В богатых домах бывало по несколько столовых для разных времен года. Зимний triclinium помещался обыкновенно в нижнем этаже; на лето столовая переносилась в верхний этаж, или же обеденное ложе ставилось под velum в беседке, под навесом из зелени, во дворе или в саду.


195



Обычное число возлежащих за столом было 9, ввиду чего устройство столовой получало неизменный, определенный характер. Существеннейшую часть мебели составляли в ней большой четырехугольный стол посередине, и с трех сторон стола в форме подковы три ложа; четвертая сторона стола оставалась открытой для того, чтобы удобнее было подавать кушанья и вообще прислуживать за столом. Каждое ложе представляло собой деревянные или каменные подмостки с уклоном в сторону, противоположную от стола; на них расстилались матрасы (tori) и одеяла (stragulae). Все три ложа были одинаковой длины и имели каждое три места. Места отделялись друг от друга подушкой или набитым чем-нибудь изголовьем (puluinus); более высокий край ложа, примыкавший к столу, немного возвышался над его уровнем. Возлежавшие ложились на свое место наискось, опираясь верхней частью туловища на левый локоть и изголовье, а ноги протягивая к правой стороне. Такое положение не раз менялось в течение продолжительной трапезы.

Среднее ложе (medius) считалось самым почетным, за ним следовало левое (summus) и потом уже правое (imus). Два первых ложа предназначались для гостей, третье для членов семьи. Самым почетным местом на каждом ложе было левое, за исключением среднего ложа, где первым местом считалось правое, которое приходилось рядом с местом хозяина. В классическую эпоху неизменным числом возлежащих за столом было девять, хотя иногда это традиционное число и изменялось, если кто-нибудь приводил с собой неожиданного гостя (свою тень, как тогда говорили); это число могло быть и меньше. С другой стороны, случалось, что в одной и той же столовой устраивалось несколько triclinia. Цицерон говорит о виллах Верреса, где в столовых стояло по тридцать лож с роскошными покрывалами. Во всяком случае, придерживались правила не класть на одно и то же ложе более трех человек, а нередко бывало и по два.

К концу республики стали входить в употребление круглые и овальные столы. Вокруг такого стола стали устраивать одно ложе в виде полукруга, называвшееся по-латыни sigma, потому что первоначальная форма греческой S была С. На таком ложе помещалось пять, шесть и даже восемь человек. Места на нем не отделялись подушками. Из современных памятников видно, что вокруг всей сигмы шла одна подушка в виде валика, на который и опирались все возлежавшие. Само ложе по-прежнему устилалось коврами.


196



Гелиогабал вздумал уничтожить ложа и располагать матрасы прямо на полу вокруг столовой доски, но эта новая мода не удержалась. На сигме порядок мест был иной, чем на триклинии. Почетными местами были крайние; первое место было на правом краю, второе — на левом; остальные места считались слева направо. Женщины и неожиданные гости садились на стульях или табуретах.

Столовое белье состояло сначала из одних только полотенец, которые были тем более необходимы, что римляне ели почти все руками. Позднее вошли в употребление салфетки, часто очень красивые, которыми покрывали грудь. Скатерти долгое время оставались неизвестными: ограничивались тем, что после каждой трапезы вытирали стол тряпкой. Лишь при Домициане начали покрывать столы скатертями. Салфетки доставлялись хозяином, но нередко случалось, что гость приносил с собой свою салфетку: он пользовался этой салфеткой для того, чтобы увязать в нее подарки, которые обыкновенно делались после пира, а также остатки кушаний, а то и целые блюда. Сервировка была очень простая. На дошедших до нас изображениях мы видим лишь блюда и сосуды для питья. Нож и вилка употреблялись лишь вне стола, для разрезания мяса, которое подавалось к столу; впрочем, жидкие кушанья ели ложкой.

Каждая перемена (ferculuni) подавалась на деревянном или серебряном блюде, иногда на круглом поставце, на котором помещалось несколько блюд одно над другим. Особый раб должен был придавать кушанью на блюде возможно более изящный вид. За столом каждый по очереди брал себе кушанье, протягивая руку к блюду. Мясо подавалось иногда цельным куском, и в таких случаях особый раб — кравчий — разрезал его на глазах пирующих в то время, как другие слуги распределяли куски. Хлеб, вода и вино разносились прислугой. Участвующие в пире по приходе в столовую располагались как можно удобнее; они снимали свою тогу и башмаки и облачались в более


197



легкое платье и сандалии; эту перемену нес раб, сопровождавший своего господина на пир. Перед пиром и затем между отдельными блюдами разносилась вода для омовения рук.

Прислуживанием за столом заведовал управляющий; у него под началом был целый штат рабов, разделявшихся на structores, которые накрывали на стол, scissores, которые разрезали кушанья, pocillatores, pincernae, разносивших напитки, и т. д. Перед хозяином лежало меню пира, и он охотно объяснял свойства каждого блюда, его способ приготовления и достоинства.

Римская cena состояла обыкновенно из трех частей: gustatio, собственно cena и десерт или secundae mensae.

Gustatio, называвшееся также promulsis, представляло собой закуску — кушанья, предназначенные для возбуждения аппетита. Это были яйца, всевозможный салат, овощи вроде капусты, артишоков, спаржи, тыквы, дыни с приправой из перца или уксуса, огурцов, мальвы, порея, отваренного в масле или в вине; консервов из репы и брюквы, олив, грибов, трюфелей, соленой или маринованной рыбы, устриц и других моллюсков. К этому присоединялись иногда пироги и жареная птица. При закуске пили сладкое вино (mulsum).

Cena долгое время состояла из двух перемен; позднее нормальное число перемен, по-видимому, дошло до трех; в исключительных случаях оно поднималось до семи и даже больше. Каждая перемена состояла из целого набора кушаний.

В начале трапезы всегда возносились молитвы богам. После сепа водворялось глубокое молчание, которое было необходимо для того, чтобы принесли жертву богам-ларам. На очаг возлагали часть пищи, которая была заблаговременно отложена для ларов, а именно, пироги из поджаренной муки с солью и чаша вина.

После этого подавался десерт, secundae mensae; причем оставались, по-видимому, за тем же столом. До сих пор пили умеренно, считая, что вино мешает вполне насладиться кушаньями. Но за десертом начинали пить весьма усердно.

Вот, со слов Макробия [1], меню одного торжественного пира, происходившего во время республики.

Gustatio. 1) Моллюски: морские ежи, устрицы, морские финики, спондилы. 2) Дрозды. 3) Откормленная курица со спаржей. 4) Миска с вареными устрицами и морскими финиками. 5) Вареные моллюски: морские желуди белые и черные, спондилы, гликомориды, морской кисель. 6) Винноягодники (птица). 7) Филе козу ли и дикого кабана. 8) Паштеты из откормленной птицы. 9) Винноягодники. 10) Моллюски: багрянки.


__________

[1] Макробий — римский грамматик, живший в 1-й половине V-ro века по Р. X. Он написал несколько сочинений, составленных на основании других авторов. — Ред.


198



Cena. 1) Свиное вымя. 2) Кабанья голова. 3) Рыба. 4) Свиное вымя. 5) Утки. 6) Вареные чирята. 7) Зайцы. 8) Жаркое из птицы.

Десерт. Мучной крем и бисквиты.

Марциал приводит меню двух более простых обедов, на которых закуска состояла лишь из солонины с крутыми яйцами, латука, порея и овощей. На десерт подавался в одном случае виноград, в другом — яблоки.

Чтобы иметь возможность поглотить такую массу пищи, многие принимали рвотное, одни — до, другие — после обеда; к тому же употребление этого средства рекомендовалось врачами.

Тотчас же после обеда, во время десерта или немного погодя — вечером, следовала попойка, во время которой пили, беседовали и развлекались (comissatio). На нее являлись иногда гости, не бывшие на обеде. Случалось, что кто-нибудь, пообедавши дома или у приятеля, отправлялся к другому знакомому на comissatio. О таких попойках часто упоминается со времен Плавта. Обычай этот, по-видимому, стал распространяться вместе с греческим влиянием. На подобных собраниях усвоены были все греческие приемы: участвующие в нем душились, увенчивали себя цветами, выбирали из своей среды председателя пира, для чего иногда метали игральные кости. Председатель выбирал вина, определял количество воды, которой разбавлялось вино, решал вопрос, сколько нужно выпить, и давал знак наполнять чаши. Во время обеда каждый по желанию разбавлял свое вино и мог требовать сколько угодно горячей и холодной воды. На comissatio же вино заранее разбавлялось в кратерах. Каждый обязан был выпить определенное количество вина, которое доходило иногда до полулитра (около бутылки). Способы пить были различные: пили вкруговую или же вызывали одного из членов компании и, после того как он выпьет кубок, наполняли последний снова вином и передавали ему с разными пожеланиями. Пили за здоровье друг друга и провозглашали тосты; причем вливали в кубок столько циатов (4 ½ центилитра) вина, сколько было букв в имени того, за чье здоровье пили. Во времена империи на всех попойках частных и публичных предлагался тост за здоровье императора; не забывали также и войско. При каждом тосте необходимо было опорожнить кубок и, по возможности, залпом.

Эти попойки очень скоро приобрели характер грубых оргий. Редко кто из участников ее развлекался серьезной беседой. Обыкновенно на таком пиру очень скоро являлись певцы, певицы и всякого рода музыканты. Иногда хозяин читал свои стихи или просил прочесть стихи собственного сочинения кого-нибудь из гостей. Для увеселения собравшихся призывались комедианты, мимы, шуты, фокусники, танцовщицы и даже гладиаторы; играли также в кости.

Женщины и дети не раз бывали свидетелями непристойных сцен во время пирушек. Женщины состязались с мужчинами в пьянстве,


199



дети часто видели, как рабы уносили их отца — мертвецки пьяного.

(Ch. Morel, Dictdesantiq., I, pp. 1226—1282 и 1373—1374, chez Hachette.)

Гурман

Spoiler (expand)

— Откуда и куда идешь, Катий?

— Некогда мне; я спешу записать новые наставления, которые затмят и Пифагора, и жертву Анита [1], и ученого Платона.

— Я, конечно, грешу, расспрашивая тебя в такое неудобное время; но будь добр, прости меня, пожалуйста. Ведь если ты что- нибудь забудешь теперь, то скоро вспомнишь, благодаря ли природной памяти или при помощи искусственных приемов: ты ведь удивительно силен и в том, и в другом.

— Об этом-то я и хлопочу, чтобы все вместе удержать в памяти, так как это вещи тонкие и изложены тонко.

— Назови же имя этого человека (автора наставлений): скажи хоть, римлянин он или приезжий?

— Я воспою, благодарный, лишь одни наставления его, а имя автора пусть останется скрытым. Помни, что продолговатые яйца и на вкус лучше, и белее круглых, так как эти последние заключают в себе желток с мужским зародышем.

Та капуста, которая растет на сухих полях, слаще подгородной: нет ничего более водянистого, чем овощи с орошаемого огорода.

Если вечером к тебе внезапно нагрянет гость, то чтобы жесткая курица не произвела отталкивающего впечатления на его нёбо, знай, что нужно утопить ее живую в воде, подмешивая к ней фалернское: от этого курица сделается нежнее.

Самые лучшие грибы — луговые, остальным же не следует доверять.

Тот проживет долгие годы здоровым, кто будет после завтрака есть черную шелковицу, снятую с дерева до знойного солнца.

Ауфидий примешивал к меду крепкое фалернское, и совершенно напрасно: в пустые жилы можно вводить (натощак можно пить) только (что-нибудь) легкое; лучше всего можешь промыть внутренности легким медом.

В случае засорения желудка помогают мидии (ракушки), простые улитки и низкие стебли щавеля, вместе с белым косским вином.


__________

[1] Жертва Анита — Сократ, в числе обвинителей которого был также софист Анит. — Ред.


200



В новолуние наполняются гладкие устрицы. Но не всякое море обильно раковинами хорошего качества: лукринская раковина лучше байской багрянки; в Цирцеях водятся также хорошие устрицы, в Мизене [1] морские ежи, изнеженный Тарент гордится большими гребенчатыми раковинами.

Пусть никто не заявляет дерзких притязаний на гастрономическое искусство, не овладев предварительно сложным учением о лакомствах. Недостаточно хватать со стола (рыбного торговца) дорогую рыбу, не зная при этом, какая хороша под соусом, а какую нужно зажарить, чтобы обессиленный уже гость снова приподнялся на локоть (т. е. снова принялся за еду).

У того, кто не любит безвкусного мяса, стол гнется под тяжестью умбрийского кабана, вскормленного дубовыми желудями; а лаврентийский, питающийся лишь болотной травой да камышом, плох.

Козы, пасущиеся на виноградниках, не всегда вкусны.

У плодовитого зайца знаток будет выбирать передние лопатки.

Какое влияние на рыб и на птиц оказывают природа и возраст — этот вопрос я первый разрешил своим нёбом.

Есть люди, весь ум которых направлен на изобретение новых пирожков; но ведь недостаточно все свое внимание посвятить лишь одному делу: если бы, например, кто-нибудь старался только о том, чтобы вина не были плохи, и в то же время нисколько не заботился бы о масле, каким надо полить рыбу!

Если ты выставишь массийское вино под открытое небо, то все грубое в нем, а также неприятный запах исчезнет под влиянием ночного воздуха; кроме того, оно потеряет портящий его привкус холста (через который цедили вино).

Тот, кто хитро примешивает к суррентинскому вину осадок фалернского, употребляет при этом голубиное яйцо, чтобы собрать потом эту грязь, так как вращаясь, желток оттянет все постороннее вниз.

Силы ослабевшего собутыльника восстановишь жареными морскими раками или африканской улиткой: латук же только плавает в воспаленном от вина желудке; разгоряченный, он все более и более нуждается для восстановления сил в ветчине и колбасах, так как готов поглотить все горячее, хотя бы оно было принесено из грязной харчевни.

Весьма важно постичь секрет приготовления двух соусов. Простой состоит из хорошего оливкового масла, к которому следует примешать густого вина и рассолу, но непременно такого, который пахнет византийским бочонком. Когда эта смесь прокипит вместе с мелко


__________

[1] Цирцей — прибрежный город в Лациуме. Мизен — у Неаполитанского залива. — Ред.


201



изрубленными травами и корицийским шафраном и потом отстоится, прибавь масла из венафрских оливок.

Тибуртинские яблоки вкусом своим уступают пиценским, хоть и красивее на вид.

Веннункул следует сохранять в горшках, а албанский виноград — в дыму.

Я первый придумал подавать этот виноград вместе с яблоками, а также винные дрожжи, и рыбный рассол, и белый перец с непросеянной черной солью, расставляя все это на чистых тарелочках.

Страшная ошибка — заплатить огромную сумму на рынке за любящую простор рыбу и положить ее на тесное блюдо.

Большое отвращение возбуждается в желудке, если слуга, полакомившийся разными кусочками, грязными руками подает чашу; или если старинный кратер покрыт грязью. Разве большой расход — приобрести дешевую метлу, полотенце и опилки? А между тем небрежные подвергаются большому бесчестью.

— Мудрый Катий! Прошу тебя во имя богов и дружбы: когда ты пойдешь (туда в другой раз), не забудь повести и меня послушать. Хотя ты и все рассказал мне на память, но ведь в передаче это все-таки не то. А прибавь еще лицо, осанку этого человека, которого ты, счастливец, видел и недостаточно ценишь это счастье потому, что оно часто выпадало на твою долю. Я же очень хотел бы дойти до самых отдаленных источников знания, чтобы почерпнуть из них наставления для счастливой жизни.

(Гораций, Сатиры, кн. II, сат. 4).

[Redkout]

Скромный обед

Spoiler (expand)

Сегодня, Персий тебе придется испытать, оправдываю ли я на деле те прекрасные слова, которые говорю; или, может быть, я расхваливаю стручковые плоды, а в действительности являюсь тайным гулякой, в присутствии других заказываю слуге кашицу, а на ухо — пироги. Ты обещал ведь сегодня обедать у меня... послушай, какие будут блюда (не на мясном рынке приготовленные): жирный козленок с тибурских полей, самый нежный из всего стада; он не знал еще травы и не решался грызть лозу в низком ивняке, в нем больше молока, чем крови. Затем горная спаржа, которую срезала моя домоправительница, оставивши свое веретено; большие яйца, еще теплые от сена, в котором они были завернуты, а вместе с ними их матери (снесшие их курицы); сбереженный в течение части года виноград, в таком виде, как он был на лозах; и в той же корзине сигнийские и сирийские груши, соперничающие с пиценскими, а также сохранившие свой аромат яблоки: не бойся их


202



есть, так как осенний холод высушил их и смягчил их жесткий вкус...

У меня не будет особого раба, устанавливающего блюда, ни кравчего из школы ученого Трифера, который разрезает тупым ножом и зайца с большим выменем, и вепря, и скифских птиц, и огромного феникоптера. Наш новичок не умеет искусно отрезать кусок козы или бок африканской птицы: он знает только куски жареного мяса. Нам подаст плебейские чаши, купленные за несколько ассов, грубый раб, одежда которого служит только прикрытием от холода; он не фригиец и не ликиец; и не куплен за дорогую цену у торговца невольниками. Если ты потребуешь чего-нибудь, спрашивай по-латыни. У всех у них один вид: стриженые, с прямыми волосами, и только сегодня, ввиду гостей, они причесаны. Один — сын сурового пастуха, другой — воловика; он вздыхает по давно оставленной матери, и по хижине, и по знакомым козам; у юноши благородное лицо и благородная стыдливость, которая была бы так прилична тем, кто носит яркий пурпур... Он даст тебе вина с тех самых холмов, с которых и сам пришел, у подошвы которых играл: одна родина и у вина, и у виночерпия.

(Ювенал. Сатира XI, ст 56—60, 64, 76, 136—155, 159—160).

Забавный пир

Spoiler (expand)

— Как тебе понравился обед счастливца Назидиена? Когда я искал вчера сотрапезника, мне сказали, что ты там с полудня пьешь.

— Я еще никогда в жизни не испытывал ничего лучшего.

— Расскажи, если тебе это нетрудно, какое кушанье первое успокоило ваши раздраженные желудки?

— На первое был луканский кабан, пойманный, как рассказывал хозяин пира, при тихом южном ветре. Вокруг находились для возбуждения усталого желудка острая репа, латук, редька, также сельдерей, рыбный рассол и винные дрожжи от косского вина. Как только эти кушанья были унесены, слуга вытер кленовый стол пурпурным полотенцем, а другой раб убрал все, что лежало бесполезно и могло лишь оскорбить взор присутствующих. Тогда подобно аттической деве с дарами Цереры [1] выступил смуглый Гидасп с цекубским вином, а за ним Алкон с хиосским, не ведавшим моря. Хозяин при этом сказал: «Если тебе, Меценат, албанское или фалер-


__________

[1] В честь Деметры (которую римляне называли Церерой) в Аттике ежегодно весной и осенью происходили празднества, сопровождавшиеся мистериями Во время осеннего праздника (Великие Элевсинии) совершалась торжественная процессия из Афин в Элевсин — Ред.


203



нcкое нравится больше, чем эти вина, поданные на стол, то у нас есть и то, и другое». Жалкий богач!

— Я желал бы знать, Фунданий, с кем ты имел удовольствие пировать?

— На верхнем столе возлежал я, рядом Виск из Туриума и ниже, насколько помню, Варий; затем Сервилий Балатрон и Бибидий, которых Меценат привел с собой в качестве «теней»; наконец, сам хозяин, выше его Нументан, ниже—Порций [1], который для потехи глотал целые пироги. Нументан же был здесь, очевидно, для того, чтобы указывать пальцем, если какое-нибудь кушанье случайно оставалось незамеченным: ведь вся толпа — мы, то есть, — ели, как оказывается, птиц, раковины и рыб, и не подозревая, что они по своему вкусу совершенно отличаются от всего известного нам; это стало ясно, когда он предложил мне внутренности камбалы и ромба, каких я, мол, никогда не едал. Потом он меня научил, что сладкие яблоки делаются красными, если их снимать тогда, когда луна на ущербе; какое это имеет значение — пусть он лучше тебе сам объяснит.

Тут Вибидий сказал Балатрону: «Если мы не напьемся отчаянно, то умрем без отмщения!» — и потребовал больших чаш. При этих словах лицо хозяина покрылось бледностью: ничего он так не боялся, как завзятых пьяниц, потому ли, что они свободнее злословят, или потому, что крепкие вина делают их нежное небо нечувствительным. Вибидий с Балатроном стали выливать целые бутылки в алифские чаши, а за ними последовали и остальные; только на нижнем ложе никто не тронул ни одной бутылки.

Вот приносят на длинном блюде мурену среди плавающих (в подливке) морских раков. При этом хозяин заявляет: «Она поймана с икрой; а когда икру вымечет, то ее мясо станет уже менее вкусным. Состав же соуса такой: надо взять масло из венафрских олив первой выжимки, навар из гиберской рыбы и пятилетнего вина несомненного италийского происхождения; когда все это сварится, прибавить хиосского, — никакое вино не подходит так к этой смеси, как хиосское, — белого перца, немножко уксусу из метимнского вина, затем горького девясила, который я первый стал прибавлять в этот соус, тогда как Куртил кладет немытых эхипов, как будто бы сок, выпускаемый морскими раковинами, лучше...»

В это время вдруг срывается навес и падает на чаши, произведя большое разрушение на столе: поднялось такое облако черной пыли,


__________

[1] О расположении мест на триклинии см в этой же главе статью 5-ю Очевидно, на средней скамье, самой почетной, возлежал Меценат со своими «тенями», на левой от Мецената, так называемой «верхней» скамье, рассказчик, на правой («нижней») — хозяин со своими паразитами, которые, как видно из дальнейшего изложения, не решились даже прикоснуться к вину, боясь прогневить своего покровителя — Ред.


204



какого не поднимает и аквилон * в кампанских полях. Мы все, ожидая худшего, успокоились, когда увидели, что нет никакой опасности; но Руф [1], опустивши голову, принялся плакать так, как будто у него преждевременно скончался сын. Неизвестно, чем бы это кончилось, если бы мудрый Номентан не успокоил друга следующими словами: «О Фортуна! Есть ли божество более жестокое по отношению к нам, чем ты? Тебе доставляет удовольствие постоянно издеваться над человеческими делами». Барий едва мог удержать смех, закрываясь салфеткой, а Балатрон, поднявши нос и оглядевшись вокруг, сказал: «Таковы условия человеческого существования, и соответственно этому слава твоя никогда не будет равна делам. Смотри: для того чтобы принять меня великолепно, ты мучаешься всевозможными заботами: как бы хлеб не подгорел, как бы соус вышел удачным, а рабы, прислуживающие за столом, были как следует подпоясаны и причесаны, и вдруг какой-нибудь случай: падает навес, или слуга, упав, разбивает ногой чашу! Но таланты устроителя пира, как и таланты вождя, скрытые при счастливых обстоятельствах, обнаруживаются именно в несчастье». На это Назидиен ответил: «Да пошлют тебе боги всего хорошего, чего ты только желаешь! Такой ты хороший человек и вежливый гость», — и потребовал сандалии [2]. Если бы ты видел, какое тут поднялось шушуканье на каждом ложе!

— Вот потеха-то! Я предпочел бы это зрелище всякому другому. Ну, скажи еще, пожалуйста: над чем вы еще после этого смеялись?

— Пока Вибидий расспрашивал рабов, неужели разбилась и бутыль с вином, так как на его требование не несут кубков; пока мы при помощи Балатрона смеялись над случившимся, входит Назидиен с просветленным челом, видимо, собираясь при помощи искусства поправить то, что натворил несчастный случай; вслед за ним рабы вносят на огромном блюде разрезанного на кусочки журавля, густо посыпанного солью и мукой, печень белого гуся, откормленного фигами, и отрезанные от зайца лопатки, так как это, мол, вкуснее, чем целый заяц с ногами. Кроме того, мы увидели, как поставили дроздов с поджаренной грудью, а также диких голубей без гузков, — все вкусные вещи, если бы только хозяин не объяснял при этом их природные свойства и разные обстоятельства, к ним относящиеся. За то мы ему отомстили и убежали, ни к чему не прикоснувшись.

(Гораций, Сатиры, кн. II, сат. VIII)


__________

* Аквилон — северный ветер.

[1] Руф Назидиен, т. е. хозяин пира. — Ред.

[2] Во время возлежания за столом сандалии снимались. В данном случае утешившийся Назидиен надел сандалии, чтобы выйти из-за стола и сделать необходимые хозяйственные распоряжения. — Ред.

Глава VII. Лекарства. — Погребение

Врачи

Spoiler (expand)

Долгое время у римлян совсем не было врачей. Единственные лекарства, бывшие у них в употреблении, это крестьянские снадобья, которые перечисляет Катон. Больные, которым удавалось выздороветь, отправлялись в маленький храм Лихорадки и здесь заявляли о средствах, благодаря которым они восстановили свое здоровье. Больные обращались также к какому-нибудь богу, обещая ему жертву или дар в обмен на выздоровление. Больной писал свою просьбу и свое обещание на табличках, которые затем прилеплялись воском к колену или к бедру божества. Первый врач, появившийся в Риме, был некий Архагат, который прибыл из Греции в 218 г. до Р. X. Он получил права гражданства, и государство купило для него близ масляного рынка лавочку, чтобы он мог там заниматься своим ремеслом; так как он умел залечивать раны, то и получил прозвание целительного; но многие продолжали смотреть на его деятельность весьма неблагосклонно. Вот что писал, напр., Катон Старший своему сыну: «Греки — народ распущенный и упрямый. Моими устами вещает оракул, когда я говорю: каждый раз, когда этот народ приносит нам свои знания, он портит все; и будет еще хуже, если они пришлют нам своих врачей. Все они дали друг другу клятву уничтожить всех варваров при помощи медицины, и под именем варваров они подразумевают также и нас самих. Если они требуют вознаграждения за то, что лечат нас, то это лишь для того, чтобы втереться в наше


206



доверие и тем вернее погубить нас. Я запрещаю тебе раз и навсегда обращаться к врачам».

Но, несмотря на все это, количество врачей все более и более увеличивалось. Богатые люди имели своего собственного врача из рабов. Были также врачи из вольноотпущенников и даже из свободнорожденных. От них не требовалось никаких гарантий: врач обучался своему искусству, где придется, и лечил своих больных, как хотел. Сулла попытался было возложить на них ответственность в случаях нерадения или невежества, и издал закон, по которому врач за дурное лечение подвергался изгнанию и даже смерти. Но этот закон остался без применения.

Так как число врачей все увеличивалось, то между ними не замедлила возникнуть жестокая конкуренция, причем они не пренебрегали никакими средствами для привлечения пациентов. Так каждый из них старался иметь как можно больше учеников, которых он водил с собой к пациентам не столько в интересах обучения, сколько для того, чтобы пустить пыль в глаза. Асклепиад, живший в первом веке до Р. X., чрезвычайно импонировал изяществом своей речи и величавой осанкой. Но самым крупным козырем в руках врача было изобретение какого-нибудь нового способа лечения, какого-нибудь неизвестного еще лекарства. Один из них предписывал холодные ванны, другой ванны паровые, третий предпочитал всему лечение вином и т. д.

Самые способные или же самые ловкие из врачей наживали иногда огромные состояния. Плиний упоминает об одном враче, который оставил после себя состояние в 2 миллиона. Другой вместе с братом собрал 6 миллионов. На гробнице Фессала было начертано его прозвище Iatronice (победитель врачей). Но бывали, конечно, и противоположные случаи: один несчастный медик завещал сделать на своей могиле следующую надпись: «Большое количество врачей погубило меня».

(По Dezobry, Rome au slecle d'Auguste, lettre XCIII, chez Delagrave).

Лекарства Катона Старшего

Spoiler (expand)

Если ты хочешь очистить засоренный желудок, возьми 4 фунта очень легкой капусты, сделай из нее три равных пучка и свяжи их. Затем поставь на огонь горшок с водой; когда начнет понемногу кипеть, брось в нее один из пучков. Вода перестанет кипеть; когда же она снова закипит, погрузи капусту поглубже и оставь ее там, пока не сосчитаешь до 25. Потом вынь. Сделай то же самое со вторым и третьим пучками; затем сложи все три пучка вместе и


207



истолки. Потом, вынув их, выжми из них сок через тряпку в маленький глиняный кубок, вместимостью в одну гемину (0,27 литра). Брось в этот сок крупинку соли, величиной с горошину, и тмину, чуть-чуть поджаренного, для запаху; наконец, выставь кубок на воздух в ясную ночь. Тот, кто будет пить эту жидкость, должен предварительно принять теплую ванну, выпить медовой сыты и лечь, ничего не евши. На следующее утро пусть он примет лекарство, после чего должен ходить четыре часа и отдохнуть от всех своих дел. Тотчас, как он почувствует позыв к рвоте, он должен лечь и очиститься. При этом его вырвет таким большим количеством желчи и слизи, что он сам будет спрашивать с удивлением, откуда все это могло взяться. Когда затем он будет иметь стул, пусть выпьет гемину воды или немного более. Если и после этого он будет чувствовать слабость, пусть возьмет два конгия хорошо смолотой муки, размешает ее в воде, выпьет немного этого месива и тогда успокоится.

При коликах нужно размочить капусту в воде; вымоченную капусту бросить в горячую воду и кипятить ее, пока хорошо не размягчится. Отцедив воду, приправить капусту солью, некоторым количеством тмина и мелкой крупой; прибавить также масла и затем вскипятить; потом вылить на блюдо, чтобы остыло. Приготовленную таким образом капусту можно есть с какой угодно другой пищей; но лучше есть ее одну, если можно. Если нет лихорадки, то запивать крепким вином; воды пить как можно меньше; если же есть лихорадка, то придется допустить воду. Принимать каждое утро понемногу, чтобы не возбудить отвращения и чтобы капуста постоянно оставалась приятной на вкус. Давать это лекарство можно одинаковым образом мужчинам, женщинам и детям.

Сорта и качества капусты. Хорошо соединяясь с теплым, холодным, сухим, влажным, сладким, горьким и острым, капуста способствует здоровью. Она одна соединяет в себе свойства известного сложного лекарства, называемого «семь благ». Вот сорта капусты. Первый сорт — гладкая капуста. Она велика, сильна, отличается широкими листьями, длинным стеблем и обладает высокими качествами. Другой сорт — курчавая капуста, называемая «apiacon». Она груба и по своим свойствам хороша для лечения. Третий сорт — мягкая капуста, отличающаяся коротким стеблем и нежной листвой. Это самая острая капуста из всех сортов; ее скудный сок производит очень сильное действие. Из всех сортов она обладает наибольшими лечебными свойствами. Толченую ее надо прикладывать ко всяким ранам и опухолям. Она очищает все язвы и излечивает их безболезненно; она помогает нарывам созревать и вскрываться, очищает и залечивает злокачественные раны и рак, чего не может произвести никакое иное лекарство. Но прежде чем прикладывать эту капусту, ее нужно обмыть горячей водой, истолочь и прикладывать два раза в день; таким образом уничтожится всякое нагноение.


208



Чтобы излечить вывих, нужно обмывать вывихнутое место два раза в день горячей водой и прикладывать к нему толченую капусту. Если прикладывать ее два раза в день, то боли пройдут; если при этом есть ушиб, то и он излечится.

Если нарезать, вымыть и высушить капустные листья, приправить их солью и уксусом, то получится кушанье, здоровее которого ничего не может быть. Чтобы сделать его более приятным на вкус, надобно полить его подслащенным уксусом, прибавив сухой мяты, руты, толченого кишнеца и соли. Это кушанье произведет хорошее действие, уничтожив в организме зародыши всех болезней, оздоровит желудок, а также уничтожит и излечит болезни головы и глаз. Есть это кушанье нужно утром натощак. Оно излечивает меланхолию, тоску, сердцебиение, болезни печени и легких, судороги в кишках и все внутренние болезни.

Всякий страдающий бессонницей может излечиться от нее этой же капустой. Ему нужно есть ее натощак поджаренную, пропитанную маслом, теплую и слегка посоленную. Чем больше ее съешь, тем скорее вылечишься. Для больных резью в желудке такое лечение: хорошенько вымочить в воде капустные листья, положить их в котел и вскипятить; отцедить воду, прибавить много масла и немного соли, тмину и мелкой крупы; снова вскипятить и вылить на блюдо. Есть эту капусту нужно по возможности без хлеба, если же нельзя, то обмакнуть в нее немного хлеба. Если нет лихорадки, запивать крепким вином; если человек слабый будет употреблять таким образом приготовленную капусту, он скоро восстановит свои силы.

Вот что особенно замечательно: собери урину человека, который ел эту капусту, вскипяти ее и приготовь из нее ванну для больного, и больной вылечится. Это проверено опытом. Если обмыть этой уриной детей слабого сложения, то они станут крепкими навсегда. Люди с ослабленным зрением лучше будут видеть, если намажут себе глаза этой жидкостью. Головная боль и болезни мозга пройдут — стоит только обмывать больное место уриной.

Если у тебя полип в носу, возьми в горсть сухой, растертой дикой капусты, прикладывай к ноздрям и сильно вдыхай. По прошествии трех дней полип выпадет, после чего продолжай лечение еще в течение нескольких дней, чтобы уничтожить самые корни полипа. Если ты туг на ухо, разотри капусту с вином, выдави сок и в теплом виде влей его внутрь уха; ты тотчас почувствуешь, что слышишь лучше. К лишаям, происходящим от нечистоты, следует также прикладывать капусту: она уничтожит их, не производя язв.

Чтобы очистить кишечник, положи в котел шесть секстариев (около 3 литр.) воды и костистый край окорока. Если же этой части не будет, положи кусок ветчины, в полфунта весом, по возможности нежирный. Когда ветчина сварится, прибавь два стебелька капусты, две свеклы с корнями, несколько многоножек, немного меркуриевой


209



травы, одного головастика, одного скорпиона, шесть улиток и горсть чечевицы; варить все это, пока общее количество смеси не достигнет 3 секстариев; масла не прибавлять. Возьми 1 секстарий этого напитка в теплом виде и прибавь 1 циат (0,05 л.) косского вина; выпей это и отдохни. Затем прими вторую и третью порцию, и ты очистишься.

Следующий заговор вылечивает вывихи.

Возьми зеленый тростник в 4 или 5 футов длины, разрежь его, и пусть два человека держат его на твоих бедрах. Потом начни произносить заговор: «In alio s. f. motas vaeta claries dardaries astataries dissunapiter», — и продолжай до тех пор, пока оба куска не соединятся; сверху маши железом. Когда оба куска соединятся и соприкоснутся, возьми их, разрежь, привяжи к вывиху, и он излечится. Однако повторяй ежедневно над вывихом или переломом тот же заговор или следующий: «Huat hanat huat ista pista sista, domiabo damnaustra», — или же: «Huat haut haut ista sis tar sis ardan nabon dunnaustra».

(Катон, О земледелии, 156, 157, 158, 160).

Лечебные средства Плиния Старшего

Spoiler (expand)

Слюна человека, особенно до принятия пищи, служит прекрасным средством против змеиного яда... Ею же лечат лишаи и паршу, постоянно смазывая их слюной; утреннее смазывание ею помогает и против гноения глаз. Если шея болит, то также помогает слюна, причем мазать надо правой рукой под правым коленом, а левой — под левым. Если какое-нибудь животное забралось в ухо, то плевком можно его удалить. Наконец, слюна предохраняет от волшебства, если помочившись, плюнуть в мочу, или поплевать на башмак правой ноги перед тем, как обуться, или же плюнуть, проходя через то место, где когда-нибудь грозила какая-либо опасность...

Говорят, что приступы подагры смягчаются, если больные члены обвязать детскими волосами первой стрижки. Человеческие волосы в уксусе излечивают укусы собак, а в масле или вине — раны на голове... Если слегка связать ниткой два средних пальца правой руки, то это предохраняет от флюса и нагноения глаз...

Кровь самого человека успешно действует против жабы и сразу прекращает припадки падучей болезни. По мнению некоторых, особенно хорошо против этих припадков спрыснуть лицо кровью, взятой из больших пальцев на ногах...

Говорят, что прикосновение руки человека, умершего преждевременной смертью, излечивает зоб и болезни горла... От зубной боли хорошо помогает следующее средство: заложив руки за спину, нужно откусить кусочек дерева, в которое ударила молния, и приложить этот кусочек к больному зубу. Некоторые думают, что


210



от зубов помогает зуб человека того же пола: надо взять у непогребенного мертвеца зуб, называемый собачьим, и привязать его к зубу, который болит...

Если заставить себя чихнуть, пощекотав пером в носу, то это уменьшает насморк; то же самое, если поцеловать мула в ноздри. Чихание прекращает и икоту... Но обыкновенно советуют против нее снять кольцо с левой руки и надеть его на самый длинный палец правой, или погрузить руки в кипящую воду...

Если что-нибудь попало в глаз, то полезно другой глаз прижать. Если вода попала в правое ухо, надо попрыгать на левой ноге, и наоборот... Если шея болит, надо растереть колено, а если колено, то шею. Если во время сна ноги сведет, нужно спустить их на землю; или, если это случится с левой стороной тела, схватить правой рукой большой палец левой ступни, и наоборот... Против опухоли в глазу употребляют мазь, сваренную из бычьего сала и масла; от ячменя — мазь из пепла оленьего рога (особенно действенны самые кончики его). От катаракты помогает смазывание глаз волчьими экскрементами; мазь из их пепла и аттического меда излечивает слабое зрение, тоже и медвежья желчь...

Боль в ушах и ушные болезни лечат мочой кабана, которую следует держать в стеклянном сосуде. Против нарывов употребляют желчь кабана или свиньи, или быка, смешав ее с равными частями касторового и розового масла, а особенно действенна теплая желчь вола с соком чеснока. Этот последний, сваренный с шелухой, уничтожает дурной запах из ушей...

Пепел оленьего рога укрепляет качающиеся зубы и смягчает их боль. Некоторые считают более действенным средством порошок из свежего рога... Пепел заячьих головок считается хорошим зубным порошком; с прибавлением нарда он уничтожит тяжелый запах из рта; некоторые примешивают к нему и пепел мышиных головок... Другое средство для зубов — столярный клей, сваренный в воде: его берут в рот, немного спустя выплевывают и прополаскивают рот вином, в котором сварены шкурки гранатов...

Печень волка в горячем вине излечивает кашель. Против него же помогают смесь волчьей желчи и меда, пепел верхних частей бычьего рога, слюна лошади, если пить ее три дня подряд (впрочем, говорят, что от этого лошади мрут), копченое легкое и горло оленя на меду...

Против гнойных нарывов в груди и легких, и тяжелого запаха при дыхании самое действенное средство — масло, сваренное с таким же количеством аттического меда: его надо варить до тех пор, пока не покраснеет, и принимать каждое утро на ложке... Бычий клей на 3 обола, растворенный в горячей воде, помогает даже от застарелого кровохарканья...


211



Чахоточным помогает печень волка в вине, жир тощей свиньи, питавшейся только травой, ослиное мясо... Говорят, им полезно вдыхать через тростник дым сухого навоза от тощего быка; принимать в виде пилюль по две ложки пепла из конца бычьего рога вместе с медом. От ожогов употребляют медвежий жир с корнями лилий, сухой олений или свиной навоз, растертый в сале пепел свиной щетины, взятой из щеток...

От мускульных болей самым полезным средством считается козий навоз, сваренный в уксусе с медом... Ушибы и растяжение жил лечат сухим навозом кабана, который собирают для этого весной. Особенно часто лечатся им те, кто правит колесницами на состязаниях... Люди брезгливые предпочитают пить воду с пеплом навоза; рассказывают, что и император Нерон обыкновенно освежался этим напитком...

Против змеиного яда к укушенному месту прикладывают еще теплый кусок мяса только что зарезанной птицы, или пьют вино с ее мозгом... Хорошее средство для очищения желудка — бульон из старого петуха; он полезен и против лихорадок, онемения членов, ...против головной боли, ...неприятного вкуса, ...против болезней печени, почек, мочевого пузыря, против слабого пищеварения, против одышки...

При укусе бешеной собакой для предохранения от водобоязни рану натирают пеплом собачьей головы... Под языком бешеной собаки есть слюна, которую дают пить, и это также предохраняет от водобоязни. Еще полезнее съесть печень бешеной собаки, по возможности сырой, или же как-нибудь сварив ее, или выпить бульон, сваренный из мяса собаки. Заразность бешенства так велика, что достаточно наступить на мочу бешеной собаки, чтобы заболеть водобоязнью, особенно если на теле есть ранки. Лекарством в таком случае может служить прикладывание согретого лошадиного навоза с уксусом.

Для желудка особенно полезно употреблять в пищу улиток; их, не чистя, следует прокипятить в воде, потом поджарить на угольях и есть с вином...

Расстройство желудка лечат окороками, сваренными в воде с семенами льна; старым овечьим сыром; овечьим салом, сваренным в крепком вине; ...или растирают двух улиток и яйцо вместе с скорлупой, кипятят в новом горшке с солью и двумя бокалами вина из сушеного винограда или с виноградным соком и тремя бокалами воды, и потом дают это пить...

Против чирьев, говорят, помогает паук, если его приложить, не произнося его названия, и снять на 3-й день; ...мазь из свежего куриного кала, особенно красного цвета, с уксусом; желудок аиста, сваренный в вине; мухи в нечетном числе, если ими растирать средним пальцем больное место; грязь из бараньих ушей; старый


212



овечий жир с пеплом женских волос; бараний жир с порошком пемзы и таким же количеством соли...

Стрелы, копья и другие предметы, которые надо извлечь из тела, легко выходят, если приложить разрезанную пополам мышь или ящерицу, или только головку ее, растертую с солью; или улиток, которые кучками сидят на листьях, растертых вместе с их раковинками... Говорят, помогают и шпанские мухи, растертые в ячменной муке...

От бессонницы пьют вино с овечьим потом и миррой, или овечий пот с гусиным салом и миртовым вином, хорошо также привязать к телу кукушку в заячьей- шкуре, или привязать ко лбу клюв цапли в ослиной шкуре... Напротив, высушенная голова летучей мыши отгоняет сон.

(Плиний. Естественная история, I. XXVIII, с. 7, 9, 10, 11, 15, 17, 47, 48, 49, 53, 67, 71, 72; I. XXIX, с. 25, 32; I XXX, с. 15, 19, 34, 42, 48).

Гигиенические правила

Spoiler (expand)

Здоровый человек, который хорошо себя чувствует и в хорошем настроении, не должен связывать себя никакими правилами, и не нуждается ни во враче, ни в знахаре. Ему следует разнообразить свою жизнь; жить то в городе, то в деревне, и особенно часто в деревне; кататься по воде, охотиться, по временам отдыхать, но никогда не прекращать упражнений. Бездеятельность ослабляет тело, а труд укрепляет; первая приближает наступление старости, второй делает юность продолжительной. Хорошо временами ходить в баню, временами купаться в холодной воде; иногда умащаться, иногда забывать об этом; не избегать пищи, которой питается народ; иногда посещать общество, иногда уединяться; иногда поесть и выпить через меру, иногда быть умеренным; принимать пищу лучше два раза в день, чем однажды, и вкушать следует как можно больше, лишь бы только переварить...

Что касается людей слабого здоровья (а к их числу принадлежит болыпая часть городских жителей и почти все любители наук), то им необходимо больше наблюдать за собой, чтобы своими заботами восстановлять то, что утрачено благодаря слабости тела, плохому помещению или характеру занятий. У кого пищеварение совершалось хорошо, пусть без опасения встает рано, а кто переваривает пищу плохо, должен отдыхать, а если ему необходимо рано встать, должен потом снова лечь спать. А если кто совсем не переварил пищи, тот пусть сохранит покой и совсем не принимается ни за работу, ни за упражнения, ни за дела. Кто изрыгает непереваренную пищу без


213



боли под ложечкой, пусть пьет время от времени холодную воду и избегает движений. Жить следует в светлом помещении, которое бы летом хорошо проветривалось, и в котором бы зимой было солнце. Надо остерегаться полуденного солнца, утреннего и вечернего холода, речных и болотных испарений; особенно надо бояться пасмурной погоды, когда время от времени показывается солнце и холод сменяется жарой: от этого чаще всего бывает насморк и флюс. Особенно следует принимать эти предосторожности в нездоровых местностях, где от их несоблюдения бывает даже чума. Следует также заметить, что тело здорово, ежели каждый день утром моча бывает белая, а потом — красная: первое обозначает, что пищеварение совершается, а второе, что оно закончилось. Как проснешься, надо немного подождать, а потом — если дело не зимой — тщательно прополоскать рот холодной водой. В длинные дни лучше отдыхать перед обедом, а в короткие — после него. Зимой следует спать по возможности всю ночь; если же приходится заниматься по ночам, то делать это не тотчас после принятия пищи, а лишь переварив ее.

Кто днем занят семейными или общественными делами, все-таки должен уделять некоторое время для забот о своем теле. Первая такая забота — упражнение, которое должно предшествовать принятию пищи. Оно может быть легким для того, кто еще не привык к нему, или у кого хорошее пищеварение; а для человека привычного или с плохим пищеварением — более напряженным. Хорошими упражнениями можно считать: громкое чтение, упражнения с оружием, игры в мяч, бег, прогулки (причем полезнее прогулки по неровной местности). Упражнения следует заканчивать, когда появится пот или усталость, и не доводить себя до утомления... Хорошо, если вслед за упражнением умастишь себя маслом на солнце или у огня или пойдешь в баню, которая должна помещаться в возможно более высокой, светлой и просторной комнате... Что касается пищи, то чрезмерное насыщение никогда не бывает полезно; часто бывает вредно и чрезмерное воздержание; если предстоит невоздержанность, лучше бывает не в меру выпить, чем съесть лишнее. Обед лучше всего начинать с солений, с овощей и т. п., потом перейти к мясу, лучше всего жареному или вареному. Всякие приправы не полезны по двум причинам: благодаря приятности съедаешь больше, чем следует, да и перевариваются они труднее. Второе блюдо (десерт) не причиняет никакого вреда хорошему желудку, но в слабом — окисляется. Поэтому, если кто желудком слабоват, пусть лучше в начале обеда ест виноград и другие фрукты. После обильной выпивки, которая значительно превосходит жажду, не следует есть, а насытившись, не следует ничего делать. Наевшись, хорошо для облегчения пищеварения запить пищу холодной водой, потом немного пободрствовать и затем крепко уснуть. Если кто наелся днем, должен избегать после принятия пищи и холода, и жары, и работы: все это


214



менее вредно при пустом желудке, чем при наполненном. Если по каким-либо причинам предстоит долго не есть, следует избегать всякого труда.

(Цельс, Искусства, 1. I, с. 1 et II).

Хирургия

Spoiler (expand)

По мнению Цельса [1] хирург должен обладать следующими качествами. «Он должен быть молод или по крайней мере близок к молодости. Он должен иметь руку твердую, верную, которая никогда не дрогнет; одинаково владеть и правой, и левой рукой, иметь ясный и проницательный взор и бесстрашное сердце. Его нечувствительность должна быть такой, чтобы, решившись вылечить больного и нисколько не трогаясь его воплями, он не торопился более, чем этого требуют обстоятельства, и не резал меньше, чем нужно. Он должен делать свое дело, как будто бы стоны больного ничуть не трогают его».

Уже в древности в распоряжении хирургов было большое количество разнообразных инструментов. Кроме повязок, бандажей, корпии, компрессов, губок они употребляли также банки, фонтанели разных форм, ножи, ланцеты, бистуреи (особый вид хирургического ножа), трубочки полые и массивные, иглы, крючки разных размеров, щипцы, машинки для вправления вывихнутых костей, буравы и инструменты для сверления черепа, для окуривания и опрыскивания; одним словом, все, что необходимо или просто годится для совершения хирургических операций. Много подобных предметов найдено было при раскопках Геркуланума и Помпеи.

Было бы излишним входить в подробности различных операций, которые производили римские хирурги. Они были чрезвычайно искусны в извлечении из тела стрел и других метательных орудий, обломки которых часто бывали глубоко скрыты. Точно так же они были опытны во всем, что касается переломов и вывихов. Они довели этот отдел хирургии до такого совершенства, что следующие века мало что прибавили в этом отношении, и в науке до сих пор еще почти целиком остались правила и положения, выработанные древними учителями. Они умели производить трепанацию и даже злоупотребляли ею; они были знакомы с операцией удаления камня в мочевом пузыре.


__________

Авл Корнелий Целъс — современник Тиберия, написал большую книгу о медицине, сельском хозяйстве и военном деле. До нас дошла лишь средняя часть сочинения, посвященная медицине; предыдущая статья и представляет собой отрывок из этого трактата Цельса. — Ред.


215



С течением времени стали появляться, особенно в больших городах, специалисты, среди которых, конечно, нередко встречались и шарлатаны. Существовали, напр., особые литотомисты или вырезатели камня. Литотомия представляет собой операцию, от которой, ввиду ее рискованности, отказывались многие сведущие, почтенные врачи. Гиппократ даже запрещал своим ученикам производить ее. Тем не менее существовали люди, которые доходили до изумительной ловкости в производстве этой операции. Окулисты были большей частью бродячими; чтобы распространить свою известность, они придумали раздачу печаток, которые представляли собой род постоянной рекламы. Эта была маленькая палочка сухой глазной примочки, имеющая форму печати, на которой было написано имя окулиста, название примочки и болезни, излечиваемой ею. Во Франции и в других странах находят во множестве такие печатки. Искусство дантистов процветало уже в V веке до Р. X., так как законы 12-ти таблиц упоминают о фальшивых зубах, скрепленных золотом. Были также специалисты по грыжам, по ушным болезням. В Луврском музее находится раскрашенная ваза, на основании которой можно думать, что римляне умели заменять ампутированную ногу деревянной.

Хирурги являлись часто в дом больного, но они держали также лавочки на улице. Плавт не раз упоминал об этих приемных врачей, которые являлись в то же время и аптеками. Случалось даже, что больной поселялся у врача, как у нас теперь в больнице. Наконец, были странствующие врачи, которые практиковали, переходя из города в город. Это были большею частью специалисты, которые лечили какой-нибудь один род болезни.

(Briau, Dict. des antiq., I. p. 106 et sui., chez Hachette).

Похороны

Spoiler (expand)

Так как Мамурра чувствовал себя очень плохо, то об этом известили его сына Марка, не замедлившего явиться. Его голос немного оживил больного, который сделал усилие, чтобы снять с себя кольца и передать их сыну, — этой передачей по римскому обычаю указывался будущий наследник. Такое усилие истощило Мамурру, и он снова впал в беспамятство. Марк едва успел прильнуть


216



к губам старика и получить от него последний вздох. Когда он вполне убедился в его смерти, то закрыл ему глаза.

Тотчас же отправились в храм Libitinae [1] с заявлением о смерти и просьбой, чтобы либитинарии (заведывавшие устройством похорон) прислали своих рабов приготовить тело покойника для погребения. Эти приготовления состояли в обмывании теплой водой и бальзамировании. Производя все это, громким голосом звали покойника, чтобы убедиться, что он действительно перестал жить. Когда тело было обмыто и надушено, покойнику подправили лицо особым составом, в который входил pollen — крупитчатая мука; этим способом трупу придавали спокойную бледность и устраняли все обезобразившие лицо следы болезни и предсмертной агонии. Если покойник умер насильственной смертью вследствие какого-нибудь случая, изуродовавшего ему лицо, то на последнее накладывалась маска, представлявшая собой большее или меньшее сходство с покойником. Это необходимо, так как похороны представляют собой зрелище, на котором присутствует масса народа: мертвые доступны глазам всех, и лицо их открыто. Тело покойника завертывалось в саван, но сверх того на него надевали обыкновенное платье.

Мамурра был одет в пурпуровую тогу; на голову ему возложили венок из дубовых листьев, который он получил на войне в награду за спасение одного гражданина; его положили на высокое ложе, украшенное слоновой костью и покрытое роскошной материей. Сын его вместе с несколькими родственниками перенес ложе в атриум и поставил его так, что ноги трупа обращены были к улице. Двери закрыты были занавесами цвета темной морской воды; в вестибюле на маленьком алтаре курились благовония, а у входа большая ветка кипариса предупреждала понтификов, чтобы они обходили это жилище, где взоры их могут быть осквернены видом покойника.

Тело, охраняемое слугой, было выставлено в течение семи дней. На заре восьмого дня глашатаи отправились по улицам возвестить о погребении: «Мамурра скончался, — возглашали они. — Если кто хочет быть на его похоронах, то уже пора. Будут устроены игры, и распорядителя похорон (его сына) будут сопровождать страж и ликторы».

В течение нескольких часов атриум наполнился народом. Мужчины явились одетые в poenula, а не тогу; у женщин на платья был наброшен плащ ricinium (коричневого или голубого цвета). Praefica — наемная плакальщица, доставленная либитинариями, стала


__________

[1] Либитина — древнеиталийское божество прихоти (libido), а также садов и виноградников; впоследствии ее отождествляли с Прозерпиной и с Венерой. В храме Венеры Либитины хранились все похоронные принадлежности, и по постановлению Сервия Туллия в этот храм за каждого умершего вносилась известная плата. — Ред.


217



произносить под звуки флейт и лиры нении — погребальные песни в честь покойника. После этого все тронулись в путь. Марк Мамурра с тремя родственниками в темной претексте и с открытой головой подняли смертное ложе и понесли его на своих плечах. Кортеж шел при свете факелов, несмотря на то, что похороны происходили среди белого дня. Один из служителей общества похоронных процессий — designator — шел во главе, предшествуемый ликторами в синих туниках. За ним двигались музыканты с прямыми трубами, которые производили самые печальные звуки; затем хоры сатиров, исполнявшие комический танец, который назывался sicinnium; за ними — вольноотпущенники Мамурры с колпаками свободы на головах. Далее шел отдельно архимим — начальник мимов, одетый и загримированный под покойного Мамурру, которому он старался подражать в походке, осанке и во всей манере держать себя даже до смешного.

Затем шел в хронологическом порядке ряд предков покойника, представленных портретами из раскрашенного воска, сделанными наподобие театральных масок. Эти маски надеты были на людей, рост которых и осанка соответствовали лицу, изображенному данной маской. Издали можно было подумать, что это действительно сами предки, вставшие из могил. Иллюзия увеличивалась еще тем, что каждый имел атрибуты высшей должности, когда-либо занимаемой им при жизни, например, консульской, преторской или цензорской, и что его также сопровождали ликторы, как когда-то при жизни; если кто-нибудь из предков имел триумф, то лицо, изображавшее его в процессии, ехало на колеснице.

Затем следовало тело, предшествуемое стражем; за покойником несли несколько других погребальных носилок с атрибутами всех должностей, которые занимал Мамурра. Далее шли родственники и друзья в темно-синем платье и без колец. Женщины замыкали шествие. Платье их было в беспорядке, волосы распущены: они лили обильные слезы и испускали крики отчаяния. Во главе их находилась мать покойного со своими дочерьми и невесткой. Толпа женщин увеличивалась их служанками, которыми заведовала плакальщица, обучавшая их жестам скорби и отчаяния и задававшая тон их воплям. Процессия спустилась на форум, где остановилась у подножия ростр. Предки выстроились вокруг; для тех из них, кто занимал курульные должности, поставлены были стулья из слоновой кости. Погребальные носилки поставили на самую трибуну и подняли на них труп так, чтоб все могли его видеть; или вернее сам труп оставался лежать на носилках, а для всеобщего лицезрения была выставлена восковая фигура, изображавшая покойника. Перед этой аудиторией Марк произнес похвальное слово своему отцу, а также всем предкам, присутствующим при церемонии. Время от времени он замолкал для отдыха. Тогда флейтисты и певцы исполняли величественные и печальные гимны. Все эти речи, пение, музыка глубоко растрогали


218



зрителей, и одно время волнение стало настолько всеобщим, что казалось, будто весь народ разделяет скорбь семьи покойного.

Покинув форум, шествие направилось по Аппиевой дороге, где уже был приготовлен костер. Этот костер представлял собой очень высокую кучу дров, сложенных в виде жертвенника. Он был украшен гирляндами и кипарисовыми ветвями и окружен кипарисовой же оградой. Прежде чем на него были возложены носилки, мать покойного открыла глаза своему сыну, надела на его пальцы кольца, всунула ему между губами и даже в зубы triens [1] для уплаты перевозчику на том свете, поцеловала его застывшие уста и затем воскликнула голосом, прерывающимся от рыданий: «Прощай! Прощай! Мы все последуем за тобой в том порядке, который нам назначит судьба».

Тотчас же затрубили трубы, и тело было положено на костер, около которого были зарезаны любимые покойником лошади, собаки, попугаи, дрозды и соловьи. Кроме того, на землю было вылито два больших сосуда чистого вина, две полные патеры пенящегося молока и два кубка, наполненные кровью жертвенных животных.

Тем временем присутствующие на похоронах разместились вокруг костра. Повернувшись лицом на восток, они направились в левую сторону и торжественной процессией обошли вокруг костра, бросая на него разного рода подарки: одни духи, ладан, нард, мирру, кинамон; другие — масло, вино; некоторые, наконец, а именно те, которые были на войне с Мамуррой — венки и другие военные знаки отличия. На эту священную кучу дров возложены были жертвенные животные и даже пиршественные яства. Женщины вырывали себе клочьями волосы и присоединяли их к погребальным дарам; они били себя в грудь и царапали лицо, чтобы почтить манов, которые любили молоко и кровь. Наконец, чтобы еще более удовлетворить их кровавым вкусам, близ костра был устроен смертный бой, окончившийся тем, что почти все 120 гладиаторов, принимавших в нем участие, перебили друг друга. Два старых воина, которые не могли примириться с мыслью о разлуке со своим бывшим вождем, пронзили себя мечами.

Когда закончилось шествие и жертвы были принесены, участники погребальной процессии выстроились вокруг кипарисовой ограды. Особый зажигатель подал горящие факелы Марку и некоторым из родных, которые поднесли их к костру, отвернув при этом лицо. Вскоре черные клубы дыма поднялись в воздух; со всех сторон раздался плач и вопли, которые смешались со скорбными песнями и звуками труб.

Когда от костра осталась лишь куча пепла и потухших углей, старуха мать Мамурры вместе с его женой, погрузив предварительно


__________

[1] Triens — мелкая монета, стоимостью в 1/3 асса.

219



руки в чистую воду, вынули из этой печальной кучи остатков побелевшие кости, или вернее остатки костей своего сына и мужа. Они облили их старым вином и молоком, выжали в полотняном покрывале и заключили в бронзовую урну вместе с розами и духами. После этого Марк получил от designator'a * лавровую ветвь и, обойдя трижды группу собравшихся, очистил их, окропивши чистой водой; затем — отпустил их со словами: «Вы можете уйти». Большинство присутствующих отправилось провожать изображение покойного до дому, где оно было помещено в атриуме между остальными предками.

На другой день были устроены игры и представления. Бедным раздавали сырое мясо; кроме того, был устроен парадный обед на форуме. На девятый день родственники принесли на гробницу урну с останками покойного; как только она была там поставлена, величавый трубный звук возвестил о том, что последний акт погребения совершился. В тот же день Марк должен был дать всем родственникам торжественный обед.

После всего этого нужно было приступить к очищению семьи. Марк начал с того, что велел вымести весь дом железняком; затем он зажег огонь в атриуме, бросил на горящие уголья серу и в сопровождении всей семьи несколько раз прошел через это курево.

Расходы на эти похороны достигли до 1 миллиона 100 тысяч сестерций.

На похороны граждан среднего достатка не приглашается народ, потому что не устраивают при этом ни игр, ни обедов; но родные присутствуют непременно. Погребальное ложе скромно украшено папирусом. Самые близкие родные и друзья несут покойника на костер. Если покойный — человек еще молодой, впереди процессии идут флейтисты, если старый — трубачи. По закону полагается десять музыкантов, но закон этот часто нарушают. Шествие не останавливается на форуме, потому что похвальных речей при этом не бывает. Костер мал, низок и заключает в себе ровно столько дров, сколько


__________

* Распорядитель на похоронах.

220



нужно для сожжения трупа; останки умершего помещают в простую глиняную урну. У костра не приносят жертвоприношений; нет ни благовоний, ни возлияний, ни даров, ни боя гладиаторов.

Нет ничего более скромного, чем похороны бедняка. У дверей дома не стоит кипарис; едва пройдет три дня, как уже торопятся взвалить тело на маленькие узкие носилки, представлявшие собой нечто вроде сундука. На бедняка набрасывают жалкую тогу, истершуюся от частого употребления в подобных случаях. Четыре раба стараются поскорей вывалить свою ношу в поле за Эсквилинскими воротами, где устроено множество маленьких склепов со сводами. Их называют «маленькими колодцами», без сомнения, из-за круглой отдушины, сделанной в своде и закрывающейся плитой. Каждый вечер одна из этих ям открывается для всех покойников, которых принесут в этот день. Vespillones бросают их туда как попало, большей частью даже без савана. Этих кладбищенских служителей называют «грабителями трупов», потому что они часто крадут саваны и вырывают у покойника triens, положенный в рот для уплаты за переезд на тот свет. Когда склеп наполнится, закрывающую его плиту припечатывают и снимают ее только через год, когда трупы уже высохнут. Когда смертность очень велика, бедняков сжигают целыми кучами.

Похороны умершего в очень юном возрасте лишены всякой торжественности, каково бы ни было общественное положение покойника. Похороны человека молодого, по мнению римлян, оскверняли весь дом; их называли «несчастными» и устраивали ночью, чтобы скрыть от глаз посторонних. Впрочем, отец непременно должен на них присутствовать. Закон запрещает носить траур по детям моложе трех лет; если ребенок старше, траур продолжается столько месяцев, сколько покойнику было лет, до 10 лет включительно. Вообще траур представлял собой исключительно нравственную обязанность; обычай заставляет носить траур только женщин, но не мужчин. Во всяком случае, он не должен продолжаться более года.

(Dezobry, Rome au siecle d'Auguste, lettre LX, chez Delagrave).

[Redkout]

Культ мертвых

Spoiler (expand)

Погребальные обряды ясно показывают, что, опуская покойника в гробницу, древние римляне верили, что кладут туда нечто живое. Вергилий заканчивает рассказ о погребении Полидора следующими словами: «Мы заключаем душу в могилу». Это же самое выражение встречается и у Овидия, и у Плиния Младшего. Это, конечно, не значит, что оно соответствовало представлениям этих писателей о


221



душе; но дело в том, что оно с незапамятных времен увековечилось в языке, свидетельствуя о древнейших народных верованиях.

Существовал обычай в конце похорон звать душу умершего именем, которое он носил при жизни. Ей желали счастливой жизни под землей. Трижды говорили ей «будь здорова» и прибавляли «пусть земля будет тебе легка!» Так велика была вера в то, что погребенный продолжает жить под землей и сохраняет способность чувствовать счастье и страдание. На могиле писали, что здесь «покоится» такой-то человек; выражение, которое пережило соответствующие ему верования и, переходя из века в век, дожило до нашего времени. Еще мы употребляем его, хотя никто теперь не думает, будто в могиле покоится бессмертное существо. Но в древности так твердо верили, что там живет человек, что никогда не забывали похоронить вместе с ним и те предметы, которые, по их мнению, были ему нужны: одежду, сосуды, оружие. На могиле разливали вино, чтобы утолить его жажду, ставили пищу, чтобы насытить его. Убивали лошадей и рабов, думая, что эти существа, заключенные вместе с покойником, будут служить ему в могиле так же, как они это делали при его жизни...

Чтобы душа прочно утвердилась в этом подземном жилище, которое приспособлено было для ее второй жизни, нужно было, чтобы тело, с которым она оставалась связанной, было покрыто землей... При этом недостаточно было зарыть труп в землю; необходимо еще соблюсти установленные обычаем обряды и произнести определенные формулы. У Плавта мы находим историю одного выходца с того света: это душа, которая вынуждена блуждать, потому что тело ее положено было в землю без соблюдения обрядов. Историки рассказывают, что когда хоронили тело Калигулы, погребальная церемония осталась неоконченной, и вследствие этого душа его стала блуждать и являться живым до тех пор, пока не решились вынуть труп из земли и снова похоронить его по всем правилам...

Существо, жившее под землей, не настолько было свободно от человеческого естества, чтобы не чувствовать потребности в пище. Ввиду этого в известные дни ежегодно приносилась пища в каждую могилу.

Овидий и Вергилий дают нам описание этой церемонии, сохранившейся в неприкосновенном виде до их времени, хотя верования успели в значительной степени измениться. Они рассказывают, что могила окружалась большими гирляндами из травы и цветов, что На нее ставили пироги, фрукты, соль и лили молоко, вино, а иногда даже кровь жертвы.

Было бы ошибочно думать, что эта печальная трапеза представляла собой просто поминки. Пища, которую приносили родные, действительно предназначалась для покойника, исключительно для него. Это подтверждается тем, что молоко и вино лились на самую


222



могилу, что в ней рыли отверстие, чтобы твердая пища дошла до покойника, что если приносилась жертва, то все мясо сжигалось, чтобы никто из живых не мог съесть его, что при этом произносились известные формулы, приглашающие покойника есть и пить, что, если при этой трапезе присутствовала вся семья, никто из ее членов не прикасался к кушаньям; наконец, уходя, непременно оставляли немного молока и несколько пирогов в сосудах. Считалось страшным грехом, если кто-нибудь из живых прикоснется к этим припасам, предназначенным для удовлетворения потребностей покойника.

Покойники считались священными существами. Древние наделяли их самыми почтительными эпитетами, которые только могли найти: называли их добрыми, счастливыми, блаженными. Они относились к покойникам со всем почтением, какое только может чувствовать человек к божеству, которое он любит или которого боится. По их мнению, всякий покойник был богом. И это обоготворение не было привилегией великих людей: между умершими не делали различия. Цицерон говорит: «Наши предки хотели, чтобы люди, покинувшие эту жизнь, считались в числе богов». Римляне называли покойников: боги маны [1]. «Воздайте должное богам манам, — продолжает Цицерон, — это люди, которые покинули жизнь; считайте их за божественные существа». Могилы были храмами этих божеств, поэтому на них и была священная надпись: Dis Manibus. Здесь обитал погребенный бог. Перед могилами стояли алтари для жертвоприношений, как и перед храмами богов.

Как только покойникам переставали приносить пищу, они тотчас же выходили из своих могил: и люди слышали в ночной тиши вопли этих блуждающих теней. Они упрекали живущих за небрежность и старались наказать их; они посылали болезни и поражали почву бесплодием. Они не оставляли живых в покое до тех пор, пока те снова не начинали приносить на могилы пищу. Жертвы, принесение пищи и возлияния заставляли тени вернуться в могилу, восстановляли их покой и божественное свойство. Тогда человек был в мире с ними.

С другой стороны, покойник, которому воздавали поклонение, являлся божеством-покровителем. Он любил тех, кто приносил ему пищу. Чтобы помогать им, он продолжал принимать участие в человеческих делах и часто играл в них заметную роль. Хотя он был и мертв, но умел делаться сильным и деятельным. К нему обращались с мольбами, просили его поддержки и милости.

(Fustel de Coulanges, La Cite antique, Livre 1, ch I et II, chez Hachette).


__________

[1] Они назывались также ларами или гениями.

Гробницы на Латинской дороге

Spoiler (expand)

Две из этих гробниц весьма любопытны; они относятся ко II веку нашей эры.

Вход в правую гробницу устроен через прямоугольный атриум, крыша которого поддерживается четырьмя колоннами, стоящими по четырем углам. Направо и налево от атриума идут две лестницы, шириной в метр, которые были когда-то обложены мраморными плитами. У подножия лестницы с одной стороны находится дверь в подземелье, последнее жилище покойника, с другой — вестибюль, в котором его помещали предварительно и где происходили последние погребальные церемонии. Стены вестибюля голые и всегда были такими. Украшения приберегли для усыпальницы. Эта последняя представляет собой прямоугольное помещение со сводами. От мраморной облицовки, покрывавшей когда-то все четыре стены, едва сохранилось несколько кусков ближе к поверхности земли, но штукатурка свода осталась нетронутой. В тимпанах — фигуры женщин и гениев, окруженные орнаментом из переплетенных между собой ветвей с листьями. Они изображают граций, которые пляшут с гирляндами из листьев в руках, а внизу вакханка, сидящая на коньке. Исполнены эти фигуры очаровательно. Свод разделяется на пятьдесят украшенных рельефами кессонов то четырехугольных, то круглых. Здесь мы видим во всем их изящном разнообразии те декоративные фантазии, которые с такой легкостью создавались творческим гением древних художников: танцовщиц, гистрионов, гениев, морских коньков, вакханок. Любопытную особенность этих


224



гробниц составляет расположенный в верхнем этаже атриум, который служил, очевидно, местом поминальных трапез. Здесь собирались в особо назначенные для этого дни у могилы покойника, память которого чествовали, и устраивали или здесь, или в отдельной зале особого рода мистическое пиршество. Во многих гробницах найдены были такие пиршественные залы и колодцы для участников пира.

От правой могилы на поверхности земли ничего не осталось кроме мозаики. Верхняя часть здания не существует, но по мозаике можно восстановить точный план атриума и смежной с ним столовой; узкая лестница вела в подземные помещения. Вестибюль утратил свой первоначальный характер и обратился в III веке в добавочный склеп. Также, как и в правой гробнице, в углу виднеется отверстие колодца. В одной надписи упомянуты имена владельцев этой гробницы. Это Pancratii — семья, очень влиятельная во II веке империи. Первоначальный склеп заключал в себе саркофаг из дикого камня, в котором покоилось два трупа, отделенных друг от друга тонкой перегородкой. Драгоценные камни, сосуды, дары, которые благочестивые люди древности с такой щедростью приносили на могилу близких, — все это исчезло. Свод склепа четырехугольный и разделен на четыре части, покрытые живописью, которая поражает свежестью красок. На ярком фоне выступают переплетенные ветви с листьями, пальмочками, плоды, сосуды, щиты изящного и тонкого рисунка, гармоничных и нежных оттенков. Эти разноцветные украшения оттеняются рельефами из гипса ослепительной белизны, изображающими богов и героев — Вакха, Минерву, Улисса, Ахилла, Филоктета, а также сцены из троянской войны.

Склоны свода украшены изображениями совсем иного рода. Тут мы видим пейзажи, фантастические улицы, беседки, суда, деревья и даже львов.

(Beule, Revue des cours litteraires, IV, p. 25).

Эпитафии на лионских гробницах

Spoiler (expand)

В одной из могил лежит «добродетельная жена, скончавшаяся раньше времени, назначенного судьбой, убитая рукой жестокого мужа». Другая была похищена несправедливым роком на глазах у любящего супруга и детей; третья стала жертвой внезапной смерти. Одна из надписей излагает трогательные подробности пожара: Секундий Октав сначала избежал было опасности, но потом он все-таки пал жертвой пламени, с которым вздумал бороться. Он погиб, раздавленный упавшей стеной, и его товарищи были более огорчены его несчастной кончиной, чем потерей своего имущества.


225



В надгробных надписях часто встречается обращение покойного к состраданию путника, слова, имеющие значение счастливого предзнаменования, которое радует останки мертвеца. «Живи счастливо и весело, путник, который прочтет эти строки». — «Счастливого пути! Счастливого возвращения! Всякого благополучия добрым людям!»

В гробнице Клавдии Виктории — девочки 10-ти лет — находились ее игрушки: резная кукла из слоновой кости, булавки, иголки, а также гипсовый слепок с ее лица. Прежде чем расстаться с ней навеки, мать захотела сохранить по крайней мере верное изображение черт лица своего ребенка; воспользовавшись этим слепком, она потом Предала его земле.

В другом месте мы читаем эпитафию мальчику, которому было в момент смерти 11 лет 6 месяцев и 26 дней, и которого звали Кв. Акцептий Венуст. Он учился и подавал самые лучшие надежды. «Чудное дитя, которого несправедливая судьба не дала, а только показала и преждевременно похитила! Оно было дорого всем своей детской прелестью, а также сыновней нежностью. В течение короткой своей жизни он подавал надежды на славное будущее и оставил своих родителей в вечной скорби».

Совместные занятия уже тогда создавали прочные связи между людьми. Один тревир [1] умер в Лионе вдали от своей родины; но у него нашлись два школьных товарища, которые позаботились о его погребении и поставили на его могиле памятник в знак братской любви и прочной дружбы, которая связывала их с покойным товарищем.

Трогательные слова прощания, с которыми обращаются друг к другу супруги, нередко дышат живой и нежной любовью.

Вот, напр., муж, который завидует счастью жены, умершей первой. А вот старик, овдовевший после тридцатитрехлетнего супружества, который жалуется, что смерть жены разбила его сердце. «О если бы небу угодно было, — говорит он, — чтобы рок, унесший тебя, постиг нас обоих!» И прибавляет затем слова, которые впоследствии Людовик XIV произнес по поводу кончины своей жены: «Смертью своей она огорчила меня впервые».

Бедный ветеран прибегает к несколько запутанной фразеологии для выражения своей щемящей тоски: «Я оплакиваю, — говорит он, — очень любимую, очень чистую супругу, которая тщательно берегла счастье своего мужа, которая никогда каким бы то ни было способом не нанесла ему ни малейшего бесчестия и не причинила никакого огорчения, которая за 18 лет брачной жизни ни разу не подала мужу повода к неудовольствию или печали. Он лишился ее в три


__________

[1] Тревиры — белгское племя, жившее на левом берегу Рейна, в нижнем его течении. — Ред.


226



дня вследствие внезапной смерти, в то время когда он находился в путешествии».

Другой супруг рассказывает о своей жене, что «ее добродетели, ее чистота, энергия и внимание к мужу неизмеримы».

Один муж говорит о своей молодой жене, умершей 25 лет от роду, что «слишком большое благочестие заставило ее сделаться нечестивой». Какой нечестивый поступок совершила она? Быть может, разбитое сердце матери не выдержало потери ребенка?

Верность памяти первого мужа была, по-видимому, не совсем обычным делом, так как Эмилия Валерия заслужила особые похвалы за то, что тридцати шести лет не вышла вторично замуж из любви к своим детям.

Юлия Фригида, по всей видимости молодая женщина, вышедшая замуж за старика, рассыпается в похвалах «великодушному благодетелю, который обременял себя заботами об ее пропитании, любил ее с нежностью отца и являлся для нее покровителем, полным благосклонности»; ее дочь, Юлия Луция, в отчаянии, что не могла закрыть своими маленькими ручками потухших глаз своего отца.

Юлия Филематион заслужила от своих вольноотпущенников следующую изящную похвалу: «Ее характер, ее красота, все ее счастливые дары были слаще меда».

Клавдий Агафирс, «человек почтенный, без малейшего пятна прожил 70 лет 5 месяцев и 10 дней».

Одна бедная женщина, почти без всяких средств, постаралась тем не менее воздвигнуть памятник своему мужу; она его соорудила, по ее словам, «по мере своих скудных средств».

Маспеция Сильвана, давая волю своей скорби, сделала на могиле Валерия Мессора, своего супруга, надпись, безграмотность которой еще более увеличивает прелесть наивного выражения ее чувств.

Какая-то женщина, по-видимому не особенно ревнивая, дает из глубины своей могилы следующий совет мужу: «Друг мой, прогони печаль, развлекись и приди ко мне».

Один болтун сообщает, что он «стекольщик по ремеслу, умер 75 лет, прожил 59 лет со своей женой, имеет трех сыновей и одну дочь, что все его дети подарили ему внуков и что он их оставляет после себя».

Какой-то суеверный человек рассказывает о значении, которое имел в его жизни день, посвященный Марсу: «родившись во вторник, он поступил в войско во вторник, во вторник же получил отставку и, наконец, умер во вторник».

Флор — очевидно, веселый малый, у которого мысль о смерти вовсе не вызывает меланхолии. «Украсьте цветами, — говорит он, — эту могилу, которую я еще при жизни сделал для своей дорогой супруги и для себя; радостно покройте цветами Флора, который воздвиг эту гробницу».


227



Это веселый эпикуреец. Были среди лионских жителей и поэты, могилы которых украшены стихотворными надписями, а также и философы. Таким философом был, вероятно, тот, который следующим образом сообщает о смерти своего друга: «Он возвратил природе душу, которую та дала ему, а тело свое его первоначальному состоянию».

Один благоразумный и осторожный человек заявляет, что он, боясь какой-нибудь ошибки со стороны своих наследников, еще при жизни соорудил себе могилу, «чтобы иметь ее».

Какой-то чужестранец из Филиппополя обнаруживает литературные претензии: для своей эпитафии он выбрал отрывок из Вергилия; но, подставляя одно слово вместо другого, нарушил размер.

(Bazin, Vienne et Lyon gallo-romains, pp. 273 et suiv, chez Hachette).

Columbaria

Spoiler (expand)

Columbaria назывались здания, предназначенные для погребения; в стенах их сверху до низу были устроены ниши рядами в несколько этажей; в нишах помещались урны с останками мертвых.

Этот способ погребения, по-видимому, был принят большими семьями, у которых было слишком много вольноотпущенников и рабов, чтобы можно было помещать их останки в той же гробнице, где хоронились члены семьи; именно так поступали менее многолюдные семьи, если только относительно кого-нибудь из рабов или вольноотпущенников не существовало особой оговорки насчет исключения из родовой гробницы. Впоследствии такого рода сооружения устраивались спекуляторами, которые продавали места людям слишком бедным, чтобы иметь особую гробницу и содержать ее; с другой стороны, и сами бедняки объединялись в товарищества, чтобы в складчину устроить себе columbarium.

Римские колумбарии, расположенные вокруг городских стен, а также вдоль идущих из Рима дорог, представляли собой обширные четырехугольные помещения, наполовину подземные; стены их были заняты четырехугольными или закругленными сверху нишами, которые шли рядами на одинаковом расстоянии друг от друга. В каждой нише помещалось обыкновенно две урны, иногда одна, а иногда три или даже четыре. Урны эти были замурованы, так что их нельзя было перемещать. Они чаще всего были глиняные; но встречаются также урны из мрамора, алебастра, стекла и других материалов. Форма и украшения некоторых из них не лишены изящества. Надписи, выгравированные на мраморных или бронзовых плитах, прибитых к стене, указывают имя, возраст и звание покойника, иногда также и имена тех, кто позаботился о их погребении. Залы колумбариев слабо освещались отверстиями в своде. Узкая дверь служила входом, откуда приходилось спускаться по лестнице.


228



Самый обширный из известных колумбариев — это тот, который был устроен на Аппиевой дороге для вольноотпущенников и рабов Ливии, жены Августа: он мог вместить останки по крайней мере 3000 человек. Можно думать, что им пользовались вплоть до времен Клавдия. Он был заново открыт в 1726 году. После этого развалины его были заброшены, так что в настоящее время от них почти ничего не осталось. Этот колумбарий представлял собой двухэтажное здание в виде параллелограмма, имеющего 10,65 м длины и 6,25 м ширины.

Другое сооружение в этом роде, предназначенное для людей всякого звания, покупавших себе в нем место, было гораздо изящнее. Можно думать, что каждый украшал купленное им место сообразно своему вкусу и средствам, устраивая над ним маленькое зданьице с фронтонами, колоннами и фризами, которые были покрыты живописью, иногда превосходной работы. Этот колумбарий представляет собою интересный образчик искусства эпохи Августа.

(Saglio, Dictionnaire des antiquites, I, pp. 1334 et suiv., chez Hachette).

Похоронные товарищества

Spoiler (expand)

Во времена империи часто устраивались общества, главной целью которых было предоставление своим членам приличного погребения. Каждое из них по обычаю ставило себя под покровительство того или другого божества.

Мы имеем устав одной из таких коллегий, состоявшей из почитателей Дианы и Антиноя в Ланувии. Устав относится к 136 году.

Это общество состояло, по-видимому, из вольноотпущенников и бедных людей; среди его членов были также рабы, и можно думать, в значительном числе; закон разрешал им участвовать в такого рода обществах с согласия господина.

Каждый, вступая в коллегию, вносил 100 сестерций и кроме того бутылку доброго вина. Затем он делал ежемесячные взносы в размере 5 ассов.

Эти деньги служили для покрытия обыкновенных расходов и издержек на погребение. Коллегия Дианы не имела собственного здания для погребения своих членов: все эти рабы и вольноотпущенники были слишком жалкими бедняками, чтобы собрать сумму, необходимую для сооружения колумбария. Они поступали проще. Когда умирал кто-нибудь из членов, общество выплачивало его наследнику известную сумму на покупку могилы. Эта сумма,


230



называемая funeraticium, колебалась в зависимости от средств коллегии; в данном случае размеры ее доходили лишь до 300 сестерций; и из нее еще вычиталось 50 сестерций, которые распределялись у погребального костра между присутствующими сочленами, почтившими покойника участием в его похоронах.

Все случайности были тщательно предусмотрены. Если покойник не оставлял наследника, то сама коллегия брала на себя заботы о его погребении. Если покойный был рабом, и его господин отказывался выдать тело товариществу, ему устраивали фиктивные похороны и сооружали, без сомнения, кенотаф [1]. Если он умер вне Ланувия, но не дальше 20 миль (30 километров) от него, и коллегия была своевременно извещена, то три члена ее тотчас же отправлялись проводить останки покойного и уплатить похоронные издержки. По возвращении они давали отчет товариществу и, если оказывались виновными в недобросовестности, то платили штраф в четыре раза превышавший растраченную сумму. Если же отчет признавался правильным, то каждому выдавалось по 20 сестерций в возмещение путевых издержек. Если член коллегии умирал на расстоянии большем, чем 20 миль, тот, кто его похоронил, мог прислать счет расходов, удостоверенный семью свидетелями, и тотчас же получал funeraticium, на который имел право покойник.

Самое важное для всякого общества — это продолжительность его существования, так как нередко случалось, что рвение, одушевлявшее членов вначале, с течением времени значительно остывало. Учредители данной коллегии имели в виду эту опасность. «Пусть наше предприятие, — говорят они, — будет благоприятно для императора и его семьи, для нас и для всех наших и для коллегии, которую мы учреждаем! Пусть мы будем иметь возможность проявить спасительную энергию в сборе средств, необходимых для приличного погребения наших покойников! Чтобы достигнуть всего этого, нужно действовать согласно и платить аккуратно, чтобы наше общество могло жить долго». Дальше они постановляют, что если кто-нибудь из членов не будет платить своего взноса в течение нескольких месяцев, то общество не выдаст ничего после его смерти.

(Willmanns, Exempla inscriptionum latinarum, 319; Boissier, La Religion romaine, II, pp. 274—277; 2-е edit.).


__________

[1] Cenotaphium — пустая гробница, которую сооружали в тех случаях, когда нельзя было найти тело умершего. Обычай этот обусловливался особым взглядом древних на погребение с соблюдением всех обрядов, как на нечто безусловно необходимое в интересах как загробной жизни покойника, так и благополучия оставшихся в живых родственников. — Ред.

Глава VIII. Общественная жизнь и развлечения

Светская жизнь в Риме

Spoiler (expand)

Каждый день с самого раннего утра к домам римских аристократов стекалась толпа людей, представлявших собой весьма странную и пеструю смесь. Клиенты, часто одетые в грязную тогу и с заплатами на башмаках, еще на заре толклись и шумели во дворе; иногда клиентов собиралось так много, что они запруживали улицу и мешали свободному проходу по ней. Вот подошли беглым шагом носильщики в красных плащах, похожие на воинов; это прибыл богач, дремавший за закрытыми занавесками своих носилок, под прикрытием целой свиты клиентов. Послышался хорошо всем знакомый клич ликтора, возвещавшего о приближении консула, и толпа тотчас же расступилась, чтобы дать место высокому сановнику в тоге, окаймленной пурпуром. Вот бедный греческий ученый, домогающийся места наставника в богатом доме; он, видимо, потратил на свой туалет последние гроши, стараясь угодить цветом и покроем своего платья той особе, милостивого расположения которой он пришел просить. В эпоху Марка Аврелия в такой толпе можно было видеть также греческого философа, с длинной бородой и в плаще из грубой шерстяной материи, пристававшего к какому-нибудь рабу, чтобы добиться приглашения на обед. Здесь был также и всадник, и даже сенатор, домогавшийся один консульства, другой — должности трибуна легиона; одним словом, тут собиралась целая стая людей, которых


232



привлекала надежда на какую-нибудь милость и которых Плутарх сравнивает с мухами на кухне. У двери стоял привратник, вооруженный тростниковой палочкой. Обыкновенно его милости приходилось покупать. Благоразумные люди, говорил Сенека, смотрели на него как на откупщика дорожной пошлины, тогда как другие были настолько безрассудны, что желали войти силой и глупо пытались вступить с ним врукопашную. Что касается мелкого люда, то таких грубо выпроваживали, запирая двери перед самым носом.

Атриум обыкновенно был настолько обширным, что мог вместить целую толпу; здесь стояли скамьи для ожидающих посетителей. Грандиозные размеры ц великолепие этих обширных внутренних дворов, высоких, блистающих разноцветным мрамором, целые ряды портретов предков, многочисленная челядь, нарядно одетая — все это вместе взятое производило сильное впечатление на посетителя и внушало ему некоторую робость. Здесь для того, чтобы быть принятым, было уж совершенно необходимо войти в сношения с рабами и вольноотпущенниками, имевшими влияние в доме. Nomenclator, должность которого состояла в вызывании принятых посетителей, составлял с этой целью длинные списки имен, хотя на эту должность обыкновенно назначали людей, одаренных прекрасной памятью. Приемы у высших сановников и временщиков очень походили на приемы при императорском дворе. Перед жилищем Сеяна,* напр., стоял такой же хвост, как и перед дворцом императора; здесь точно так же каждый боялся, что его заметят слишком поздно или совсем не заметят. Сенаторы оказывали всевозможные знаки почтения клиентам всемогущего префекта, чрезвычайно высоко ценили знакомство с его привратниками и вольноотпущенниками и, добиваясь их благосклонности, терпеливо выносили их грубость.

Утренние посещения были не просто актом вежливости. К этому часу приурочивались всевозможные торжественные случаи, как, напр., облачение в мужскую тогу, обручение, свадьба, вступление магистратов в должность. Относительно консулов достоверно известно, что эта церемония производилась ранним утром; весьма вероятно, что в это же время дня вступали в должность и преторы, и другие сановники. Наоборот, похороны откладывались до самого позднего часа дня.

Вследствие всего этого, терялась масса времени у всякого, кто имел более или менее обширные связи и знакомства. «Странно видеть, — говорит Плиний Младший (I, 9), — как в Риме проходит время. Если взять каждый день в отдельности, то он окажется наполненным разными делами, если же их собрать все вместе, то удивишься, до чего


__________

* Луций Элий Сеян (ок. 20 г до н. э. —31 г н. э.) префект претория (командир преторианских когорт, находившихся в Риме) при Тиберии, пользовался огромным влиянием на императора, казнен по обвинению в государственной измене.


233



они пусты. Спроси кого-нибудь, что ты делал сегодня? И он тебе ответит: я был у такого-то на облачении в мужскую тогу, или на обручении, или на свадьбе; я должен затем пойти к такому-то, чтобы присутствовать в качестве свидетеля при составлении духовного завещания; этот просил меня сопровождать его в суд, другой звал на совещание. Каждое из этих занятий в тот самый день, когда их делаешь, кажется необходимым; но в итоге, когда подумаешь, что они отняли у тебя все время, то они оказываются бесполезными; особенно ясно создаешь их ничтожество, когда покинешь Рим». Нельзя было также забывать дней рождения, посещения больных, визиты для выражения соболезнования. Приходилось появляться на тех или других судебных процессах, поддерживать известных кандидатов, поздравить избранного кандидата, участвовать в проводах должностного лица, отправляющегося в провинцию. А тут еще оказывается, что обещал какому-нибудь адвокату или учителю красноречия прийти послушать его речь или лекцию; принял приглашение поэта прийти на чтение его последнего произведения. По словам Ювенала, эти чтения, затягивавшиеся иногда изо дня в день на целые недели (обыкновенно они происходили весной или летом), были истинным бичом римской жизни, несчастьем, которое можно сравнить с крушением дома или пожаром. В подобных случаях заинтересованный человек рассчитывал, наверное, не только на своих друзей и клиентов, но даже и на своих знакомых. Желание, чтобы на праздниках в торжественные дни присутствовала масса народа, вызвало распространение обычая делать подарки всем присутствующим.

Среди такой массы развлечений трудно было жить для себя. Люди, чувствующие потребность углубляться в самого себя, искали убежища в тиши деревенского уединения. Но им все-таки не удавалось сбросить с себя цепи» тяжесть которых они так живо чувствовали: сочинения Сенеки, например, полны жалоб на неудобства и пустоту жизни в Риме. Столица была настоящим центром суетливого безделья, которое и процветало в ней больше, чем в каком-либо другом городе. Число людей, проводивших всю свою жизнь в обмене пустыми знаками вежливости, было чрезвычайно велико уже в начале эпохи империи. Они составляли особый класс, известный под именем арделионов. «В Риме существует, — говорит один современный Тиберию поэт, — целый народ арделионов, которые ничего не делают и всегда заняты, выбиваются из сил из-за пустяков, находятся в постоянном движении и никогда ничего не достигают, вечно суетятся и в результате только всем надоедают». Сенека сравнивает их с муравьями, которые без плана и цели пробегают по всему дереву от корней до вершины и от вершины до корней. Если, остановившись у двери такого человека, спросишь его, куда он идет, каковы его намерения, он тебе ответит: «Не знаю». Жалко смотреть на них, когда они бегут,


234



точно на пожар, толкают прохожих, несутся сломя голову по улицам и производят суматоху. И чего они бегут? Чтобы сделать визит, который никогда не будет им отдан, чтобы присоединиться к погребальному шествию совершенно незнакомого человека, присутствовать на разборе дела какого-нибудь рьяного сутяги или на обручении женщины, которая уже не раз выходила замуж. Когда, исходив верь город по пустякам, они наконец возвратятся домой, то клянутся, что не помнят, ни зачем они ходили, ни даже где они были; но вер это нисколько не мешает им на другой день продолжать то же самой. Встречаются даже старики, которые таскаются из улицы в улицу, запыхавшись, покрытые лотом, с лицом, мокрым от поцелуев всех своих знакомых, а им знаком весь город; люди за 60 лет с седыми волосами, которые полируют по целым дням мостовую, забегая ко всем знатным дамам пожелать доброго утра, присутствуя при вступлении в должность каждого трибуна и каждого консула, десятки раз поднимаясь по улице, ведущей во дворец; имена самых близких к государю придворных у них постоянно на языке. Пусть бы всем этим занимался молодой человек, восклицает Марциал [1], но нет ничего более противного, чем старый арделион!

Более века спустя Гален * так описывает день римлянина: «Ранним утром каждый делает визиты; потом многие идут на форум послушать судебные прения; еще большая толпа направляется полюбоваться бегом колесниц и пантомимами; многие проводят время в банях за игрой в кости, за пьянством или среди других удовольствий, пока не очутятся вечером на пиру, где развлекаются не музыкой и не серьезными удовольствиями, а предаются оргиям и разврату, засиживаясь часто до следующего дня».

Как ни велико число арделионов, однако большая часть всех этих визитеров, шныряющих по улицам в утренние часы, движима не просто неопределенной потребностью взвинчивать себя чем-нибудь или убить время, а жаждой выгоды и каким-нибудь интересом. В конце концов эта жажда и была главной причиной шумной суеты, наполняющей улицы и дворцы. Это была всеобщая погоня за тем, что считалось высшим и даже единственным благом, потому что оно доставляло положение, отличия, почести, влияние, — погоня за деньгами, верховным божеством, которому все поклонялись и служили.

(Friedlaender, Moeurs romaines d'Auguste aux Antonins, trad. Vogel, I, pp. 297—307, chez Rothschild).


__________

* Гален из Пергама (129—199 гг. н. э.), известный врач при дворе императора Коммода, оставил многочисленные сочинения по медицине.

[1] Марциал — остроумный и талантливый автор многочисленных эпиграмм; родился около 42 г. по Р. X. См. следующую статью. — Ред.

Несколько типов Марциала

Spoiler (expand)

Знаешь ли ты, отчего Селий так печален, отчего он опустил нос почти до земли, бьет себя в грудь и рвет свои волосы? Не друга и не брата оплакивает он. Оба его ребенка живы, и я желаю, чтобы они еще долго жили; его жена чувствует себя превосходно; дом его щадят воры и арендатор его не обанкротился. Отчего же он так печален? Оттого, что он обедает дома. Когда Селию угрожает опасность обедать за собственный счет, он на все готов, чтобы избежать этого. Он бежит на Марсово поле и восхваляет там быстроту твоих ног, Паулин. С Марсова поля отправляется на рынок, оттуда в бани Фауста, из бань Фауста в бани Фортуната, моется в тех и других, отчего его аппетит усиливается еще более. Нет никакой возможности уклониться от Селия, какие бы старания ты к этому ни прилагал. Играешь ли ты в мяч, он поднимет его и подаст тебе. Если ты в бане, и Селий увидит, что ты берешь простыню, чтобы вытереться, он начнет восторгаться белизной простыни, хотя бы она была грязнее детских пеленок. А если ты причесываешься, он будет уверять, что у тебя волосы Ахилла. Он поднесет тебе вино, которым ты омываешь свое тело и которое служит тебе рвотным перед обедом; он станет собирать капли пота, падающие с твоего лба; он будет кричать, топать ногами, приходить в восторг до тех пор, пока, утомленный его надоедливостью, ты не скажешь ему: приходи.

— Ростовщик Секст, (мой старый приятель, как вы знаете) так боится, чтоб я у него не попросил денег взаймы, что завидя меня, начинает разговаривать с самим собой настолько громко, чтобы я слышал: я должен 7000 сестерций Секунду, 4000 — Фебу, 11 000 — Филету, а у меня нет ни гроша в сундуке. О божественный гений моего друга! Очень жестоко, Секст, отказывать, когда просят; но это уже верх жестокости — отказывать раньше, чем тебя просят!

— Тонгиллиан купил себе дом за 200 тысяч сестерций; пожар (что в Риме не редкость) уничтожил этот дом. Друзья и клиенты потерпевшего открыли между собою подписку и собрали ему сумму в 10 раз большую, чем то, что стоил сгоревший дом. Не сам ли Тонгиллиан поджег его?

Галерея марциаловских типов весьма разнообразна. Вот хозяин, который угощает своих гостей плохим вином в стаканах, а сам пьет превосходное вино в чаше из непрозрачной мирры, чтобы нельзя было заметить разницы обоих вин. Вот некий Симмах — врач, являющийся к вам с целой толпой учеников; эти последние один за другим холодными руками щупают ваш пульс, отчего у вас делается лихорадка, которой раньше не было. А вот Левин, пробравшийся на всаднические места в театре и. притворившийся спящим, чтобы обмануть бдительность неумолимого Океана, очень сурового стража,


236



который тотчас же заметит и выведет вон всякого непрошенного гостя. Такой вид тщеславия был очень распространен в Риме зажиточные люди и даже рабы часто наряжались в платье всадников и пробирались на их места, чтобы сидеть среди аристократии Среди марциаловских типов мы видим Клита, празднующего день своего рождения восемь раз в год, чтобы получать побольше подарков от своих друзей; Мамурру, который бегает по рынкам, осматривает с видом покупателя лучших рабов, выставленных на продажу, носилки с черепаховой инкрустацией, столы из цитра и слоновой кости, он обнюхивает статуи, чтобы узнать, действительно ли они сделаны из коринфской меди и принадлежат резцу Поликлета; он выбирает и откладывает в сторону, как бы для того чтобы купить, хрустальные чаши, старинные амфоры, чеканные вазы работы Ментора; торгует драгоценные камни, жемчуг, яшму, и в конце концов, набегавшись до одиннадцатого часу (6 ч. вечера), покупает два самых простых кубка ценой в асс и за неимением рабов собственноручно уносит их домой. А вот Галлик — адвокат, который настойчиво упрашивает, чтоб с ним были откровенны и говорили правду о его ведении тяжб «Это доставит мне величайшее удовольствие», — заявляет он. — «Я ни в чем не могу отказать тебе, Галлик. Выслушай же одну вещь, которая справедливее самой правды: Галлик, ты не любишь, чтобы тебе говорили правду».

(Nisard, Poetes latms de la decadence, pp 392 et suiv, 5-e edit).

Неприятности, причиняемые клиентами

Spoiler (expand)

Какое глупое и несносное положение богатых людей! Есть у них, видите ли, обыкновение заводить себе как можно больше клиентов, даже не справляясь при этом, хорошие ли они люди, или дурные; в расчет принимается только богатство, а не верность патрону, у которого он состоит клиентом: будь он самый порядочный человек, его все-таки будут считать негодным, если у него ничего нет; и наоборот, если он несомненный мошенник, но со средствами, то непременно прослывет за славного малого. Эти господа, которые не признают ни правды, ни закона, причиняют тысячи огорчений патронам. Они отрекаются самым наглым образом от полученного, готовы каждую минуту завести тяжбу, нечисты на руку, вероломны, нажили все свое состояние либо ростовщичеством, либо обходом закона, мысль у них только тем и занята, чтобы затеять дрязги. Если их тащат на суд, то и патрон изволь туда же отправляться и обелять этих мошенников [1]. А ведь суд


__________

[1] Патрон обязан был защищать своего клиента перед судом.


237



происходит либо перед народом, либо у претора, либо у судьи. Меня, например, один такой субъект мучил сегодня в продолжение целого дня, и я даже не имел возможности повести дело так, как хотел бы; держал меня там, каналья, и не давал ни отдыху, ни сроку. Я защищал перед эдилами его многочисленные скверные проделки, прибегал к самым крючкотворным уловкам, говорил и то, что следовало, и то, чего вовсе не следовало, лишь бы только выгородить его. Никогда я не видел, чтобы человек был уличен с такой очевидностью, как он в данном случае. Все его проделки были доказаны тремя вполне достоверными свидетелями. Пусть погубят его все боги за то, что он испортил мне день, и будь я проклят за то, что вздумал сегодня отправиться на форум!

(Плав т, Близнецы, 571—598).

Неудача одного клиента

Spoiler (expand)

У Гросфа, очень выдающегося поэта, патроном был богач, которому Домициан поручил заведование житницами и надзор за гостиницами. Жирное местечко! Продовольствуя такой город, как Рим, есть где нагреть руки, и недаром, конечно, бдительность управляющего становится то более, то менее строгой. К несчастью, этот патрон не был щедрым. Гросф рассчитывал получить от него плащ в подарок на Сатурналии. Он ничем не пренебрег, чтобы добиться осуществления своей надежды. Прежде всего он восхвалил величественный вид своего патрона в тоге заведующего житницами; он изобразил выражение довольства и благополучия, которое придает управителю прекрасная тога, а также страх, наводимый этим видом на злоумышленников. Тут не могло быть никакого недоразумения: поэт в изношенном костюме, расхваливающий гардероб своего патрона, очевидно выпрашивает себе платье. К этой лести, которая ему ничего не стоила, Гросф присоединил свиток с тщательно переписанными последними своими стихотворениями, который он навернул на палку из слоновой кости и вложил в пурпуровый футляр с серебряными крышками на обоих концах.

Он отправился сегодня утром, с восходом солнца, поздравить своего патрона. Целый час простоял он в хвосте перед дверью в плаще, который красноречиво ходатайствовал за своего хозяина. Явился слуга правителя, отобрал все поздравления, а поздравление Гросфа с особенно благосклонной улыбкой, и вручил ему... что же? Свиток, изъеденный червями, покрытый 50-летней пылью вроде тех, которые служат оберткой для ливийских олив, египетского перца или византийских анчоусов. И в довершение всего этого свиток заключал в себе нелепые бредни Децима Брута, очень хорошего


238



римлянина, но весьма скверного писателя, — его сочинения о философии, красноречии и политике.* Что вы скажете об этом способе уклониться от подарка, заменив плащ негодной книгой?

(Nisard, Po'etes latins de la decadence, p. 293, 5-e edit chez Hachette).


__________

* Децим Юний Брут (84—43 гг. до н. э.), участник заговора против Цезаря, воевал с Антонием в Галлии.

Клиент на обеде у своего патрона

Spoiler (expand)

Как ни клянись, Требий, трудно поверить, что ты не стыдишься за свой образ жизни, что для тебя по-прежнему высшее благо питаться чужими объедками... Ведь нет ничего непритязательнее брюха. Но допустим даже, что тебе нечем наполнить желудок — проси тогда милостыню! Разве мало места на пристани, мало мостов; и не найдется разве рогожки, чтобы немного прикрыться? Или тебе уж так дорого унижение за знатным столом, и так силен голод? Дрожать от холода на улице и глодать грязный собачий огрызокв этом ведь меньше позора!

Помни прежде всего, что, получив приглашение к обеду, ты сполна получил плату за все свои услуги. Обедом тебе заплатили за всю твою дружбу: хозяин запишет его тебе в счет, и как ни редко тебя приглашают, все идет в счет. Месяца два о тебе забывали, но вот — на обеденном ложе свободна подушка: зачем же ей пустовать? «Требий, зайди отобедать со мной!» — говорит он тебе. И ты наверху блаженства: что же еще и желать?! И всю ночь не дают тебе спать грезы о завтрашнем пире...

Но вот и обед! Вино — такое, что и шерсть промывать им нельзя; от него гость скорчится, словно жрец Кибелы. Поднимается перебранка, которая скоро переходит в драку между вами и толпой вольноотпущенных; ты отбрасываешь бокал и вытираешь салфеткой свои кровавые раны. А хозяин тем .временем пьет вино времен пунической войны, но и рюмки такого вина не предложит он гостю, даже больному желудком. А завтра ему подадут другое — с албанских гор или из Сетия — не узнаешь точно откуда: от вековой плесени давно уж исчезла надпись на кувшине...

Сам Виррон пьет из большого янтарного кубка, и фиалы его украшены драгоценными камнями. А тебе и золотых не дадут, а то и поставят слугу — стеречь драгоценные камни на кубке и следить за твоими ногтями... Пей из кубка, носящего имя беневентского сапожника [1], из разбитого, давно уж нуждающегося в замазке.


__________

[1] Беневентский сапожник — Вахиний, доносчик времен Нерона. У него был очень длинный нос, и кубки с длинными носами назывались вахиниевыми. — Ред.


239



Когда хозяин разгорячится вином и чрезмерно насытится пищей — ему подают напиток, холоднее альпийского снега. А тебе — даже воду другую дают. Кубки твои наполняет какой-нибудь гетул,* или черный мавр своей костлявой рукою, — словом, такой виночерпий, с которым совсем неприятно встретиться ночью с глазу на глаз на холмистой Латинской дороге. А перед Вирроном — не раб, а цветок, стоящий больше, чем все богатства Тулла, Анка и прочих римских царей... Если ты захочешь пить, то зови своего Гимеда-гетула. Юноша, за которого заплачено много тысяч, не умеет служить беднякам: его неприступность равняется его красоте. Разве он подойдет? Разве услышит тебя, когда ты попросишь горячей или холодной воды? Ведь это ниже его достоинства — служить старику-клиенту. И таких надменных рабов немало в доме патрона.

Вот и еще такой же! С каким ворчанием подает он тебе заплесневелый кусок хлеба, не очистив его; и не пытайся отведать этот хлеб; не откусишь, только челюсть свернешь. А у хозяина — мягкий пшеничный хлеб, нежный и белый, как снег. Но смотри, не протягивай руку: почтенье к хозяйской корзине!..

Гляди, какого громадного краба несут хозяину: он еле умещается на блюде. Высоко подняв, несет его повар, и с каким презрением смотрит на гостей хвост этого рака из-за спаржи. А тебе, как на поминках, поставят маленькую тарелку с крохотным раком да половинку яйца. Сам он поливает свою рыбу венафрским маслом, а твоя капустная кочерыжка воняет лампадой...

У Виррона — краснобородка [1] с Корсики или из Сицилии: ведь наше обжорство не знает пределов, и в нашем море этой рыбы уже нет: всю повытаскивали сетями. Все припасы для кухни идут из провинций... Подают и мурену огромных размеров, пойманную в сицилийской пучине. Ведь когда буйный ветер стихает и, сидя в пещере, сушит свои мокрые крылья, отважные рыбаки в самой Харибде не боятся забрасывать свои сети. На вашу же долю — рыба змеиной породы — длинный угорь, или жирный пескарь, отъевшийся в тибрской клоаке...

Перед самим хозяином — дымится гусиная печень, курица величиной с гуся, кабан, достойный стрелы златокудрого Мелеагра [2]. А потом, — если дело весной, подают трюфели...

А ты между тем, чтобы не оставаться без дела, смотри, как изгибается кравчий, как он фехтует ножом, исполняя все правила своей строгой науки. Это ведь не все равно, каким жестом зайца


__________

* Гетулы — кочевники на северо-западе Африки.

[1] Очень ценная рыба. — Ред.

[2] Мелеагр — этолийский герой, один из аргонавтов, неустрашимый охотник. Ред.


240



разрезать, каким — курицу. Будь осторожен и не пытайся раскрыть рот, как равный: вытащат за ноги и выбросят за дверь.

Для себя и для прочих вирронов хозяин прикажет подать фрукты; ты же довольствуйся тем, что услышал их запах; эти фрукты зрели в царстве феаков, где не бывает зимы; можно подумать, что их украли в саду Гесперид. А тебе дадут гнилое яблоко: пожуешь и его...

Быть может, ты думаешь, что Виррон скуп и не любит лишних расходов? Совсем нет: он делает так, чтоб тебя огорчить. Нет ничего забавней, как смотреть на слезы обжоры. Все поэтому делается так, чтобы принудить тебя в слезах излить свое горе и скрипеть от злости зубами.

Тебе кажется, что ты свободный человек, гость патрона; он же считает, что ты давно уж пленен великолепием его кухни. И он прав. Никакой голод не заставил бы два раза переносить эти обиды патрона. Но вас прельщает надежда хорошо пообедать: «Сегодня, наверно, он даст нам остатки зайца, кусок кабаньего окорока, какую-нибудь мелкую птицу». И вот все вы сидите и ждете, почтительно, молча, с хлебом в руках. И он прав, относясь к тебе так. Если ты можешь сносить эти обиды, ты заслужил их.

(Ювенал, Сатира V).

[Redkout]

Собрания

Spoiler (expand)

Цицерон говорит, что в момент составления первого триумвирата * площадь народного собрания безмолвствовала, и честные люди осмеливались говорить только «в кружках и за столом». Тот же смысл имеют слова, вложенные Тацитом в уста Тиберия: «Я знаю, что жалобы раздаются за пирами и в кружках». Что подразумевалось под этим?

Нет надобности останавливаться долго на пирах. Известно, какое значение в жизни римлян всех званий и состояний имели эти сборища друзей, которые с течением времени стали весьма частыми. Семейные торжества, религиозные праздники, необходимость поговорить об общих делах, наконец, просто желание провести время, — все это служило поводом для устройства пиров, число которых в эпоху империи чрезвычайно умножилось. Выдающиеся люди искали на пиру удовольствия побеседовать на свободе с друзьями. Среди этих беспорядочных и бесконечных разговоров не забывали и о политике. Политические беседы после обеда, когда жар пира возбуждал присутствующих и развязывал им языки, не всегда были благоприятны для императорского правительства. На одном из таких пиров претор


__________

* Частное соглашение Цезаря, Помпея и Красса, направленное на установление контроля над Римской республикой (лето 60 г. до н. э.).


241



Антистий прочел оскорбительные для Нерона стихи, за которые был подвергнут изгнанию.

Гораздо труднее представить себе, что такое были «кружки». Чтобы составить ясное представление о них, нужно вспомнить о привычках древних. В этом прекрасном климате люди не привыкли сидеть у себя взаперти; наоборот, они очень охотно оставляли дома и проводили день под открытым небом. Жители Рима, если не были в театре или в цирке, прогуливались среди постоянных разнообразных зрелищ, которые представлялись взору любопытных всех стран в Вечном городе. Они слонялись по улицам, останавливались на перекрестках, садились, когда почувствуют усталость, на скамьи и экседры, которые стояли на площадях. Это были толпы праздных зевак, так называемые circuli, которые собирались, чтобы поглазеть на что-нибудь или поболтать вместе. Особенно толпился народ на Марсовом поле и на форуме вокруг шарлатанов, продающих свои лекарства, вожаков ученых или редких зверей, а также фокусников. Иногда какой-нибудь несчастный поэт, доведенный до отчаяния отсутствием читателей, пользовался такими случайными сборищами, чтобы продекламировать публике свои стихи. Часто толпа собиралась специально за тем, чтобы послушать разглагольствования одного из тех господ, которые считают себя весьма влиятельными людьми и думают, что знают все важные новости. Таких было много в Риме, и при наступлении важных событий, в дни тревоги и ожидания, когда каждый с нетерпением расспрашивал о том, что он боялся узнать, доверие к этим уличным ораторам чрезвычайно росло. С серьезной важностью постановлялись одобрение или порицание полководцам, составлялись планы военных действий, обсуждались подробности мирных договоров. Уличные политиканы в конце республики и в первые времена империи собирались у подножия трибуны для произнесения речей (rostrae), отчего и получили название subrostrani. Здесь был источник мрачных слухов, которые волновали Рим. Рассказывали, что парфяне наводнили Армению, что германцы переходят Рейн, и толпа, слушавшая эти зловещие новости, не всегда щадила императора и его приближенных, которые не приняли достаточно энергичных мер для защиты границ. В свою очередь и император установил надзор за этими беспокойными говорунами. В толпу посылались переодетые воины, которые доносили начальству обо всем услышанном.

Подобные разговоры под открытым небом, где шпионы могли нарочно заводить их, представляли собой таким образом некоторую опасность. Люди благоразумные предпочитали хранить молчание. Они давали волю языку лишь в кружке людей, среди которых они считали себя в безопасности. В Риме существовало тогда нечто подобное тому, что мы называем теперь «светом», т. е. собрание людей чаще всего чужих друг другу, различного происхождения и


242



состояния; у них не было каких-нибудь общих дел или интересов, требующих совместного обсуждения, и если они сходились, то только из-за удовольствия быть вместе. Характерной чертой наших светских собраний служит присутствие на них женщин; то же самое часто бывало и в Риме. Им не запрещалось бывать на пирах, и Корнелий Непот * говорит, что никто не удивлялся, когда римлянин, отправляясь в гости обедать, брал с собой и жену, что греки сочли бы неприличным. Итак, уже сами пиры представляли собой светские собрания; но есть основание утверждать, что кроме этого были еще собрания и другого рода. Весьма вероятно даже, что, начиная с I века, привычка жить вместе развила между людьми разных полов фамильярное отношение, чуждое древнему обществу. Вот изображение современного светского человека, сделанное Марциалом: «Светский щеголь — это человек, волосы которого разделены изящным пробором, который всегда пахнет духами, напевает сквозь зубы египетские и испанские песенки, умеет в такт двигать своими руками, на которых выщипаны все волосы; по целым дням увивается за дамами, всегда имеет, что рассказать им на ухо; знает все римские сплетни и может вам наизусть рассказать родословную лошади Гирпины».

Когда соберутся одни мужчины, они рассуждают и спорят; в присутствии же дам им приходится болтать. Сенека дает превосходное изображение этой светской болтовни, затрагивающей все и не исчерпывающей ничего, легко перескакивающей с предмета на предмет. За несколько часов разговоры этих умных людей должны были совершать длинные путешествия. При этом много говорили о самих себе и о других. Привычка жить в постоянном соприкосновении друг с другом развивает вкус к самонаблюдению, желание изучить страсти и характеры. В этом огромном городе, где каждый день происходила ожесточенная борьба из-за власти и богатства, у светских моралистов не могло быть недостатка в предметах изучения. Они рассказывали пикантные анекдоты об известных личностях и являлись вечером сообщить их своим друзьям. Разговаривали также и о литературе. Римский большой свет любил литературу и усердно предавался ей: каждый был, обыкновенно, оратором по обязанности и поэтом для развлечения. Тогда стала процветать особая салонная поэтическая литература, произведения которой до нас не дошли: они и не заслуживали продолжительного существования, но в свое время сделали свое дело, развлекая изящное римское общество. В них воспевались игра в кости и в шахматы, рыбная ловля и плаванье, танцы и музыка, искусство заказать хороший обед и хорошо принять гостей. Как ни приятно было слушать такие поэмы, удовольствие это в


__________

* Автор книги «О выдающихся полководцах», жил в 100—32 гг. до н. э., был другом Катулла, Цицерона, Аттика.


243



конце концов приедалось, и надо было найти новые способы развлечения и новые темы для оживления разговоров. Таким образом, когда исчерпывался интерес к литературе и к злословию, естественно принимались болтать о политике.

Само собою разумеется, что эти политические разговоры имели фрондирующий характер. В свете развивается наклонность к ироническому отношению: умение приятно высмеять своего ближнего считалось весьма ценным качеством, и, надо думать, это достоинство ценилось еще более, когда таким ближним оказывался сам император. Это была, без сомнения, опасная игра, и насмешки над таким высоким предметом могли обойтись очень дорого; но опасность не всегда заставляет отказаться от шутки, в особенности когда находишь ее остроумной и уверен, что она заслужит всеобщее одобрение. «Я не могу жалеть, говорил Сенека-отец, — об этих людях, которые скорее готовы потерять голову, чем потерять удачную остроту». Особенно любили передавать друг другу слухи, «которых нельзя без риска ни повторять, ни слушать». Рим был полон охотников до новостей. Они знали все: и то, что говорили в войсках, и то, что думали в провинциях; обо всем они давали самые точные сведения. Когда умирало какое-нибудь значительное лицо, они рассказывали мельчайшие подробности его жизни и, не задумываясь, называли того, кто держал кинжал или подсыпал яд. И никогда злые языки не работали так усердно, как с тех пор, когда людям запретили говорить. Правительство, стараясь схватить распространителей слухов, только увеличивало доверие к ним.

(Буассье Г. Оппозиция при цезарях. СПб., 1993.).

Публичные чтения

Spoiler (expand)

Публичные чтения, которые стал устраивать при Августе Азиний Поллион,* вошли в большую моду во второй половине первого века. Во времена Стация были особые преподаватели, так сказать, официально обучавшие этому искусству. Здесь на все существовали правила: напр., насчет манеры лектора держать себя, а также поведения аудитории; первому внушали побольше скромности, второй — побольше снисходительности. Теперь уже не говорили как во времена Горация, что «нечего бояться заметить в произведении друга незначительные ошибки под предлогом нежелания огорчать его из-за пустяков», теперь говорили наоборот: «Не оскорбляй человека и не делай себе из него врага из-за литературных мелочей, когда ты пришел дружески предоставить в его распоряжение свои уши. Будь у тебя


__________

* Азиний Поллион (76 г. до н. э.—4 г. н. э.), государственный деятель и писатель, в гражданских войнах поддержал Цезаря и Августа.


244



больше заслуг или меньше, или столько же, сколько у него, — в любом случае хвали, хвали неизменно, как низшего по положению, так и высшего и равного». Вот правила для аудитории. Что касается лектора, то ему предписывалось при входе в зал притвориться несколько смущенным, слегка покраснеть, чтобы расположить аудиторию в свою пользу, и поднимать робкие взоры к небу, чтобы намекнуть, откуда явилось у него вдохновение; это было невинное шарлатанство, происходившее скорее из скромности, чем из гордости, и основанное на большей уверенности в своей аудитории, чем в самом себе. После этих первых заигрываний с публикой лектор усаживается. В кратком импровизированном введении он говорил несколько слов о своем плане, вручал себя и свое произведение благосклонности собравшихся или же старался расположить их в свою пользу какими-нибудь иными средствами, в зависимости от разных посторонних обстоятельств. Например, если случайно в тот самый день, когда должно было произойти чтение, к лектору внезапно явились с просьбой выступить утром по какому-нибудь делу в суде, он мог умолять свою аудиторию подумать, что «он был бы в отчаянии, если бы приписали его равнодушию к литературе происшедшее в этот день несколько профанирующее смешение поэзии с делами, но его правило — отдавать предпочтение делам перед удовольствиями, интересам своих друзей перед своими собственными». И аудитория аплодировала.

Сделав эти извинения мягким и скромным тоном, лектор развертывал свою рукопись и читал, или все свое произведение или избранные отрывки, смотря по степени терпения и доброго расположения, которые он предполагал в своей аудитории. Богатый поэт собирал своих друзей в столовую и усаживал их на стульях перед обеденным ложем, очевидно, чтобы в случае надобности легко было перейти от стула к ложу. Приняв эту деликатную предосторожность, можно было надолго обеспечить себе внимание аудитории; и поэт, позаботившийся хорошенько усадить своих судей, мог больше не щадить их. Другие читали в обширной зале, собственной или наемной. Слушатели сидели на скамьях, но так как здесь выход был свободный, то многие вставали раньше окончания чтения, устав сидеть на твердых скамейках.

Существовали особые правила относительно произношения, жестов, выговора, правила, которые лектор должен был соблюдать, чтобы нравиться. Вообще рекомендовался преимущественно голос мягкий, ласкающий, а не порывистые вскрикивания; жесты умеренные и редкие, а не размахивание всей рукой. Остроты подчеркивались более живым и проникающим в душу тоном. Произношение имело такое большое влияние на успех чтения, что поэт с недостаточным дыханием или неприятным выговором заставлял читать свои стихи вольноотпущенника, специально обученного этому искусству. Сам он,


245



усевшись поближе к кафедре, устремив взор на своего заместителя, направлял его чтение рукой, глазами и, в случае надобности, даже давал ему тон шепотом, как это делает суфлер во время пения. Тот, кто сам читал свое произведение, должен был принимать предосторожности совсем другого рода. Ему приходилось не только напрягать слух, чтобы уловить все, что говорится в аудитории, но также исподтишка бросать вокруг себя взгляды, чтобы угадывать по выражению лиц, глаз, по жестам, по вдруг пронесшемуся шепоту или наступившему молчанию, каково было истинное чувство каждого, что было искренним мнением, а что просто вежливостью.

Приличие требовало, чтобы прочитав более или менее длинный отрывок, лектор заставлял просить себя продолжать, объявляя, что он намерен кончить чтение. «Я кончу, мои друзья, — говорил он, — если вы позволите. Продолжать — значило бы злоупотребить вашей дружбой», — прибавлял он, робко разворачивая внушительный остаток своей рукописи. «Продолжайте, продолжайте! — кричали ему, — мы предоставим в ваше распоряжение завтрашний и даже послезавтрашний день, если это нужно!» И все это было заранее условленной комедией; все это значилось в кодексе хороших манер, обязательных для лектора и его аудитории. Существовало несколько способов аплодировать: каждый выбирал себе тот способ, который более всего соответствовал его характеру и его усердию. Один кричал: «Хорошо, очень хорошо, восхитительно!» Другой хлопал в ладоши, рискуя набить себе мозоли, третий вскакивал с места и стучал ногами об пол; четвертый размахивал своей тогой и вообще выражал видимыми знаками свое волнение. Это были четыре самых употребительных способа выражать свой восторг. История, к сожалению, не отметила тех специальных приемов, которыми пользовались люди более преданные или более живого темперамента, желавшие, чтобы их заметил поэт-богач, или надеявшиеся получить на следующий день взамен то же самое, когда слушатель поменяется ролями с лектором...

С конца первого века публичные чтения стали приходить в упадок: присутствие на таком чтении перестало быть обязанностью друга и клиента, оно превратилось в тяжелую повинность; и каждый отлынивал от этой повинности, как умел, а если это ему не удавалось, исполнял ее кое-как.

Напрасно император вмешался в пользу чтений и чтецов: всемогущий император оказался бессильным заставить людей скучать. Эта повинность оказывалась слишком тяжелой, и все стремились убежать от нее. Ювенал уверяет, что никакая пустыня не может быть более несносной, чем Рим в сезон чтений. Траян удостаивал своим присутствием чтения Плиния Младшего и оказывал ему всевозможные знаки дружеского расположения. Когда Плиний слишком возвышал голос, Траян посылал к его кафедре вольноотпущенника, который дергал его за кончик тоги, чтобы напомнить ему, что он


246



человек и грудь у него нежная; и Плиний тотчас же понижал голос. Но все это ни к чему не вело: всемогущество императора не могло преодолеть общего отвращения, и именно Плиний первый начинает жаловаться на упадок чтений.

Молчание аудитории теперь уже не такое, какое бывало раньше. Тогда это молчание было глубокое, жадное, более лестное, чем крики восторга, более приятное для уха, чем взрыв аплодисментов, так как в последнем случае не отличишь тех, кто восторгается, от тех, кто громко зевает. Нет, теперь это молчание угрюмое и холодное; можно подумать, что собрались все глухонемые: ни жеста, ни движения губами, ни взгляда; даже более, за целый час чтения никто из них ни разу не поднимется хотя бы для того, чтоб расправить свои члены. Слушатели кажутся окаменелыми.

И все-таки эти скучающие люди по крайней мере вежливы. Что же сказать о тех, которые вместо того, чтобы примириться со своей участью, протестуют и во время овации производят невообразимый шум? Они так часто кричат лектору: «продолжайте!», что он вынужден прекратить чтение; они пользуются малейшим шумом, лаем собаки на улице, жужжанием мухи, доносящимися до их слуха ударами молотка какого-нибудь рабочего, треском стула, — всем этим они пользуются, чтобы разразиться хохотом и долго перешептываться между собой.

В эту эпоху было придумано множество способов оказывать услугу своим литературным друзьям с наименьшим беспокойством для себя. Некоторые посылали на чтения вместо себя своих вольноотпущенников, как на похороны они посылали свои носилки; но вольноотпущенник в отсутствие своего господина плохой слушатель: он является поздно и уходит рано, исполняет долг своего господина, некстати аплодируя, и стремится поскорее убежать в таверну, где он отводит душу вместе с другими вольноотпущенниками, отправленными с той же целью. Те, которые остаются, ничего не понимают, — другими словами, они слишком мало аплодируют или, что еще хуже, ведут себя шумно. Если это греки, то можно только пожалеть о поэте. Многие из этих вольноотпущенников превосходно владеют мимикой: в самых эффектных местах, когда поэт делает порывистый жест и голос его начинает мощно звучать, один из слушателей передразнивает его, открывая рот и жестикулируя, — и вот вся аудитория покатывается со смеху. Слуга, стоящий около кафедры, докладывает поэту, что смеются от удовольствия, и поэт продолжает.

Те, у кого нет вольноотпущенников, прибегают к более простому средству. В час чтения, они отправляются на ближайшую к месту чтения площадь и время от времени посылают раба узнать, как далеко продвинулся лектор. К концу чтения они медленно появляются один за другим, а в случае, если окажется, что раб плохо осведомился и поэт еще далек от конца, они снова пробираются к


247



выходу, одни тайком, стараясь пригнуться пониже, другие же с поднятой головой и громко стуча ногами.

Выдумка эта пошла в ход, и, как всегда бывает, ее усовершенствовали. Конечно, дышать чистым воздухом на площади не так скучно, как зевать на чтении, но все-таки скучно; к тому же на дворе может быть или слишком жарко или слишком холодно; благоразумные люди позаботились и об этом. Они стали устраиваться в закрытом помещении — в банях или в зале для игры в мяч. Отсюда они и посылали своего раба на разведку. Особенно было удобно, когда чтение происходило у Капитона. Почти рядом с его великолепным домом была зала для игры в мяч. В то время как преданные Капитону люди отправлялись на чтение, менее пылкие его друзья предавались игре. Вот они в первый раз отправляют раба. «Поэт уже вошел?» — «Нет еще». Начинают партию. Немного погодя раба при возвращении спрашивают: «Много ли успел прочитать лектор?» — «Он еще не взошел на кафедру; друзья осыпают его похвалами за произведение, которое он собирается читать». Игра продолжается. Проходит час. Раб снова отправляется и просовывает голову в полуоткрытую дверь. «Что он читает?» — «Мимиямб» [1]. — «Ладно!» Дело в том, что очень важно знать, какого рода вещь читается; если это мимиямб, то в распоряжении игроков еще по крайней мере два часа. Раб уходит в последний раз. «Что, он кончает?» — «Он очень быстро читал чрезвычайно оживленный диалог: дело пахнет развязкой. Слушатели, по-видимому, оживились, как будто собираются очистить залу. Скамьи потрескивают, по аудитории пронесся шум, который можно было бы выразить словом: наконец-то!» Тогда игроки оставляют свои мраморные ванны; рабы, не спеша, вытирают их, и вот они входят, наконец, в залу к самому окончанию чтения с видом людей, которые в отчаянии, что в пригласительной записке, по ошибке, указан один час вместо другого.

(Nizard, Poetes latins de la decadence, I, pp. 283—287 et 318—323; 5-e edit., chez Hachette).


__________

[1] Мимиямб — особого рода сатирическое произведение. Творцом этой своеобразной поэтической формы считают Геронда, поэта александрийского периода. — Ред.

Кабаки

Spoiler (expand)

Лавочки, в которых продают вареную пищу, назывались popinae. Здесь приготовляли пищу для простонародья, рабов и ремесленников. Тут можно было найти все кушанья, составлявшие их обычный обед: волчьи бобы, отваренный в воде горох — кушанье, которое в холодном


248



виде утоляет и голод, и жажду; cicer — другой вид гороха, который продается вареным или жареным; бобы в стручках или сырая капуста, а также другие овощи, приправленные уксусом; печеные орехи, polenta, ячменную кашу, свеклу, пресный вкус которой сдобрен соусом из вина и перца; вареную баранью голову, в особенности свиное мясо, сосиски, которые римляне очень любили, — и все это приготовленное с массой чеснока, лука и других острых приправ; ели эти кушанья с грубым ржаным или ячменным хлебом, известным под названием плебейского хлеба. В этих тавернах простонародье насыщалось за два асса. Кушанья здесь всегда были готовы и варились постоянно. Почти вся передняя часть лавочки была занята особого рода столом, сложенным из кирпичей, с четырьмя большими глиняными горшками, в которых находилась пища. Тут же была печь, в которой женщина приготовляла кушанье, а за печью три полки, уставленные разными сосудами, служившими мерой.

Эти скромные заведения, в которых постоянно стояла невыносимая жара и была непролазная грязь, служили местом сборища рабов, приходивших сюда развлечься, в то время как их господа обедали в гостях или же присутствовали на каком-нибудь публичном торжестве. Сидя на скамьях, они распивали вино, обыкновенно вареное критское вино, ели пирожки с сыром, играли в кости, передавали друг другу домашние сплетни и злословили про своих господ. Сириянка — хозяйка заведения или служанка — развлекала посетителей пляской; с греческой митрой на голове, она потрясала бедрами, поворачивалась своим туловищем на сто разных ладов, или же, аккомпанируя себе щелканьем длинных кастаньет, исполняла танец, в котором руки и ноги остаются почти неподвижными. Часто при звуках флейты вся компания принималась скакать, потрясая воздух соответствующими восклицаниями.

Popinae служили притоном для самых жалких подонков римского населения: здесь можно было найти воров, убийц, матросов, беглых рабов, палачей, гробовщиков и жрецов Кибелы, которые храпели, растянувшись около своих цимбалов. Хозяева этих заведений были под стать своим посетителям: большей частью они не имели даже платья и были почти совсем голые, иногда только в одних панталонах; менее бедные из них имели тунику.

Был и другой род таверн для людей несколько высшего разбора, хотя тоже из простонародья: это так называемые термополы. Здесь продавались горячие напитки, кипяченое вино, сладкое вино и мед. Обычными посетителями их были в особенности бродячие философы из греков, которые, завернувшись в свой pallium, с тщательно покрытой головой, останавливались, чтобы тайком переговорить друг с другом, ловили прохожих и засыпали их всякими изречениями. Если такому философу удастся получить или даже стащить что-нибудь,


249



он непременно зайдет в кабачок и, выпивши хорошенько, уходит полупьяный, причем для того, чтобы скрыть опьянение, старается придать себе меланхолический вид.

Таверны, называвшиеся vinariae, представляют собой лавки, в которых люди, не имевшие собственного погреба, покупали вино различного качества, обыкновенно разбавленное водой для увеличения барыша торговцев. Эти погребки посещались плебеями, которые часто проводили в них ночи.

(Desobry, Rome au siecle d'Auguste, Lettre XIV, cher Delagrave).

Развлечения в термах

Spoiler (expand)

Об открытии бань извещали колоколом, звон которого слышен был издали. Час открытия изменялся в зависимости от времени года и каприза императора. Плиний Младший говорит, что один из его приятелей купался зимой в девятом часу (3 часа пополудни), а летом в восьмом (2 часа). Адриан постановил, чтобы никто не являлся в термы раньше двух часов и позже захода солнца. Александр Север разрешил открывать их с восходом солнца и закрывать довольно поздно ночью. Но это повело к злоупотреблениям, так что император Тацит * вернулся к прежней системе. Впрочем, его указ был впоследствии отменен, как видно из относящихся к этому времени счетов, в которых упоминаются расходы на освещение.

Всякий богатый гражданин приводил с собой одного или нескольких рабов, которые несли белье и прислуживали ему в бане. Тот, у кого не было рабов, находил в самих термах прислугу, которой он мог пользоваться за известное вознаграждение. Прежде всего снимали с себя одежду в раздевальне (apodyterium); платье хранилось в особо для этого устроенных нишах. Благоразумные люди поручали его надзору кого-нибудь из прислуги, так как случаи воровства были нередки. Посетитель бань, смотря по желанию, принимал душ, холодную, теплую или горячую ванну, или же парился; можно было даже принять две ванны с некоторым перерывом. Римляне очень любили натирание и массаж. Растянувшись на особом ложе, купальщик отдавал себя в руки человека, который начинал давить ему все тело, чтобы размять его и расправить все суставы. Затем, вооружившись металлическим скребком (strigilis), он усердно тер кожу, чтобы счистить всю грязь; после этого пациента натирали мазью из свиного сала и бедой чемерицы, чтобы прошел зуд. Наконец, надушив его пахучими маслами и эссенциями, вытирали простынями из полотна или очень


__________

* Один из «солдатских» императоров III в. н. э., правил в 275 — 276 гг.


250



тонкой шерсти, после чего закутывали в ярко-красный халат и уносили домой в закрытых носилках. Так купались богатые. Бедняки довольствовались простым натиранием рукой или же терлись об стенку. Нельзя сказать, чтобы общественные бани были совсем даровые. Государство предоставляло бесплатно помещение, отопление и воду, за все остальное нужно было платить прислуге.

В термы являлись не только для того, чтобы выкупаться: сюда приходили также с целью повидать людей, убить время, поболтать и вообще развлечься. Не говоря уже о том, что собравшаяся в банях толпа в 3-4 тысячи человек сама по себе представляла любопытное зрелище, не говоря о возможности встретить здесь своих друзей и знакомых, узнать новости и быть в курсе городских слухов, — помимо всего этого в термах были всевозможные приспособления для разных физических упражнений, игры в мяч, борьбы; здесь даже были библиотеки и устраивались концерты. Сенека очень живописно изображает шум, доносящийся из публичной бани: «Представь себе всевозможные неприятные для уха звуки, которые только может произвести человеческая глотка. Когда силачи гимназии фехтуют и потрясают в воздухе своими руками, вооруженными свинцом, я слышу, как они охают, усталые или только притворяясь усталыми; каждый раз, когда они испускают долго удерживаемый вздох, раздается прерывистое и резко свистящее дыхание. Вот один из них, неловкий малый, неумело натирает какого-то несчастного: я слышу, как его тяжелая рука шлепает по плечам, что производит разные звуки, смотря по тому, как он повернет руку. Но вот является игрок в мяч и начинает считать удары, — тогда прощай мое спокойствие. Прибавь еще спорщика, мошенника, пойманного на месте преступления, певца, который воображает, что в бане голос его звучит особенно хорошо, затем еще тех, которые с шумом расплескивают воду, бросаясь в бассейн. Кроме этих людей, возгласы которых, за неимением других достоинств, по крайней мере хоть естественны, представь себе еще epilator'a, который, чтобы привлечь к себе внимание присутствующих, издает время от времени резкий визг, прекращая его только тогда, когда он выщипывает кому-нибудь волосы под подмышками и когда вместо него кричит его клиент. А еще разнообразные возгласы разносчиков, продающих пирожки, мясо, сласти, подержанные вещи, которые выкрикивают свои товары каждый на особый лад» (Письмо LVI).

Женщины, даже из высшего общества, также посещают общественные бани, но обыкновенно они купаются в особых залах. Впрочем, это правило не всегда соблюдалось. Ювенал и Марциал часто упоминают о неприличных сценах, происходивших вследствие смешения мужчин и женщин в одних и тех же банях. Чтобы прекратить эти безобразия, Траян построил около терм Тита особые бани для женщин. Адриан формально запретил смешение полов; но, очевидно,


251



это запрещение сохранило силу ненадолго, так как подобные запрещения после этого неоднократно повторялись, из чего видно, что их постоянно нарушали. Последнее из известных нам правительственных распоряжений на этот счет — это указ Гелиогабала, который разрешает женщинам входить в мужские бани везде и во всякий час.

(По Lanciani, Ancient Rome, p. 90 et suiv.; и Dezobry, Rome au siecte d'Auguste, Lettre XII, chez Delagrave).

Прогулка

Spoiler (expand)

В известные часы дня в садах и в особенности под портиками собиралось множество гуляющей публики; причем дамы являлись закутанными, так что открытым оставалось только лицо: длинная stola спускалась до пят, широкий плащ покрывал всю фигуру и даже часть головы, так как никогда они не появлялись в обществе с открытой головой; наконец, вуаль скрывала половину лица. Множество рабов обоего пола следовало за ними, окружая свою госпожу, чтобы защищать ее от толпы. Наоборот, куртизанки поражали бьющей в глаза роскошью своего туалета и старались привлечь внимание своим развязным поведением и вызывающими взглядами. Попадались и мужчины, которые обращали внимание своим изысканным нарядом и украшениями; это так называемые красавцы (bellus homo). Их можно было узнать прежде всего по множеству колец, украшавших их пальцы, — иногда их бывало по 5—6 штук на каждом пальце; затем — по белизне кожи, которую они терли с этой целью пемзой, по изящно причесанным и надушенным волосам, по подбородку, гладкому или покрытому пушистой бородкой, по длине туники и рукавов, по блеску и изяществу тоги, замечательной своей необыкновенной шириной.

Барр представлял собой образчик такого рода людей. Он говорил нежным и томным голосом, грассировал и делал вид, что не может произнести всех слогов. Чувствуя себя в обществе так же свободно, как у себя дома, он напевает беспрестанно скабрезные песенки, проникшие в Рим из Кадикса и Александрии. Все его движения плавны и размерены, так что кажется, будто бы он движется в такт под музыку. Его обувь всегда жмет ему ногу. Меняя по нескольку раз в день свою тогу с широкой каймой, он считал бы себя обесчещенным, если бы эта тога недостаточно блестела. Прежде чем выйти из дома, он старательно драпируется в нее, а когда приходит домой, то кладет тогу под пресс, чтобы сохранить ее искусно сделанные складки. На улице он тщательно избегает грубых толчков прохожих. Однажды кто-то имел неосторожность неловким толчком расстроить хитрое сооружение, которое представляла собой тога Барра; Барр завел тяжбу из-за этого. Этот человек, «сделанный ногтем», как тогда говорили, имел громад-


252



ный успех у женщин, и когда он появлялся под портиком Помпея, глаза всех обращались к нему.

Катавшиеся верхом, в экипаже или на носилках отправлялись обыкновенно за город на Аппиеву дорогу. Здесь светские люди показывали свои блестящие экипажи, запряженные сытыми мулами, хорошо подобранными по росту и масти, с богатыми пурпуровыми чепраками и золотой сбруей. Экипажи были покрыты драгоценными коврами, украшены слоновой костью, медью, часто даже чеканным серебром; это были или petorritum — четырехколесная повозка, запряженная парой лошадей, или cisium — которую везла тройка мулов, или couinus — экипаж, закрытый со всех сторон, или rheda — двухместный экипаж на 4 колесах, или очень высокая саrrиса, легкий essedum и т. п. Самые красивые экипажи были запряжены четверкой. Многие франты, садясь вместо возницы, правили сами, держа в руках длинные вожжи и бич. Впереди многих из них ехал отряд африканских всадников, которые разгоняли толпу; другие довольствовались скороходом или большой собакой, бежавшими впереди. Тех, которые прогуливались на носилках, несли на плечах 6 или 8 рабов высокого роста (calones). Все эти рабы, всадники и носильщики были одеты в великолепные poenulae из белой или красной шерсти.

На Аппиевой дороге нередко можно было встретить и дам. Здесь бывали куртизанки в полном блеске своей юности и красоты, полулежавшие в открытых носилках или ехавшие в обитых шелком экипажах, которыми они сами правили. В экипажах матрон было что-то величавое. Обычным экипажем их был двухколесный carpentum, которым только они одни имели право пользоваться; иногда матрона усаживалась в носилки, опираясь рукой на мягкую пуховую подушку. По бокам носилок неотлучно находилось две рабыни, одна с зонтиком, другая с веером из павлиньих перьев. Впереди шли четыре черных скорохода индийского или африканского происхождения. Сзади было два белых раба, всегда готовых, как только носилки остановятся, поставить справа и слева маленькие лесенки; таким образом матроне не приходилось утруждать себя указанием, с которой стороны она желает сойти.

Для многих римлян прогулка была не только отдыхом и приятным зрелищем, но и делом. В этом городе можно было быть кем-нибудь, только постоянно выдвигаясь вперед, открывая свой дом для всех, появляясь ежедневно на форуме, завязывая обширные связи и знакомства; и прогулка была важным, существенно необходимым актом в этой жизни, наполненной шумом, блеском и поисками. Человек, который не показывался бы повсюду, где бывало все общество, очень скоро был бы забыт; целая половина города не знала бы даже о его существовании, так как женщины не показывались на утренних приемах и на форуме, а между тем женщины имели громадное влияние. Таким обра-


253



зом для честолюбивого человека являлось просто необходимостью бывать постоянно в местах праздного времяпровождения, так как, прогуливаясь, он как бы выставлял и поддерживал свою кандидатуру в обществе. Место прогулки было нейтральной почвой, и здесь, встречаясь со всеми, можно было под видом простой вежливости подготовить серьезную кандидатуру, приучить всех к себе и себя ко всем.

(Dezobry, Rome au siecle d'Auguste, Lettre XVIII, chez Delagrave).

[Redkout]

Зрелища

Spoiler (expand)

Во времена республики устраивались ежегодно семь народных праздников, которые в эпоху Августа занимали в общей сложности 66 дней:

Игры Римские 16 дней (4—19 сентября).

» Плебейские 14 » (4—17 ноября).

» Цереры 8 » (12—19 апреля).

» Аполлона 8 » (6—13 июля).

» Кибелы 7 » (4—10 апреля).

» Флоры 6 » (28 апреля—3 мая).

» Триумфа Суллы 7 » (26 октября—1 ноября).

14 дней из этого числа предназначено было для игр на ипподроме, 2 для конского бега, 2 для народных обедов и 41 для сценических представлений. Все эти праздники, за исключением последнего, существовали еще в IV в. до Р. X.; но продолжительность их была сокращена.

Во времена империи число праздничных дней постоянно увеличивалось. В конце концов их был 175, из них 10 предназначались для боя гладиаторов, 64 для игр в цирке и 101 для театральных представлений. К этому следует еще прибавить чрезвычайные празднества, которые происходили по тому или другому исключительному случаю. Такие празднества продолжались иногда целые месяцы. Когда Тит освящал Колизей, был устроен стодневный народный праздник. После второй Дакийской войны (в 106 г.) Траян устроил праздник, затянувшийся на 123 дня. Все большие народные увеселения начинались с зарей и оканчивались большей частью лишь с заходом солнца. Они происходили в цирке, амфитеатре или на стадии.


254


1. Игры в цирке

Среди цирковых увеселений во все времена преобладал бег колесниц. Здесь бывали также бега лошадей с вольтижировкой. На арене выступали, кроме того, кулачные бойцы, скороходы и борцы. Во время республики молодые граждане устраивали здесь примерные сражения и военные парады. В императорскую эпоху представления такого рода давались отрядами пехоты и конницы. Не редко все сословие всадников дефилировало верхом по цирку. Дети сенаторов, покрытые блестящим вооружением, иногда производили конные упражнения, выстроившись по возрасту. В виде исключения бывали также бои гладиаторов и травля зверей.

В древние времена граждане не стыдились сами править колесницами, хотя иногда и поручали это рабам. Позднее ремесло возницы сделалось достоянием исключительно людей низкого сословия. Впрочем, оно было довольно прибыльным. В самом деле, победителям давали не только пальмовые ветви и венки; они получали также деньги и драгоценные материи. Ювенал упоминает об одном вознице, который зарабатывал столько же, сколько сотня адвокатов; а в IV в. раздавались жалобы, что целые имения попадали в руки этих господ. У Л. Вера [1], Коммода, Каракаллы и Гелиогабала была настоящая страсть к этому искусству и к тем, кто отличался в нем. Гелиогабал причислил к консульскому званию мать возницы Гиерокла, которая была рабыней. Зато эти люди и прославились своим пустым тщеславием и заносчивостью. Они не стесняясь совершали воровство и мошенничества, которые обыкновенно оставались безнаказанными.

Некоторые области Италии производили прекрасных скаковых лошадей, а именно Апулия, Калабрия и страна гирпинов [2]. В Сицилии паслись громадные табуны. Хвалили также лошадей из Африки, Мизии и Фессалии. В III и IV вв. самыми знаменитыми считались каппадокийские и испанские лошади. Любители знали имена лучших лошадей, их происхождение, возраст, стать и беговые качества. Можно наверное сказать, что скаковая лошадь Андремон пользовалась в Риме не меньшей известностью, чем поэт Марциал. Часто страсть к чистокровным лошадям превращалась в настоящую манию: рассказывают, будто бы Калигула хотел возвести племенного жеребца Инцитата в сан консула; накануне того дня, когда он должен был бежать, воины наблюдали за тем, чтобы во всей окрестности не


__________

[1] Л. Аврелий Вер — приемный сын Антонина Пия, соправитель Марка Аврелия — Ред.

[2] Гирпины жили в области, расположенной в Апеннинских горах на востоке от Кампании — Ред.


255



происходило ни малейшего шума, который мог бы смутить покой лошади. Эпиктет рассказывал, что некто, увидя, как его лошадь обогнали во время бега, завернулся в свой плащ и упал без чувств. Нерон установил пенсии для скаковых лошадей, которые вследствие преклонного возраста были удалены на покой.

Составлялись товарищества торговцев, и крупных владельцев рабов и табунов для доставки и снаряжения возниц и лошадей. Так как обыкновенно в беге участвовало четыре колесницы, то образовалось четыре общества, из которых каждое выставляло одну колесницу; эти партии Возница, стоящий на квадриге отличались по цвету платья своего возницы: отсюда названия Белых, Красных, Зеленых и Синих. Толпа зрителей и даже сами императоры делались приверженцами той или другой партии. Вителлий и Каракалла сочувствовали синим; Калигула, Нерон, Л. Вер, Коммод, Гелиогабал принадлежали, напротив, к зеленым. Марциал имел ясно выраженную симпатию тоже к зеленым; у Петрония мы видим, что рабы Тримальхиона высказываются в пользу этой партии и за нее держат пари. Свою партию поддерживали с невероятным ожесточением. Плиний Младший рассказывает, что во время погребения Феликса, возницы красных, один из его приверженцев бросился в костер в тот самый момент, когда на него возложили тело покойного. Соперничество партий среди публики способствовало необычайному оживлению игр в цирке.*

По мере приближения бегов город все более и более охватывался лихорадочным волнением. Повсюду происходили разговоры, споры, заключались пари. Дело доходило до того, что обращались к прорицателям, чтобы узнать, кто возьмет приз. Думали, что разные колдуны действительно имели влияние на бег лошадей; ввиду этого на лошадей вешали звонки, чтобы оградить их от всяких козней и чар. В день бегов уже на рассвете толпа начинала прибывать в цирк; многие по целым часам еще до зари простаивали перед входом. Однажды ночью шум, который производили собравшиеся, был так велик, что не давал Калигуле спать; император велел разогнать их палками: во время происшедшей по этому поводу свалки погибло множество народу, и среди них двадцать всадников.

Перед началом игр происходила религиозная церемония. Длинная процессия спускалась с Капитолия, пересекала форум и входила в цирк. Во главе ее шествовал магистр, которому предстояло председательствовать на играх. Если это был жрец или консул, он ста-


__________

* Еще больших масштабов это зрелище достигло в V—VI вв. н. э.


256



новился на высокую колесницу в одежде триумфатора; ему предшествовал отряд музыкантов, а вокруг него шли его дети и клиенты. Процессия двигалась при звуках флейт и труб; изображения богов несли на носилках или на тронах или же ставили на роскошные колесницы, которые везли мулы, лошади и слоны; их сопровождали коллегии жрецов. В процессии несли также изображения обоготворенных императоров и членов императорской фамилии. Толпа двигалась, рукоплескала, кричала, поручая себя благосклонности богов, которые проходили перед ней.

Вслед за этим начинались бега. В начале империи в день бывало 10—12 бегов. В 37 году, при исключительных обстоятельствах,* состоялось 20 бегов в первый день и 24 во второй. С тех пор это стало правилом, которое редко нарушалось. Колесницы были запряжены парой или четверкой, иногда тройкой; искусные возницы охотно правили шестью, семью и даже восемью лошадьми. Беговые колесницы были маленькие и очень легкие. Четверка запрягалась обыкновенно в ряд; возница стоял, одетый в короткую тунику без рукавов цвета той партии, к которой он принадлежал; головной убор, напоминающий каску, покрывал его лоб и щеки и должен был в случае падения смягчить силу удара. В руках он держал бич; вожжи были привязаны к поясу; с ним был нож, которым он мог их обрезать в случае опасности.

Заведующий играми подавал знак, бросая белый платок на арену. Тотчас раскрывались ворота сараев, откуда колесницы устремлялись на ипподром среди потрясающих криков зрителей и поднимая облака пыли, хотя арену и поливали перед этим. Возницы, наклонившись вперед, понукали своих лошадей криком. Надо было объехать круг семь раз, что составляло расстояние приблизительно в семь километров. Наибольшую трудность составлял поворот у обеих мет, поставленных на концах спины [1]. Здесь нередко происходили несчастные случаи. Колесницы сталкивались друг с другом или же разбивались о мету, задерживая те, которые ехали за ними, и мало-помалу арена покрывалась обломками и окровавленными телами.

Самое интересное зрелище представляли собой сами зрители. На их лицах живо изображалось страстное внимание, с которым они следили за всеми перипетиями борьбы. Они били в ладоши и вопили не своим голосом, вскакивали с места, размахивая платками и тогами, ободряли лошадей, энергично жестикулируя, посылали по адресу неумелых возниц ругательства, вступали друг с другом в спор или же предавались необузданному ликованию победителей.


__________

* Смерть императора Тиберия.

[1] Об устройстве цирка см девятую статью первой главы.


257



Так продолжалось до самого вечера за исключением четырех перерывов, из которых главный приходился на полдень.
2. Игры в амфитеатре

Бой гладиаторов появляется в Риме лишь пять веков спустя после основания города. До последних времен республики гладиаторы выступают лишь на богатых похоронах и ни разу еще не упоминаются в программах официальных праздников. В первый раз появляются они в 264 г. до Р. X., на похоронах Брута Перы, сыновья которого устроили на бычьем рынке бой трех пар гладиаторов. В 216 г. на похоронах М. Эмилия Лепида выступило уже 22 пары; в 200 г. в честь покойного М. Валерия Левина сражалось 25 пар; в 183 г. в честь П. Лициния — 60 пар. В 174 г. Т. Фламинин устроил своему отцу похороны, на которых 74 гладиатора бились в течение трех дней.

Мало-помалу гладиаторы стали появляться и на праздниках, устраиваемых государством. В 65 г. до Р. X., когда Цезарь был эдилом, он устроил бой гладиаторов, в котором участвовало 320 пар. Август постановил, чтобы преторы, устраивая игры, не выпускали более 60 пар; частные же лица в это время, угощая народ зрелищами, доходили до 100 пар. Во время праздников 106 г. при Траяне выпущено было в разные дни 10000 гладиаторов. Гордиан первый стал устраивать во время своего эдильства ежемесячные игры, в которых участвовало не меньше 150 и не больше 500 пар.

При республике на арене выступали только самниты, галлы и фракийцы. Во времена империи стали появляться в качестве гладиаторов также бриты, германцы, свевы, дакийцы, мавры, африканские негры и даже кочевые обитатели теперешней России. В текстах IV века упоминаются еще саксы. Все эти туземцы выходили в национальных костюмах и бились каждый по обычаям своей страны; таким образом публика получала более разнообразное зрелище.

Гладиаторами делались или осужденные преступники, или военнопленные, обращенные в рабство или, наконец, добровольцы. Обязательство биться в качестве гладиатора на играх в амфитеатре часто являлось прибавкой к главному наказанию осужденного; ему подвергались лишь подсудимые, не имеющие прав римского гражданства и принадлежащие к низшим классам. Иногда это являлось самостоятельным видом наказания, и виновный освобождался после 3—5 лет гладиаторства. Наказаниям подобного рода подвергались уличенные в вооруженном разбое, убийстве, поджоге, святотатстве, нарушении воинской дисциплины. После войны массу пленных делали гладиаторами: такова была, например, участь множества евреев после взятия Иерусалима Титом. Богатые римляне часто превращали


258



в гладиаторов своих рабов. Они выпускали их на арену, когда устраивали игры за свой счет, или же отдавали их внаем другим лицам. В разных местах Италии (например, в Капуе) и даже всего римского мира были особые школы (ludus), которые готовили людей для борьбы в амфитеатре. Наконец, бывали даже свободные люди, которые делали себе из гладиаторства ремесло: выгода заставляла их мириться с опасностями этого страшного ремесла.

Чтобы доставлять необходимое количество гладиаторов для игр, Домициан основал около Колизея на Целийском холме четыре императорские школы гладиаторов. При них был арсенал и кузница, а также целый персонал учителей фехтования, врачей, служащих и проч. Во главе этих школ стоял прокуратор из сословия всадников. Подобные же учреждения существовали в Капуе, Пренесте, Александрии и других местах. Это было общественное дело, которое старались как можно тщательнее организовать во всей империи. Императорских гладиаторов было очень много в Риме. После смерти Нерона их насчитывалось до 2 000.

Эти люди были подчинены очень строгому режиму. Вне арены они были безоружны и содержались в довольно тесном, запертом помещении под надзором воинов. За малейший проступок их заковывали в цепи, бичевали и клеймили каленым железом. С ними обращались как с преступниками, за исключением только пищи: для развития их физических сил не жалели ничего. Они занимались постоянными упражнениями и, смотря по достигнутой ловкости, каждый из них получал ту или другую степень, так как среди гладиаторов существовала целая иерархия. По истечении известного


259



срока они получали отставку; впрочем, многие хлопотали о разрешении остаться в качестве преподавателей.

Большинство гладиаторов отличалось необычайным мужеством. Они обнаруживали величавое презрение к смерти; нечувствительные к ранам, они не имели иного удовольствия кроме как биться перед публикой: Сенека слышал, как один из них жаловался в правление Тиберия, когда игры были редки, что пропадают даром лучшие годы его жизни. Они не лишены были чувства профессиональной чести и считали стыдом бороться с недостойным их противником.

Эти грубые люди не отличались, конечно, хорошим нравом, и среди них можно было встретить дошедших до полного отчаяния. Многие из них кончали самоубийством, другие пытались бежать и иногда успешно; наконец, нередки были заговоры и мятежи, и нужна была строгая бдительность для того, чтобы предупреждать и подавлять их.

Игры начинались шествием гладиаторов через арену. Быть может, при этом они приветствовали императора следующими словами: «Прощай, цезарь император, идущие на смерть тебя приветствуют». Прежде всего происходил притворный бой. Затем унылый звук труб возвещал бой с острым оружием, и тогда начиналась серьезная борьба под звуки труб, рожков, дудок и флейт. Самые разнообразные сцены следовали одна за другой во время этой свалки. Ретиарии, очень подвижные, полунагие, вооруженные лишь сеткой и трезубцем, выступали поодиночке или группами. Иногда за ними гнались secutores, вооружение которых состояло из шлема с забралом, щита и меча; иногда они сами носились по арене, как рой насекомых, преследуя тяжеловооруженных мирмилонов, которые, пригнувшись, ожидали их с опущенным забралом, и стараясь набросить на них свои сети, чтобы нанести затем смертельный удар. Самниты, прикрытые большими, четырехугольными щитами, скрещивали свои маленькие мечи, короткие и прямые, с саблями фракийцев, которые были лучше вооружены, но зато для защиты имели лишь небольшой круглый щит. Гоплит, закованный весь в железо, как средневековый рыцарь, старался попасть в промежутки между отдельными частями лат противника. Всадники со своими длинными копьями сталкивались друг с другом; эсседарии сражались на британских колесницах, которыми правили возницы, стоявшие рядом с гладиатором.


260



Если кто-нибудь в бою один на один падал побежденный, отдаваясь на произвол противника, то заведующий играми предоставлял публике решить вопрос, должен ли он умереть или нет. Раненый гладиатор, прося пощады, поднимал кверху палец. Если зрители хотели даровать ему жизнь, то махали платками; опущенный же вниз большой палец обозначал смертный приговор. Трусы возбуждали ярость толпы, и с ними обращались без малейшей жалости. Их гнали в бой ударами плетей и раскаленным железом, а со скамеек в их адрес раздавалась брань, угрозы и требования смерти. Очень часто победителю приходилось биться с тремя-четырьмя противниками кряду. Трупы уносились людьми, которые были наряжены в костюм Меркурия, подземного бога. Другие прислужники, с масками Харона на лице, удостоверялись при помощи железа, была ли смерть действительна или притворна. В мертвецкой приканчивали тех, кто обнаруживал еще какие-нибудь признаки жизни. Вслед затем лопатами перерывали окровавленную арену, которую потом покрывали свежим слоем песка.

Еще в эпоху республики во время игр в Риме стали устраивать звериные бои и травли. В первый раз (в 186 г. до Р. X.) затравлено было множество львов и пантер. В 169 г. на арену выпустили 63 африканских зверя; тут были пантеры, леопарды, гиены и слоны. В цирке устраивалась также охота на страусов, косуль, зайцев, оленей, диких кабанов, медведей и буйволов. Между 58 и 46 гг. до Р. X. три раза устраивались великолепные игры, во время которых перед восхищенным народом предстали невиданные до тех пор звери: крокодилы, гиппопотамы, носороги, рыси, жирафы. Помпей, говорят, устроил игры, на которых было 17 слонов, от 500 до 600 львов, и 410 других африканских зверей. На играх, устроенных Августом,


261



всего было убито 3500 чужеземных животных. Во время праздников 80-го года было перебито 9000 диких и домашних животных, а в 106 году — 11000.

Все эти животные предназначались не только для того, чтобы убивать их в цирке. Их дрессировали и обучали разным штукам. Быки спокойно позволяли мальчикам танцевать на своей спине, стояли на задних ногах, изображали из себя возницу, стоя в несущейся вскачь колеснице. Олени покорно слушались узды; пантеры шли в ярме; журавли бегали, описывая круги; антилопы бились друг с другом рогами; львы делались кроткими, как собаки, и некоторые из них осторожно брали зубами зайца, отпускали его и потом снова брали; слоны, по знаку вожака, становились на колени, плясали, аккомпанируя себе на цимбалах, садились за стол, носили вчетвером пятого слона на носилках, ходили по веревке и даже писали. Оказывается, что римские укротители зверей были ничуть не хуже наших.


262



В цирке заставляли носорога вступать в борьбу со слоном, медведя — с буйволом, слона с быком. Выдумывали всевозможные способы, чтобы возбудить ярость животных: их понукали хлопаньем бича, кололи стрекалом, горящими головнями, бросали в них соломенные чучела, обернутые в разноцветные тряпки. Их связывали попарно арканом, и публика приходила в неистовый восторг, когда звери, разъяренные этой насильственной связью, разрывали друг друга в клочки.

В бой с животными вступали также люди, называвшиеся бестиариями; они набирались так же, как и гладиаторы. Одетые в одну тунику, иногда с повязкой на правой руке или на ногах, без шлема, щита или панциря, они были вооружены только копьем и редко мечом. От бестиариев следует отличать охотников, имевших лук, дротик и копье. Бывали случаи, когда на арену против львов и медведей выпускали отряды конных преторианцев под командой их центурионов. Амфитеатр служил также местом казни. Осужденных на смерть привязывали к столбам и на них выпускали зверей, которые их и растерзывали.

Чтобы увеличить привлекательность всех этих зрелищ, старались возможно роскошнее обставить их. Декоративная часть у римлян достигла довольно большого развития. У них были подвижные декорации, которые могли моментально переменяться. В 202 г. арена


263



была превращена в корабль, который вдруг разрушился, и из него вышло множество зверей: медведи, львы, пантеры, страусы разбежались в разные стороны; таким образом на показ публике было выставлено 700 животных, которые и были перебиты в течение 7 дней. Один поэт описывает представление, во время которого из земли вдруг вырос волшебный лес из блестевших золотом деревьев, среди которых били благоухающие фонтаны; вслед затем лес стал наполняться экзотическими чудовищами, которые появлялись также из-под земли.


264



В цирке устраивались также театральные представления, в особенности пантомимы, в которых все актеры были осужденными на смерть преступниками. Некоторые из них выходили в великолепном платье, из которого вдруг показывалось пламя и сжигало их; это так называемая tunica molesta. Показывали Иксиона на колесе, Геракла, сжигающего себя на горе Эте, Муция Сцеволу, держащего руку на горящих угольях жаровни, разбойника Лавреола, распятого и растерзываемого зверями, Дедала, которого пожирал лев, Пасифаю в объятиях быка [1]. Мифологическое содержание всех этих сцен придавало казни больше занимательности, тем более, что многие из этих сцен отличались скабрезностью.

Иногда арену наполняли водой, превращая ее, таким образом, в навмахию. В воду напускали рыб и разных морских чудовищ; здесь же устраивали морские битвы, например, Саламинскую между афинянами и персами или сражение коринфян с керкирянами. В 46 г. до Р. X. устроена была битва между сирийским и египетским флотами на озере, которое Цезарь велел специально выкопать на Марсовом поле; в битве участвовало до 2000 гребцов и 1000 матросов. Подобное же сражение было устроено во 2-м году до Р. X. Августом на искусственном озере по ту сторону Тибра; число участвующих доходило до 3000. Но все эти игры затмило большое морское сражение, которое было устроено в царствование Клавдия на Фуцинском озере. Здесь друг против друга выступило два флота — сицилийский и родосский, причем с обеих сторон сражалось 19 000 человек, почти все из преступников. Тит воспользовался озером Августа для праздника, устроенного им в 80 г. Предварительно оно было покрыто помостом для боя гладиаторов, звериного боя и бега на колесницах, а потом было представлено сражение между афинянами и сиракузцами. Домициан устроил новую навмахию в ватиканском квартале для морского сражения, которое, по словам Марциала, далеко превышало своим великолепием игры Клавдия. К несчастью, страшный ливень разразился над зрителями; впрочем, им было запрещено покидать свои места.

В Риме даже среди людей, выдающихся своим умом, мало находилось таких, которые решались бы осуждать бой гладиаторов. Сильнее всего раздавался голос Сенеки. «Случайно, — пишет он, —


__________

[1] Иксион убил своего тестя, бросив его в яму, наполненную огнем; когда Зевс очистил его от этого преступления и даже допустил на Олимп в общество богов, Иксион отплатил за эту милость черной неблагодарностью. Он влюбился в Геру, и за это Зевс присудил его к вечному мучению в аду: Иксион вертелся на огненном колесе, привязанный к нему руками и ногами.

Пасифая — жена критского царя Миноса. По просьбе Миноса Посейдон прислал ему великолепного быка для жертвоприношения, но Минос оставил этого быка себе, а в жертву принес другого, хуже; ва это Посейдон устроил так, что Пасифая влюбилась в этого быка и у нее родился Минотавр. — Ред.


265



я попал на представление около полудня. Я ожидал игр, шуток, чего-нибудь такого, на чем глаза могли бы отдохнуть после кровавых зрелищ. Ничего подобного: все предыдущие бои казались кроткой забавой. На этот же раз дело было не шуточное: происходило человекоубийство во всей своей жестокости. Тело ничем не прикрыто, ничем не защищено от ударов, из которых ни один не бьет мимо. Именно такое зрелище предпочитает толпа. И не права ли она? К чему вооружение, фехтовальные приемы, все эти ухищрения? Чтобы торговаться со смертью? Утром людей отдают на растерзание львам и медведям, а в полдень — самим зрителям. Они любуются, как те, которые уже убили своих противников, вступают в бой с другими, которые убьют их; и всякому победителю предстоит новая бойня; исход борьбы смертельный, с этой целью пускается в ход железо и огонь. Но, скажут, этот человек вор! — Так что ж, он заслуживает виселицы. — Это убийца! — Всякий убийца должен понести наказание. Но ты, что сделал ты, несчастный? За что тебя заставляют любоваться подобным зрелищем? — «Плетей, огня! Смерть ему!» — кричат зрители. «Вот этот пронзает себя слишком слабо, падает без достаточной твердости духа, умирает неграциозно!» И вот плеть гонит их на новые раны, и с обеих сторон противники должны добровольно подставлять под удары обнаженную грудь. Быть может, зрелище еще слишком кроткое? Что ж, чтоб приятно провести время, пусть убьют еще нескольких. Римляне, неужели вы не чувствуете, что зло падает на головы тех, кто его наблюдает?»
3. Театральные представления

Из всех видов театральных представлений наибольшим успехом пользовались ателлана и мим.

Ателлана — народная комедия, родиной которой была Кампания; в Риме она появилась около 240 года до Р. X. Разговоры действующих лиц сначала импровизировались актерами, потом текст комедии стал записываться. Действие было коротко и ограничивалось обыкновенно одним актом. Действующими лицами являлись четыре традиционных типа: старик Папп, соответствующий позднейшему Pantalone, До-


266



ссеин — мудрец и в то же время чудак, который в комедии выступает то в качестве учителя, то прорицателя (Dottore современной народной итальянской комедии), прожора Буккон и дурачок Макк. Содержание ателланы редко представляло собой какой-нибудь мифологический сюжет; чаще всего на сцене выступали представители разных национальностей — кампанец, галл, трансальпинец, пометийский [1] солдат. Многие сюжеты изображали деревенскую жизнь, напр., Козленок, Больной Вепрь, Здоровый. Вепрь, Корова, Скотный двор, Виноделы, Дровосекщ или же жизнь городских ремесленников, напр., Рыбаки, Маляры, Глашатаи, Сукновалы. Главные действующие лица пьесы ставились в самые разнообразные положения: так, Макк являлся то молодой девушкой, то воином, то трактирщиком, то опальным; Папп — поселянином; Буккон — невестой Паппа или учеником гладиаторской школы. На сцене, по-видимому, нередко появлялись привидения. Комизм ателлан отличался грубоватым остроумием и нередко непристойностью. Народная комедия не оставалась также чуждой и политике. Но, несмотря на все это, ателланы стали все более и более приходить в упадок: уже в эпоху Цицерона народ смотрел их с гораздо меньшим удовольствием, чем прежде, а Тацит прямо говорит, что они возбуждали очень незначительный интерес.

Мим представляет собой также ряд мало связанных между собой бытовых сцен, взятых из обыденной жизни; мим короток, и в отличие от ателланы его действующие лица не представляют собой неизменных традиционных типов. Как тот, так и другой вид народной комедии служил интермедией. Действие и там и здесь имело один и тот же характер: пощечины и удары занимали первое место; язык был полон простонародных выражений, остроумие плоское и шутовское, игра неестественная. Действие часто сопровождалось причудливой пляской. Но самый главный элемент этих представлений составляла непристойность, доходившая до полного цинизма. Пьеса разыгрывалась на передней части сцены, которая отделялась занавеской от задней половины. Действующие лица были наряжены в костюм арлекина, поверх которого накидывался плащ. Женские роли против обыкновения исполнялись не мужчинами, а женщинами. Текст пьесы был написан, но фантазия актеров разнообразила действие множеством импровизированных подробностей. Очень нередки были политические намеки, иногда отличавшиеся резкостью, даже во времена империи.

Народная комедия просуществовала до IV века нашей эры. Гораздо менее соответствовала вкусу широкой публики трагедия. Чтобы увеличить ее привлекательность, необходима была роскошная постановка и бесконечные шествия фигурантов, колесниц, заморских


__________

[1] Помеция — город в Лациуме. — Ред.


267



зверей, отчего представление затягивалось на четыре часа и даже более. Нередко в пьесу вставлялись отрывки из трагиков, которые пел какой-нибудь актер.

Римлянам особенно нравилась пантомима. Само собой разумеется, что здесь игра лица и жесты составляли все. Трудность игры увеличивалась в особенности тем, что при актере не было статистов: он был на сцене один и был вынужден обращаться к отсутствующим лицам. Лишь пение хора разъясняло зрителям ход действия. Среди актеров, выступающих в пьесах этого рода, бывали такие, которые производили своей игрой полнейшую иллюзию: они заставляли зрителей плакать в патетических местах. Но больше всего публика требовала, чтобы актер забавлял и веселил ее. Лучше всего такое действие на зрителей достигалось представлением пьес с двусмысленным содержанием; и мы знаем, что некоторые пантомимы действительно отличались возмутительной безнравственностью сюжета.

Наконец, римлянам известен был и балет в собственном смысле этого слова. Апулей [1] описывает такое представление, которое будто бы происходило в Коринфе; но, без сомнения, в том же роде были и балеты, дававшиеся в столице. «Группы мужчин и женщин, соперничающих друг с другом в красоте и изяществе, плясали греческую пирриху * и производили множество разнообразных телодвижений, заранее определенных искусством. Зритель любовался, как перед ним радостная толпа то кружилась, подобно быстрому колесу повозки, то развертывалась, и актеры, взяв друг друга за руки, пробегали во всех направлениях по сцене, то становились в четыре равных ряда, которые вдруг расстраивались, чтоб образовать две стоящих одна против другой фаланги. После этого предварительного дивертисмента были переменены декорации и началось уже настоящее представление. Сцена изображала гору Иду, с вершины которой, увенчанной зелеными деревьями, струился ручей. По склонам горы паслись козы, которые щипали нежную траву, а около них в качестве пастуха стоял Парис в великолепном костюме с золотой тиарой на голове. Но вот является прелестное дитя, одетое в простую хламиду. Взоры всех устремляются на его белокурые волосы, из-под которых виднеются два золотых крылышка. По кадуцею [2] в нем можно было узнать Меркурия. Бог, с золотым яблоком в руке, приплясывая, приближается к Парису, отдает ему яблоко и уходит. На сцене показывается молодая девушка, ко-


__________

* Мужской танец с оружием.

[1] Апулей — писатель II в. по Р. X. Ему принадлежит, между прочим, нравоописательный и сатирический роман «Золотой Осел» с фантастическим содержанием. — Ред.

[2] Caduceus — жезл глашатаев, украшенный изображением двух змей, обвившихся вокруг палки. Кадуцей был символом Меркурия — посланника богов. — Ред.


268



торая, благодаря величавым чертам своего лица, была выбрана для роли Юноны; чело ее увенчано диадемой, в руке она держит скипетр. Затем входит Минерва в сверкающем шлеме, с оливковым венком, эгидой [1] и копьем. После нее появляется Венера, восхитительно прекрасная, прикрытая лишь шелковым покрывалом. У каждой богини своя свита. Юнона выступает под звуки флейты в сопровождении Кастора и Поллукса; походка ее благородна и величава. При помощи пантомимы, выразительной и в то же время вполне естественной, она обещает пастуху владычество над всей Азией, если только он присудит ей награду за красоту. Минерва приближается с двумя юношами, изображающими Смущение и Страх; за ней следует флейтист, который играет суровую воинственную песнь; богиня гордо помахивает головой, грозит взглядом и резким движением руки дает Парису понять, что если он ей отдаст предпочтение, она сделает его героем и покроет лаврами. Венера окружена целым хороводом маленьких амуров, граций и гор [2], которые полными горстями разбрасывают цветы; она исполняет перед Парисом сладострастную пляску под аккомпанемент мелодичных вздохов флейты и объявляет, что если она восторжествует над своими соперницами, то даст ему в супруги женщину столь же прекрасную, как и она сама. Парис, не задумываясь, отдает Венере яблоко в знак ее победы. Тогда Минерва и Юнона тотчас удаляются, жестами выражая свою досаду и негодование. Венера же, торжествуя, присоединяется к хору пляшущих. Вдруг с Иды устремляется поток вина, смешанного с шафраном, который благоухающим дождем падает на коз, и руно их окрашивается в прекрасный желтый цвет. Вся зала наполняется благоуханием, после чего гора мгновенно проваливается и исчезает».
4. Игры на стадии

Борьба атлетов появилась в Риме в 186 г. до Р. X. До конца республики об этом виде игр упоминается несколько раз, но, в общем, довольно редко. Гораздо более распространяется он со времени Августа. Борьба атлетов была в 28 г. до Р. X. по поводу освящения храма Аполлона Палатинского, в 38 г. по Р. X. при Калигуле, в 44 г. — при Клавдии. Нерон устроил в 60 г. праздник на греческий


__________

[1] На изображениях Афины (у римлян Минервы) эгида имеет вид чешуйчатой шкуры или панциря с изображением посредине головы Горгоны, а по краям — змей. По Гомеру, эгида представляет собой выкованный Гефестом щит Зевса, украшенный головой страшного чудовища Горгоны; этим щитом Громовержец потрясает, наводя ужас на всю вселенную; щит отца носили иногда также Афина и Аполлон. — Ред.

[2] Горы, богини порядка и времен года, изображались в виде молодых девушек, украшенных произведениями соответствующего времени года. — Ред.


269



лад с состязаниями в гимнастических упражнениях, пении, музыке, поэзии и красноречии. Домициан в 86 году учредил капитолийские состязания, которые сравнивали с олимпийскими играми. Подобно последним, эти состязания происходили раз в 4 года. Здесь исполнялись музыкальные произведения, происходили конные бега и всевозможные гимнастические упражнения. Для музыкального исполнения этот император соорудил на Марсовом поле театр на 11000 человек, который получил название Одеона. Атлетические игры происходили на стадии, специально устроенном для этой цели там же. Желание сделать этот праздник похожим на греческие игры доходило (по крайней мере в правление Домициана) до того, что император являлся на него в греческом пурпурном плаще и греческой обуви. Подобные же состязания устраивались и впоследствии, но ни одно из них не могло сравняться по блеску с капитолийскими играми.

Долгое время римляне косо смотрели на атлетические игры, ввиду их чисто восточного происхождения. Тем не менее они мало-помалу привыкли к ним и кончили тем, что не только охотно любовались атлетическими упражнениями на стадии, но и сами стали ими заниматься. Даже женщины увлекались этой новой модой. «Кто не знает, — говорил Ювенал, — что они надевают на себя грубый тирский плащ и натираются маслом, как заправские атлеты? Кто не видел, как они наносят удар мечом в стену, как от частых ударов делается углубление в мишени, как они сталкиваются щитами, одним словом, проделывают все фехтовальные приемы? Может ли сохранить стыдливость женщина, которая напяливает на себя каску и, забывая свой пол, хочет сравняться силой с нами? Какая честь для мужа, когда при распродаже вещей своей жены он слышит, как выкрикивают ее перевязь, фехтовальные перчатки, плюмаж от шлема, набедренник?» Гимнастическими упражнениями занимались в термах: в банях Каракаллы была громадная мозаика с изображениями атлетов. Эти последние стояли в общественном мнении выше, чем актеры и гладиаторы. Атлеты составляли общества, которые были весьма многочисленны в римской империи и которые пользовались благосклонностью императоров, — в особенности одно из них, существовавшее во II веке под названием «Общества атлетов-победителей, увенчанных на священных играх».

«Хлеба и зрелищ» — вот чего требовала, к чему стремилась, по словам Ювенала, римская чернь в эпоху империи. Императоры ни перед чем не останавливались, чтобы удовлетворить той и другой потребности столичного населения. Они ревностно заботились о снабжении города хлебом, и о том, чтобы этот хлеб был как можно дешевле; не менее заботились они и о развлечении своих подданных. Один из лучших императоров, Траян, более чем кто-нибудь другой уделял внимания этому делу, и даже мудрый Марк Аврелий не мог уклониться от устройства великолепных игр и зрелищ. Император не


270



имел права относиться к играм равнодушно: он должен был неизменно присутствовать на них и притом показывать вид, что делает это с удовольствием. Здесь, в цирке, народная масса входила в непосредственные сношения с императором: здесь она выражала свои чувства по отношению к нему, встречая государя рукоплесканиями, криком, ропотом и жалобами. Для императора посещение игр было своего рода способом узнать смутные желания общественного мнения.

Популярность императора в значительной степени зависела от того, насколько блестящими были зрелища и игры, которые он устраивал для народа. Отсюда постоянные усилия все более и более увеличивать их привлекательность. Уже не знали, что и выдумать, чтобы зрители остались довольны, тем более, что народ становился все более требовательным в этом отношении. К обычным состязаниям очень часто стали прибавлять разные чрезвычайные развлечения вроде фейерверков, иллюминации, фокусников, жонглеров, эквилибристов, акробатов. В 32 г., после игр, устроенных Сеяном, публику провожали домой 5000 рабов, освещавших путь факелами. Во время полуденного антракта зрителям раздавали съестные припасы. В 90 г. в праздник Сатурналий императорские слуги в богатых ливреях ходили по амфитеатру с корзинами, наполненными изысканными кушаньями и старыми винами. Случалось, публике бросали фиги, финики, орехи, сливы, пирожные, сыр, пирожки и даже дичь (напр., фазанов и африканских кур). Иногда на зрителей сыпался целый дождь жетонов, представлявших собой квитанцию на получение разных более или менее ценных вещей. Так, при Нероне, во время одного большого праздника, каждый день разбрасывали такие квитанции на хлеб, одежду, драгоценные камни, картины, животных, корабли, виллы и даже доходные дома. В правление Проба,* когда праздновался его триумф над германцами, цирк был превращен в лес, наполненный тысячами страусов, оленей, диких кабанов и антилоп, а также бесчисленным множеством равной другой, более мелкой дичи; в этот лес пустили народ, предоставив каждому брать то, что он в состоянии будет взять.

(Friedländer, Moeurs romaines d'Auguste aux Antonins, livre VI, chez Rotschild).


__________

* Римский император 276—282 гг. н. э.

Возница II века

Spoiler (expand)

Вот краткое изложение длинной надписи, которая была вырезана в правление Антонина в честь одного из самых знаменитых возниц,


271



какого когда-либо видели в Риме. Памятник ему был воздвигнут стараниями друзей и почитателей которые хотели увековечить подвиги этого возницы на ипподроме.

Кв. Апулей Диокл был родом лузитанец; он принадлежал к партии красных и достиг возраста 42 лет, когда решил покинуть ипподром, на котором покрыл себя неувядаемой славой; он участвовал в бегах в течение 24 лет, следовательно, начал свою карьеру жокея восемнадцати лет от роду. Несколько раз Диокл менял цвет. Дебютировал он в рядах синих в 122 г.; шесть лет спустя он перешел к зеленым, но уже в 131 г. он сделался красным и оставался приверженцем этой партии до конца в течение 13 лет. Он участвовал в 4257 бегах, и в 1462 из них одерживал победу. 110 раз он пускался в состязание тотчас после происходившей во время церемонии открытия игр процессии, в которой он участвовал вместе со своей колесницей. Такой бег особенно ценился, потому что по нему можно было судить о действительных достоинствах и лошади, и возницы, которые являлись на арену не из конюшни, где они отдыхали, а непосредственно после весьма утомительного шествия. Из 1462 призов он взял 1064 на таких бегах, где все четыре партии выставили только по одной квадриге (колесница, запряженная четверкой); 347 на таких, где было по две и 51 — по три, т. е. когда в беге участвовало вместе 12 колесниц. На бегах первого рода он одержал много побед на колеснице, запряженной шестью и даже семью лошадьми. Кроме 1462 бегов, когда Диокл взял первый приз, он 861 раз пришел вторым, 576—третьим и один раз четвертым; только 1351 раз он не взял никакого приза.

К этому бесконечному списку побед поклонники Диокла прибавили краткое изложение всех его блестящих подвигов. Самые знаменитые возницы того времени должны были уступить пальму первенства лузитанскому наезднику. И Авилия Тера, и Фалла из партии красных затмил Диокл, одержавший 134 победы в один год; из них 118 на бегах по одной колеснице, причем левой заводной лошадью (которая направляет квадригу) он брал одну из лошадей своих противников. Он превзошел и Понция Эпафродита из партии синих, одного из самых знаменитых возниц времен Антонина, и Флавия Скорпа, и Помпея Мусклоза и много других известных возниц.

Но это еще не все. Диокл произвел несколько ловких штук, которые до него не были известны. Так, он бежал два раза в один и тот же день шестерней и оба раза пришел первым; он взял приз на колеснице, запряженной семью лошадьми, причем на всех них была простая упряжь, тогда как обыкновенно на средних лошадей надевали ярмо для того, чтобы они своими прыжками не расстроили всей упряжки; наконец, однажды он взял приз, управляя лошадьми без кнута.

(Wilmanns, Exempla inscriptionum latinarum, 2601. С f. Lacour-Gayet, Antonin le Pieu, pp. 283—184, chez Thorin).

Общественные игры на западе в IV веке по Р. X.

Spoiler (expand)

Страсть к играм была последней страстью римского населения, на которую никакая катастрофа не могла оказать влияния. Св. Августин говорит, что беглецы из Рима, бежавшие в Африку от варваров, видевшие недавно гибель своих семейств и имущества во время разгрома города, по целым дням просиживали в карфагенском цирке или театре. Из Сальвиана мы узнаем, что уцелевшие жители Трира, четыре раза кряду разграбленного варварами, признавались, что они совершенно примирились бы со своей участью, если бы только им оставили их привычные зрелища. Письма Симмаха [1] показывают, что отцы церкви в данном случае не преувеличивали.

Один греческий историк рассказывает, что по поводу претуры своего сына Симмах истратил сумму, равную десяти миллионам сестерций. Эта цифра перестанет нас удивлять, когда мы узнаем из его переписки о грандиозных приготовлениях и огромных издержках для устройства народных развлечений. Еще за год до наступления игр он принимается за дело; обращаясь ко всем своим друзьям во всех концах света, он умоляет их оказать ему поддержку: они должны помочь Симмаху угодить римскому народу, доставить ему разнообразные развлечения, невиданные еще зрелища, одним словом, превзойти всех, кто до него устраивал игры. Он рассылает во все стороны слуг и доверенных людей, которым поручается разыскивать выдающихся артистов, редких зверей, причудливые и роскошные украшения, и покупать все это за какую бы то ни было цену. Эти люди, без сомнения, были снабжены солидными рекомендательными письмами для устранения всех препятствий и изрядной суммой денег на покрытие расходов. Симмах хотел во что бы то ни стало ослепить блеском своих игр сограждан: ему нужны для этого лошади, медведи, львы, шотландские собаки, крокодилы и кроме того бесстрашные охотники на диких зверей, искусные возницы, комедианты, лучшие гладиаторы. Страшных хлопот ему стоит вести столько дел сразу, открывать новые диковинки, выписывать изо всех частей света то, что может на мгновение позабавить пресыщенный народ. Лошадей ему высылают из Испании: там есть крупные заводчики, известные во всем свете своими скаковыми лошадьми. Симмах пишет одному из них, Эвфразию, который доставлял лошадей на антиохийские празднества, и просит его прислать все, что есть лучшего в его конюшнях и даже в случае надобности поискать и на других заводах; он хочет, как выражается сам


__________

[1] Симмах — оратор, живший во 2-й половине IV в. по Р. X. При Феодосии Великом он занимал высшие государственные должности. Среди сочинений Симмаха особенно важное историческое значение имеют 10 книг его писем. Симмах был ревностным приверженцем отживавшего уже тогда язычества. — Ред.


273



Симмах, чтобы для него децимировали Испанию;* он требует кровных лошадей, лучших скакунов, каких только можно достать. Но выбрать лошадей еще не все: нужно их доставить, — из Испании до Рима не близкий свет, в такой длинной дороге лошадь может подвергнуться тысяче несчастных случайностей. И вот Симмах поручает их вниманию своих друзей, живущих по дороге. Он пишет Бассу, у которого в Арле значительные конские заводы, чтобы тот, если погода дурная, задержал лошадей у себя, пока они не в состоянии будут продолжать путь; он просит Басса, если возможно, оказать им гостеприимство на зиму в своих владениях, а весной они двинутся дальше.

По мере того как приближалось время игр, беспокойство Симмаха росло и росло: напрасно принимал он все, самые мелочные предосторожности, — не все удавалось ему так, как он хотел. Один из его друзей прислал Симмаху в подарок четыре квадриги; но из 16 лошадей пять пали в дороге, а остальные оказались больными. Уже наступал день игр, а некоторых обещанных зверей и драгоценной одежды еще не было. Возницы и комедианты, которых ждали, высадились, по слухам, в Кампании, а между тем они до сих пор не подают никаких признаков жизни, и никто не знает, что с ними сталось: надо как можно скорее посылать в поиски за ними. Почти накануне праздника налицо было всего лишь несколько жалких зверей, да и то полуживых от усталости и голода. Медведи не пришли, а о львах ни слуху, ни духу; наконец-то высадились крокодилы, уже в самую последнюю минуту. Это редкие животные, которые возбуждали в римлянах, по словам Аммиана Марцеллина, большое любопытство. К несчастью, крокодилы, посланные Симмаху, ни за что не хотели принимать пищи; их нельзя было, значит, сберечь на последний день, как предполагалось раньше; придется убить их всех сразу, а то они еще подохнут от голода. Остаются, правда, еще гладиаторы: это пленные саксы — храбрый народ, на которых Симмах очень рассчитывает; они, наверное, будут немало способствовать успеху его игр. Но эти мужественные люди не захотели появиться на арене, и утром того дня, когда они должны были выступать на потеху римскому народу, 29 человек ив них задушили друг друга. Это был жестокий удар для Симмаха: по его собственному признанию, ему понадобилась вся его философия, чтобы перенести это несчастье.

Из этого мы видим, что до последних годов IV века гладиаторские бои были еще по-прежнему очень распространены. Константин, усердствуя в своей новой вере, хотел их уничтожить, но они слишком нравились народу, и против этого закон оказался бессильным. Сами императоры не задумывались его нарушать. В 384 г. после одной


__________

* Обложили особым налогом — десятиной.


274



победы они прислали в Рим пленных сарматов, предназначив их для забавы народу Марса. Симмах, являясь выразителем общественного мнения, торжественно благодарил их за это. Его письмо дышит самой варварской радостью и заканчивается пожеланием, чтобы зрелища этого рода возобновлялись почаще. Очевидно, он не замечал всей жестокости этой забавы. По поводу мужества саксов, которые предпочли убить себя, чем выйти на арену, Симмах мог только сказать, что «он ничего не хочет слышать об этих негодяях, которые оказались хуже Спартака». А между тем, у него был, без сомнения, просвещенный ум и добрая душа; только он был слишком предан старине, чтобы осуждать ее обычаи. Когда убивали множество людей и зверей, и амфитеатр Флавиев наводнялся кровью, Симмаху казалось, что возрождаются славные дни республики. Притом его религиозные верования в данном случае нисколько не противоречили уважению к преданиям старины: он думал, что играми можно лучше всего почтить богов. Несколькими годами позднее христианский поэт Пруденций выразил пожелание, чтобы эта бойня прекратилась, чтобы никто больше не умирал для потехи публики. Это желание исполнилось, и приблизительно с этого времени гладиаторские бои прекращаются во всей империи.

(Boissier, La fin du paganisme, Т. II, p. 199—204, chez Hachette).

[Redkout]

Зрелища на востоке в IV веке по Р. X.

Spoiler (expand)

В Антиохии, также как и в Риме, общественные игры устраивались большей частью кем-нибудь из выдающихся членов муниципального сената в то время, когда он отправлял какую-нибудь выборную должность. Народные увеселения были очень разнообразны и обходились недешево, так как сирийцы издавна привыкли предъявлять к ним весьма высокие требования. Их страна не только питала множество актеров, шутов, музыкантов, возниц, но и снабжала ими другие области империи.

Зрелища были разного рода. Во-первых, собственно театральные представления, среди которых уже более не встречается классическая трагедия или комедия: их вытеснили мимы и пантомимы. Интрига пьесы была обыкновенно безнравственной по содержанию, как во времена Ювенала и Марциала; немалую роль в такой пьесе играет также Stupidus, дурачок, которого постоянно преследуют насмешками, осыпают тумаками и пощечинами; оплеуха была одним из главных комических эффектов уже в миме I в. до Р. X. Св. Иоанн Златоуст очень много говорит о значении музыки в этих представлениях; он упоминает о cantica, которые были полны мифологических намеков. Женские роли часто исполнялись актрисами. Златоуст, не стесняясь,


275



с полным реализмом описывает их откровенный костюм, намазанные лица и вычурные прически. В театре выступали также шуты, эквилибристы, жонглеры, канатные плясуны и акробаты.

Неменьшей любовью пользовался и цирк. Бегами славилась Антиохия и вообще вся Сирия: особенно знамениты были бега в Лаодикее, Берите, Тире, Цезарее; из Лаодикеи были лучшие возницы, из Тира и Берита — актеры, из Цезареи — плясуны. Не довольствуясь местными средствами, антиохийская знать искала в далеких странах блестящих упряжек для устраиваемых ею праздников: квадриги выписывались из Испании.

Кроме некоторых необычайных зрелищ, вроде состязания женщин в плавании, нужно еще отметить две характерных черты народных развлечений на востоке. С одной стороны, здесь еще жил эллинский дух и требовал себе удовлетворения: здесь, значит, продолжали существовать олимпийские игры. С другой, несмотря на греческую гуманность, не мирившуюся с жестокостью, из числа народных зрелищ не были вовсе исключены бои гладиаторов и диких зверей.

Сирийцы отдавались всем этим развлечениям с необычайной страстностью. В день представления скамьи в цирке бывали переполнены, и кроме того любители зрелищ покрывали также крыши соседних домов. Впрочем, такими любителями зрелищ были все жители города: и бедные, и богатые, и здоровые, и больные. Какая бы ни была погода, зрители сбегались толпами; без малейших признаков нетерпения публика просиживала большую часть дня. Ни дождь, ни зимний или осенний ветер, ни летний зной не пугали ее. Еще накануне представления во всем городе только о нем и говорили, только о нем и думали. Друзья, члены одного и того же кружка, приверженцы одной партии собирались еще с вечера, чтобы на другой день ранним утром двинуться плотной толпой в цирк или театр. Имена лошадей и возниц, актрис и актеров, плясунов и танцовщиц всем были знакомы. Все с величайшей точностью знали родословную бегущих лошадей и высчитывали шансы каждой из них на победу. Атлеты были очень популярны; в общественном мнении они были выше актеров, на которых всегда смотрели, как на нечто низкое.

На востоке сохранились некоторые церемонии, подобные священным панегириям [1] Древней Греции. Перед началом состязаний глашатай объявлял имена участвующих в них и спрашивал публику, может ли кто что-нибудь сказать против них. Каждый из них в течение всей ночи, предшествующей играм, находился под стро-


__________

[1] PanhguriV — торжественное собрание для устройства праздника; такие собрания, устраиваемые обыкновенно в храме и сопровождавшиеся религиозными церемониями, происходили перед олимпийскими и другими великими играми Греции. — Ред.


276



жайшим наблюдением своих приверженцев, которые смотрели, чтобы он не позволил себе какого-нибудь излишества. Эти олимпийские игры устраивались каждые четыре года в предместии Дафне.*

Деятели цирка и театра злоупотребляли расположением к ним публики. Они отличались чрезвычайной наглостью и заносчивостью и вели самую безобразную жизнь. Несмотря на порочную жизнь, некоторые актрисы и танцовщицы посредством замужества входили в знатные семейства. Актеры вели не лучшую жизнь и отличались не меньшей наглостью. Некоторые наиболее знаменитые мимы жили на очень широкую ногу и чрезвычайно важничали: они показывались на площади не иначе, как .верхом и в сопровождении слуги. Возниццы были также тщеславны и позволяли себе очень много. Несчастье с кем-нибудь из них производило всеобщее огорчение. Публика очень печалилась, когда один возница был раздавлен колесницами в Константинополе в 399 г., тем более, что на другой день он должен был жениться.

Все эти люди были окружены жалким сбродом, паразитами, еще более испорченными, чем они сами. Эти паразиты составляли настоящую клаку, очень хорошо организованную и очень шумную. Этим подонкам общества нечего было терять, и они составляли самый беспокойный элемент антиохийского населения. Во всех мятежах и волнениях они были среди зачинщиков: «Все это иностранцы, — говорит Либаний [1], — которых прогнали из родины за дурное поведение и бездельничанье. Они не хотят, да и не могут не тунеядствовать. Одни из них отдались душой и телом мимам, большинство же танцовщицам, и всю жизнь только и делают, что льстят и угождают им. А те награждают их более или менее щедро, смотря по тому, насколько сильно они рукоплещут». Число этих паразитов, по Либанию, доходило до 400 человек.

Христиане отличались не меньшей жадностью к зрелищам, чем язычники. В начале своей проповеднической деятельности Златоуст на себе испытал это. Он задумал целый ряд поучений, и они имели очень большой успех, как вдруг на седьмую проповедь явилось гораздо меньше слушателей, чем на предыдущие: оказалось, что в этот день были бега на ипподроме. Позднее, когда он проповедовал во время поста, были устроены конские бега, и аудитория внезапно покинула его. Он был уже год епископом в Константинополе, когда


__________

* Предместие Антиохии, где находился храм Аполлона и священная роща

[1] Либаний — антиохийский уроженец, знаменитый греческий софист, живший в IV в по Р. Х., написал очень много разнообразных сочинений Либаний был убежденный язычник и пользовался расположением Юлиана, но, несмотря на это, относился к христианству с полной терпимостью, среди его учеников были некоторые из отцов церкви, напр., Иоанн Златоуст, Василий Великий — Ред.


277



страшный ливень (в феврале 398 г.) грозил уничтожить всю жатву. Чтобы предотвратить это несчастье, устроены были торжественные молебны и крестный ход в церковь Петра и Павла. Это было в среду; в четверг буря утихла — моления епископа и верующих были услышаны. Но в пятницу происходили конские бега, и все побежали на них. В субботу было представление в театре, и народ, не задумываясь, повалил в театр.

(Puech, Saint Jean Chrysostome, p 268 et suiv , chez Hachette).

Путешествия в римской империи

Spoiler (expand)

Путешествие облегчалось картами дорог и списками станций, в которых указывалось также направление дорог, расстояния и места, где можно было найти ночлег. На основании одного открытия, сделанного в 1852 г., можно думать, что эти карты были очень распространены. Во время раскопок бань в Викарелло на озере Бриччиано нашли три серебряных кубка, на которых был вырезан маршрут из Гадеса (Кадикса) в Рим с указанием всех промежуточных станций и рассто-


278



яний между ними. Эти кубки относятся к разным временам и были, очевидно, занесены сюда какими-нибудь испанцами, которые лечились на водах в Викарелло и захотели выразить свою признательность целительному источнику благочестивым даром. Различие во времени происхождения каждого кубка заставляет предполагать о непрерывном производстве подобного рода вещей; при этом вряд ли их делали в одной Испании. Сама мысль вырезать на серебряном сосуде маршрут была бы непонятна, если бы не существовало обычая брать с собой в дорогу подобные путеводители. Возможно, что в таких дорожниках помещались и описания достопримечательностей, которые встречаются по пути. Мы находим их, по крайней мере, в маршруте из Бордо в Иерусалим, составленном около 333 г. для паломников, отправляющихся в св. землю. Маршрут Антонина (относящийся к эпохе Диоклетиана) дает также некоторые указания и по мифологии.

Императорская почта была устроена таким образом, что ей пользовались почти исключительно чиновники, курьеры и другие лица, путешествовавшие по казенной надобности. Зато к услугам путешественников повсюду были частные почтовые учреждения. Во многих городах Италии существовали корпорации содержателей наемных экипажей, четырехколесных, двухколесных повозок и упряжных животных. Так как в самих городах езда в экипажах была очень мало распространена, то, очевидно, этот промысел был рассчитан на путешественников. Почтовые дворы помещались у ворот или даже за чертой города: на известном расстоянии друг от друга были станции, на которых переменяли лошадей и экипаж.

Императорская почта делала на больших расстояниях в среднем по 7 ½ километров в час, считая и остановки. Путешествие из Антиохии в Константинополь (1100 км) совершалось менее, чем в 6 суток. В наемном экипаже ехать с такой быстротой было нельзя, так как приходилось менять лошадей и возницу на каждой станции. Цезарь, путешествиям которого удивлялись его современники, совершил путь от Рима до Роны менее чем в 8 дней, что составляет 150 км в сутки; в другой раз он употребил 17 дней на путешествие из Рима в Бетику [1]. Ицел, когда вез Гальбе известие о смерти Нерона, в 7 дней доехал из Рима в Клунию (в Испании). Курьер, возвестивший римлянам об убийстве Максимина,* делал по 200 км в сутки. Обыкновенные путешественники, которые останавливались на ночлег, двигались, естественно, с меньшей скоростью. Из Брундизия в Рим (500 км) ехали 10 дней; путь от Тарракона в Бильбилис [2]


__________

* Максимин Фракиец — император с 235 по 238 гг. н. э.; был убит собственными солдатами.

[1] Бетика — южная часть Испании. — Ред.

[2] Тарракон и Бильбилис — города в северо-восточной Испании. — Ред.


279



(300 км) совершался в 5 дней. Хорошие ходоки употребляли 5 дней на дорогу из Рима в Капую (около 200 км) и три дня в Путеолы (в окрестностях Неаполя), лежащий на таком же расстоянии.

Морские путешествия производились только весной, летом и в первую половину осени, так как навигация прекращалась за 3 дня до ноябрьских ид и до 3 дня до мартовских нон. Только очень важное дело могло заставить кого-нибудь пуститься в море зимой. Так, напр., Овидий должен был отправиться в Томы [1] в декабре. В случае кораблекрушения береговые жители заявляли свои права на остатки, выбрасываемые морем. Случалось, что рыбаки нарочно вызывали крушение, показывая ложные сигналы. Что касается пиратов, то они почти совершенно исчезли на Средиземном море, появляясь лишь в кратковременные периоды анархии в римском государстве.

Плыли часто ночью, особенно между Путеолами и Остией, а также вдоль греческого берега. Выехав из Путеол вечером, можно было к утру доехать до Антии, на другой день до Гаэты и на третий прибыть к устью Тибра. Путь от Брундизия до Керкиры и Диррахия при благоприятной погоде и попутном ветре можно было сделать в один день, при дурной же погоде переезд этот делался гораздо более продолжительным.

Св. апостол Павел при попутном южном ветре в один день доехал из Регия до Путеол. По свидетельству Филострата, Аполлоний и Дамис, отправившись из Путеол при благоприятном ветре, лишь на третий день прибыли в Тавроменион [2]. Считалось 6 дней пути от


__________

[1] Томы — город на берегу Черного моря недалеко от устья Дуная; сюда Август сослал Овидия — Ред.

[2] Тавроменион — город на восточном берегу Сицилии. — Ред.

280



Сиракуз до Киллен (гавань в Элиде) и 5 — от Коринфа до Путеол. Обыкновенно избегали объезжать вокруг Пелопоннеса, предпочитая ехать прямо на Коринфский перешеек. Впрочем, некоторые ездили и первым путем: известен, например, один купец, который 72 раза совершил путешествие в Италию и каждый раз огибал мыс Малеа.

От Меотийского Болота (Азовское море) было 10 дней пути до Родоса и 14 до Александрии. В период пассатных ветров из Италии в Сирию плыли чаще через Александрию, чем прямо от Брундизия; этот последний путь считался очень трудным и неудобным, александрийские же корабли имели репутацию самых быстроходных парусных судов, а матросы на них — лучших моряков. При хорошем ветре корабль делал 220 км в 20 часов.

Из Остии в Гадес было 7 дней пути, в Таррагону — 4, в Фрей — 3. В два дня можно было доехать до Африки.

Мы имеем некоторые сведения о том, как совершались путешествия по суше. Одни отправлялись пешком, хорошенько подобрав платье; другие — с легким багажом на спине мула или лошади, в плаще, который должен был защищать путника от дождя. Более или менее зажиточные люди брали с собой одного или нескольких рабов. Если хотели путешествовать быстро, то ехали верхом, а не в экипаже. При продолжительных путешествиях рабы садились в экипаж с господами. Сенека однажды вздумал путешествовать совсем просто. Он сел в экипаж со своим другом Максимом; весь багаж их заключался в том, что у них было на себе; прислуги взяли так мало, что вся она поместилась в другом экипаже. Для ночлега клали матрац прямо на землю, настилали на него плащ, а другим укрывались. Ели так просто, как только было возможно: обед приготовлялся не более как за час. Экипажем служила крестьянская телега; ее везли мулы, которые едва передвигали ноги; погонщик шел сбоку босиком. Таким образом Сенека провел два счастливых дня. И тем не менее он не мог отделаться от чувства какой-то неловкости каждый раз, когда встречал чей-нибудь блестящий поезд. Оно и понятно: Сенека был важным лицом, а в те времена такие люди путешествовали с необычайной пышностью.

Цезарь брал с собой в дорогу мозаичный паркет. Путешествия Марка Антония отличались чисто восточной роскошью: не говоря уже об огромном багаже, с ним ехали повозки, запряженные львами, рабы несли, как в процессии, золотые вазы. В эпоху империи было еще больше блеска и великолепия. В кавалькаде Нерона никогда не бывало меньше тысячи карет. У его мулов были серебряные подковы, на погонщиках — красная ливрея, слуги и охотники были не менее великолепны. У Поппеи упряжные животные были подкованы золотом, и ее в дороге всегда сопровождали пятьсот ослиц, чтобы можно было каждый день устраивать ванны из их молока. Аристократия римская в пышности подражала императору. Шествие обыкновенно


281



открывали негры в пестрой одежде, нумидийские охотники и слуги, которые расчищали дорогу. Экипаж везли серые мулы, часто подобранные под масть, или галльские лошади, маленькие и коренастые, но быстрые. Наконец, на случай, если захочется поехать верхом, тут же вели иноходцев. На лошадях и мулах были пурпурные и расшитые чепраки, золоченые удила и цепочки. Дорожный экипаж с драгоценными украшениями, иногда покрытый даже золотыми или серебряными фигурками, стоил доброго поместья. Занавески в нем были шелковые или из другой ценной материи. С собой брали золотую и хрустальную посуду, даже художественные предметы, которые было бы опасно подвергать толчкам и тряске в экипаже и поэтому нужно было нести на руках. Такому выезду соответствовала, конечно, и многочисленная свита. Любимые слуги ехали в масках, чтобы защитить свое лицо от стужи и зноя. Экипажи были так удобны, что в них можно было даже писать, а в некоторых даже устроить постель. Существовали книги маленького формата, специально предназначенные для дорожного чтения. В повозке Клавдия была укреплена доска для игры в кости. Коммод велел устроить вращающееся сидение, так чтобы можно было избегать падающих прямо в лицо лучей солнца, а также повернуться лицом к прохладному ветерку; существовали даже снаряды для измерения пройденного пути, а также времени.

Привычка путешественников все брать с собой до некоторой степени оправдывалась дурным состоянием тогдашних гостиниц. Богатые


282



люди с их сотнями рабов могли пользоваться в дороге всеми удобствами, к которым они привыкли в своих роскошных дворцах. Трактирщикам редко доводилось принимать таких гостей: эти последние предпочитали ночевать в переносных палатках, где у них ни в чем не было недостатка. В местностях, которые часто посещались, в торговых городах или на водах, существовали, конечно, хорошие гостиницы, где можно было жить с удобством. Но обыкновенные постоялые дворы были очень скудно обставлены. Это не значит, впрочем, что в них останавливалось только простонародье. В древности южане еще более, чем теперь, были невзыскательны: большей частью им нужно было лишь переночевать, кое-как утолить голод или укрыться от непогоды.

Ритор Аристид [1] так рассказывает о своем путешествии из Смирны в Пергам. Отправившись под вечер летнего дня, он добрался уже на закате до какого-то постоялого двора. Так как он был разгорячен путешествием и ему нездоровилось, то он не мог вынести духоты в комнатах и предпочел отправиться дальше. Поздно вечером он достиг Лариссы, где не нашел лучшего ночлега, а в полночь — Кум, но здесь городские ворота оказались запертыми. Продолжая путь, Аристид на рассвете, когда уже пели петухи, прибыл в Мирину: здесь он встретил перед гостиницей своих людей, посланных вперед, и заснул, наконец, на походной кровати, поставленной в прихожей; потом его принял у себя один из его друзей. Возвращаясь из Пергама, он прибыл вечером к теплым источникам, где стоял страшный шум и суета. Не достав себе помещения, он двинулся дальше, но в 22 километрах от города вынужден был сделать привал: здесь он нашел комнату, походную кровать и ковер, который мог служить постелью.

В мало посещаемых местностях постоялые дворы были редки, хотя все-таки и здесь они попадались, даже на самых глухих дорогах. Само собою разумеется, что они существовали во всех городах, а в более значительных даже по нескольку, так что путешественник мог выбирать. Часто владельцы участков, прилегавших к дороге, строили харчевню или постоялый двор и поручали заведовать им одному из своих вольноотпущенников или рабов. Многие станции получили свое название от таких харчевень. Нередко один или несколько частных постоялых дворов заменялись гостиницей, которую устраивал город (mansiones).

Вывеской харчевни служило изображение какого-нибудь животного (напр., петуха, орла, дракона, журавля) или предмета, вроде меча. Заманчивые надписи приглашали путешественника остановиться, обещая ему прием «на столичный манер». На одной лионской ха-


__________

[1] Аристид — знаменитый греческий ритор, много путешествовавший; жил во II веке по Р. X. — Ред.

283



рчевне была следующая надпись: «Здесь Меркурий обещает выгоду, Аполлон — здоровье, Септимен — хороший прием, и со столом. Кто войдет сюда, будет чувствовать себя превосходно; чужестранец, осмотри хорошенько место, где ты хочешь поселиться». К тому же трактирщик и его жена рассыпались перед путешественниками и наперебой расхваливали все удобства своего заведения. В результате, не один путник поддавался на эту удочку и останавливался в скверной гостинице, когда он мог выбрать лучшую. Обычная публика в харчевнях была не особенно высокого разбора: преобладали в ней конюхи и погонщики мулов; кто хотел заставить себя слушать, должен был кричать. Здесь стоял вечный гам; вонючий воздух был наполнен клубами дыма; подушки и матрацы, набитые тростником вместо перьев, летом кишели насекомыми. К тому же трактирщик обирал своих гостей, как только мог: подмешивал вино, утаивал овес, предназначенный для лошадей и мулов.

Отсутствие безопасности на дорогах было злом похуже, чем надувательства трактирщиков. Нападения разбойников не были редкостью как в Италии, так и в некоторых провинциях, особенно в Сардинии, Корсике, Памфилии и Писидии [1]. Осторожные путешественники на опасных дорогах охотно присоединялись к свите важных должностных лиц — послов, квесторов, проконсулов. Несмотря ни на частые облавы, ни на ужасные наказания, правительству не удалось прекратить разбои на больших дорогах даже в Италии. Ночью всякий путешественник, имевший при себе деньги или ценные вещи, находился в постоянном страхе. Даже днем конные шайки имели дерзость похищать целые стада с пастбищ. Самой дурной репутацией пользовались Понтийские болота и обширный лес близ Кум, называвшийся Gallinaria. Отряды войск, которые время от времени высылались против разбойников, заставляли их только переменять место и часто даже придвигаться ближе к Риму. Гражданские войны и смута сильно способствовали развитию этого зла.* Когда Септимий Север перестал набирать преторианцев среди населения Италии, многие из тех, которые поступили бы в солдаты, делались либо гладиаторами, либо разбойниками. В конце его правления главарь одной разбойничьей шайки в 600 человек, Феликс Булла, брал дань со всей Италии; он держался два года, не обращая внимания на императорские отряды, которые высылались против него. Рассказы о подвигах Буллы напоминают легенды о разбойниках нового времени. Его удалось схватить только благодаря предательству.


(Friedländer, Moeurs romaines d'Auguste aux Antonins, II, p. 338 — 366; tr. franc., chez Rothschild).


__________

* Конец II в. н. э.

[1] Памфилия и Писидия — области в Малой Азии.

Глава IX. Труд и богатство

Состояние земледелия за два века до Р. X.

Spoiler (expand)

Лет за двести до нашей эры римские поместья были весьма небольших размеров; то, которое описывает Катон Старший, заключало в себе всего лишь 240 iugera (60 гектаров). Довольно обыкновенная величина имения была в 200 югеров (50 гектаров). Виноградники, уход за которыми требует большого количества рабочих рук, были, конечно, еще меньше; Катон думает, что они не должны превышать 25 гектаров.

Главными продуктами сельского хозяйства были: хлеб (полба или пшеница, ячмень и просо), затем репа, редька, чеснок, мак; наконец (главным образом для корма скота) бобы, волчий боб, горох, вика и некоторые другие кормовые растения. Сеяли осенью и лишь в виде исключения весной. Орошение и удобрение производились тщательно; с дренажем римляне были знакомы уже очень рано. Лугов было много, и уже при Катоне качество их улучшилось посредством искусственного орошения. Разведение оливок и винограда занимало много рабочих рук. Оливковое дерево сажали среди других растений; лоза покрывала склоны холмов. Не забывали и фруктовые деревья, как, напр., смоковницы, яблони, груши. Вязом, тополем и другими густолиственными деревьями пользовались также для подстилки и для корма скота. Так как из мяса в пищу употребляли


285



лишь свинину и баранину, то мелкого скота разводили немного. Что касается крупного, то и его имели ровно столько, сколько необходимо для земледелия; их не выпускали на луг, на подножный корм, а держали в хлеву все лето и почти всю зиму. На сжатое поле выгоняли баранов в количестве приблизительно 100 голов на 55 гектаров. Очень часто баранов отдавали какому-нибудь владельцу больших стад. В других местах хозяин отдавал их оброчному колону, который должен был ежегодно поставлять господину часть приплода и известное количество сыра и молока. В имении разводили еще кабанов, кур и голубей, которые обыкновенно сами находили себе пищу; иногда же их откармливали в случае надобности. Встречались также кроличьи садки и бассейны для рыбы.

Для полевых работ употреблялись волы, которых впрягали в плуг, а также ослы, которые возили навоз и вертели жернов. Кроме того, в имении была лошадь, на которой ездил хозяин. Все эти животные не были доморощенными; их покупали на стороне. Катон Старший считал, что для обработки 25 гектаров нужна пара волов и две — для 60 гектаров. Сасерна, живший после, думал, что для 25 гектаров нужны две пары волов. По Катону же, требовалось три осла для 25 гект. и четыре для 60.

Обыкновенно землевладелец сам занимался сельским хозяйством. Это не значит, что он собственными руками обрабатывал землю, но время от времени он появлялся в имении, определял севооборот, наблюдал за ходом работ, проверял счета. Сама работа поручалась рабам; во главе их стоял управляющий (villicus), который покупал и продавал, принимал приказания от владельца, руководил всем хозяйством и даже имел право наказывать. Ему подчинена была ключница (villica), которой поручалось домоводство, наблюдение за кухней, кладовыми, курами и голубями. Затем следовали погонщики волов или пахари, рабочие, погонщики ослов, свинопас и пастух, если в имении было стадо. Число работников колебалось, смотря по размерам и характеру хозяйства. Для имения в 50 гектаров, не засаженного деревьями, достаточно было двух пахарей и 6 рабочих; для имения в 60 гект., в котором есть оливковые деревья и стадо, требовалось три пахаря, пять рабочих и три пастуха. Для виноградника в 25 гект. нужны были: 1 пахарь, 11 рабочих и 2 пастуха. Вилик, как и следовало ожидать, пользовался большей свободой, чем другие. Карфагенянин Магон в своей книге, переведенной на латинский язык, считал полезным, чтобы вилик был женат, с детьми и маленьким собственным хозяйством. Катон соединяет его брачными узами с ключницей; ему одному из всех рабов должна быть дана надежда на отпуск на волю, если хозяйство будет хорошо идти и процветать. Все служащие в имении составляют одно целое, совокупность домочадцев, которую римляне называли familia rustica. Как и крупный скот, рабочие не рождаются и не умирают в имении:


286



их покупают на рынке уже взрослыми, а когда старость или болезнь делает рабочего неспособным к труду, его снова продают вместе с прочей рухлядью. Хозяйственные постройки (villa rustica) состояли из конюшни, риги, помещения для вилика и рабочих; кроме того у владельца имения часто был в нем особый дом (villa urbana), Рабы получали все необходимое в положенное время и на определенный срок: они сами потом должны были заботиться о том, чтобы этой месячины хватило до следующей получки. Одежда и обувь также выдавалась на известное время, и рабы должны были держать их в порядке. Каждый месяц они получали зерно, которое потом сами мололи, соль, оливки, соленую рыбу, вино и масло. Количество этих припасов соразмерялось с работой каждого. Вилик, который меньше утомлялся от работы, и порцию получал меньшую. Пекарней и кухней заведовала ключница; ели все вместе, и одни и те же кушанья. Обыкновенно рабы были без цепей, но если кто-нибудь из них совершал проступок или возбуждал подозрение в желании убежать, его заковывали в цепи и на ночь запирали в ergastulum.

Обыкновенно рабочей силы familia rustica оказывалось достаточно для ведения хозяйства, тем более, что соседи-землевладельцы в случае надобности ссужали друг друга рабами за известное вознаграждение. Посторонних рабочих редко нанимали, большей частью только в нездоровых местностях, где оказывалось выгоднее нанимать поденщиков на короткое время жатвы. Для уборки хлеба и сена нанимали косарей, которые получали за свой труд шестой, седьмой, восьмой и даже девятый сноп, или же пятую часть зерна, в том случае, если они не только соберут, но и обмолотят хлеб. Сбор винограда и оливок поручался подрядчику. Этот последний являлся со своей артелью, составленной или из свободных рабочих, которых он нанимал, или из рабов, принадлежащих ему. Сбор и выжимка производилась под наблюдением людей землевладельца, которым подрядчик и передавал полученное таким образом масло или вино. Иногда хозяин продавал урожай на корню или на дереве, и тогда покупатель сам собирал его в свою пользу.

Маленькое хозяйство отличалось от большого лишь размерами. В таком хозяйстве сам владелец имения и его дети работали среди своих рабов, или вместо рабов, если их совсем не было. В окрестностях Рима, а также других больших рынков крестьяне выращивали цветы и овощи, которые они тщательно поливали, так же как и теперь это делают в местностях, прилегающих к Неаполю; садоводство давало хороший доход в те времена.

Имения, в которых разводился скот (saltus), были больших размеров, чем те, в которых велось хлебопашество. Saltus был обыкновенно не меньше 200 гектаров, а иногда и больше; к тому же климатические условия Италии не позволяют пасти скот на одном месте и летом и зимой. С той эпохи, которую мы описываем, весною стада обыкновен-


287



но поднимались из Апулии на Самнитские горы, а осенью спускались обратно в долину. В таких имениях разводились лошади, волы, ослы, мулы, а также свиньи и козы. Что касается овец, то надо думать, они были в изобилии, потому что в те времена одежду делали из шерсти. Устроено было хозяйство здесь так же, как и в имениях, в которых производилось хлебопашество. Место вилика занимал раб, называвшийся начальником стада. Пастухи в течение всего лета ночевали под открытым небом; часто находясь далеко от всякого жилого места, они жили в загоне для скота, в каком-нибудь шалаше из досок и ветвей. Для такого дела требовались отборные, крепкие люди; им давали лошадь и оружие, и они пользовались свободой передвижения, которой были лишены рабы земледельческие.

(Моmmsen, Histoire romaine, IV, p. 112—123, trad. Alexandre chez Bouillon).

Деревенская усадьба

Spoiler (expand)

Деревенская усадьба состоит из трех отдельных частей: villa urbаnа или преториум — жилище хозяина; villa rustica, в которой обитают рабы и скот, и villa fructuaria, где хранятся жатва и всякие плоды. Кроме того были еще: задний двор, ток, пчельник, охотничий парк (vivarium), фруктовый сад и огород.

Преториум построен на возвышении, чтобы владелец мог видеть все, что делается вокруг в его имении. Над преториумом возвышается башня, которая служит голубятней.

Villa rustica представляет собой двор, окруженный строениями или высокими стенами; он обыкновенно обращен на юг; посредине устроен водоем, из которого поят скот и где его купают. Вокруг расположены загоны для волов, овчарни, конюшни, курятники, свиные хлева, сараи, в которых стоят повозки (plaustra), horreum, куда складывались сельскохозяйственные орудия, больница, кухня, бани, открывающиеся только в праздничные дни, и, наконец, ergastulum, вырытый в земле. Вилик (villicus) помещается как раз напротив входных ворот, чтобы ему легче было наблюдать. Если случится, что наймут добавочных рабочих на время жатвы или косовицы, то их устраивают на ночь в тростниковых шалашах, сооружаемых близ того места, где они работают.

Во фруктуарии главные здания, которые точно так же расположены вокруг центрального двора, следующие: давильни, где выжимают масло, масляный погреб, винный погреб, кортинал [1] с котлами для кипячения вина, кухня, кладовые, амбары для плодов и хлеба.


__________

[1] От слова cortina — котел. — Ред.


288



Окна винного погреба обращены на север; в нем почти совершенно темно, и вследствие этого прохладно, что необходимо для сохранения в хорошем виде вина. Вымощенный пол имеет наклон к особому бассейну, устроенному для стока вина, если оно почему-нибудь вытекает из бочек. Здесь же помещается большой чан, в котором бродит выдавленный виноград; глиняными трубами он соединен с бочками, установленными вдоль стен. В особом помещении приготовляют разные запасы впрок. Тут рабы накладывают овощи в сосуды с маслом, которые потом покрываются золой, заливают смокву, айву и рябину переваренным вином, перекладывают мелкой соломой или отрубями яйца, которые предварительно были выдержаны несколько часов в толченой соли. Все употребляемые при этом сосуды — глиняные или стеклянные, небольших размеров и имеют форму цилиндра. Для сохранения многих припасов служит уксус или крепкий рассол. Посреди этого двора устроен не бассейн, а колодец.

Для пчельника выбирают самое низкое место во всей вилле, чтобы пчелам не приходилось делать лишних усилий, когда они возвращаются издалека, нагруженные своей добычей. Он устраивается в тихом, уединенном месте, защищенном от ветра и от испарений из конюшен, кухни и хлева; вокруг растет тимьян, богородицина трава, майоран, шафран, нарцисс и множество других душистых растений. Улья сделаны из ивняка, пробки, глины и досок; некоторые выдолблены в колоде.

Vivarium представляет собой небольшой парк, в котором разводится разного рода дичь; он окружен довольно высокими стенами и, насколько возможно, защищен от кошек, барсуков и т. п. хищников. Его пересекает ручей; если нет текучей воды, ее заменяют каменным бассейном, в котором собирается дождевая вода. «Мой парк для дичи, — сказал мне хозяин, — имеет 50 югеров (ок. 11 дес.). В нем есть дикие кабаны, олени, лани, козы; я имею в виду при этом выгоду. Если бы я хотел сделать его исключительно местом для удовольствия, охотничьим парком, то поместил бы животных, приученных собираться на звук трубы и есть из рук; но это удовольствие стоит слишком дорого. Мои звери не такие ручные, я оставляю их без всякого попечения в этом лесу и лугах, где значительную часть года они сами добывают себе пищу; когда ее не хватает, им бросают корм».

Задний двор окружен строениями с трех сторон: с юга — булочная, с запада — дровяной сарай и сенник, с востока — сарай для склада соломы. Все это помещается несколько в стороне для уменьшения опасности в случае пожара. В северной части выкопаны две больших ямы: одна для свежего навоза, другая — для прошлогоднего.

Ток расположен на возвышении, доступном для всех ветров. В середине он немного выпуклый, чтобы дождевая вода могла легко стекать с него. Всю жатву свозят в соседний сарай и оттуда уже по


289



частям берут ее на ток и обмолачивают цепами, катками или же лошадьми; чтобы очистить зерно, его подбрасывают вверх деревянными лопатами; если ветер слишком слаб или слишком порывист, то зерно веют.

Огород занимает всю южную сторону виллы. Он состоит из гряд, отделенных друг от друга узкими тропинками; воду для поливки берут из бассейнов с ключевой водой, расположенных на известном расстоянии один от другого. Разводят множество разнообразных овощей: артишоки, чеснок, лук, капусту, репу, латук, порей, каперсы, кресс, редьку, цикорий, бобы, дыни, спаржу, огурцы и пр.

Фруктовый сад также хорошо орошен, как и огород. Деревья расположены в нем по породам косыми рядами. Здесь растут смоковницы, миндальные, гранатовые деревья, груши, яблони, рябины, сливы, рожковые и квитовые деревья, вишни. Посредством прививки достигали иногда того, что на одном дереве росли разные плоды.

Вот как проходит день в таком имении. Еще до света villicus и villica уже на ногах. Первый отправляется прежде всего в ergastulum, проверяет наказанных, удостоверяется, прочны ли их кандалы, зорко ли стережет их тюремщик и крепко ли запирает он место заключения. Тем временем рабы со всех сторон сходятся декуриями или десятками, каждый десяток со своим надсмотрщиком за работами во главе.

Самые старые гонят крупный скот, а самые юные — мелкий. У этих последних — согнутая палка, которой они могут зацепить овцу или козу за ногу. На голове у них высокая остроконечная шапка, на шее привешена флейта. Каждому пастуху поручается от 80 до 100 голов скота, который весь помечен тавром хозяина. Пахарей можно узнать по их высокому росту. Волы замечательны своей черной мастью, огромными рогами, широким лбом и могучей грудью; они подобраны парами одинакового роста и равной силы. Перед работой им натирают копыта смолой, чтобы они были тверже. У многих баранов рога обрезаны с целью лишить их возможности наносить друг другу в драке опасные раны. У некоторых овец все тело обернуто кожей, как панцирем: это тарентские овцы, шерсть которых чрезвычайно тонка и нежна. Собаки хорошей породы; у каждой из них ошейник из толстой кожи, утыканный вокруг гвоздями острием вверх.

Villicus кончил свой обход. Тем временем были согнаны стада овец, гусей; свинопасы трубили в рожок, как бы призывая неявившихся еще животных. Наконец, шествие двинулось; во главе его шел villicus. Он весело подбадривал свою команду и изредка обращался с замечаниями то к тому, то к другому своим грубым голосом. За каждой декурией шел раб с провизией на целый день, которую он нес в сетке.

Villica со своей стороны обходила все работы, которые производились в доме. Если кто-нибудь из рабов казался ей больным, она его осматривала, расспрашивала, и если он оказывался просто


290



изнуренным от работы, отправляла его на день-два в больницу. Эта женщина отличалась необыкновенной деятельностью: я видел, как она пряла шерсть и чинила одежду рабов. Спустя некоторое время, я уже встретил ее в конюшне, где она приказывала снять паутину и очистить ясли; после этого она вымела больницу и проветрила в ней незанятые комнаты. Затем пошла к себе и занялась тканьем полотна; оттуда отправилась в кухню посмотреть, как готовят ужин, принимала приносимые ей припасы, взвешивала, считала и мерила, удостоверялась в их доброкачественности; из кухни прошла на птичий двор, где подложила яйца под наседок. Она как будто бы двоилась и троилась, являясь повсюду в одно и то же время.

Она распорядилась, чтобы между четвертым и десятым часом (от 10 ч. утра до 4 ч. пополудни) стригли тонкорунных овец. Раньше не начинают стрижки, потому что именно в это время от пота, обильно выступающего на овцах под знойными лучами солнца, шерсть их делается тяжелее и в то же время нежнее и более красивого оттенка. Когда работа здесь была в полном разгаре, она перешла в другие места, а я последовал за ней; я видел, как погонщики волов приучали быков возить пустую телегу, в которую их впрягали вместе с волом уже выезженным. Я пошел на задний двор, где рабы переворачивали граблями свежий навоз, а другие нагружали на ослов старый, прошлогодний, предназначенный для вывозки в поле. Галлинарий или смотритель цыплят обходил наседок; он подкладывал каждой по 25 яиц сразу, куриных и утиных, клал в гнездо толстый гвоздь, чтобы гром не испортил яиц, переворачивал те, на которых курица уже сидела несколько дней, чтобы они согревались равномерно, смотрел их на свет, и если замечал порченое, то заменял его другим, отбирал только что вылупившихся цыплят. Он жег в курятнике олений рог или женский волос, потому что этот запах убивает змей, забросил в теплое, узкое и темное помещение кур, каплунов и гусей, предназначенных на выкорм. Он вырвал у них самые длинные перья, и два раза в день кормил их печеностями из крупитчатой или ячменной муки, замешанными на молоке.

Я вышел оттуда, чтобы пройтись по полю. Волы, которые пахали землю, были впряжены за шею и грудь по четыре в ряд. Если земля очень твердая, то запрягают иногда три и даже четыре пары, которые идут близко друг от друга в одном деревянном ярме, лежащем у них на плечах, так что они могут поднять голову и тянуть всей тяжестью своего тела. Пахари, голые до пояса, с головой, покрытой чем-то вроде шлема (galerus), управляли волами при помощи вожжей, привязанных к ярму. Они заставляли волов в один раз пройти борозду футов в 120 и затем давали им перевести дух. Если лемех достаточно глубоко врезывался в землю, пахарь упирался левой ногой в заднюю часть плуга. Во время передышки он поднимал ярмо к рогам, чтобы шея немного отдохнула, иначе оно слишком нагреется,


291



натрет шею и произведет опухоль, а потом нарыв, так как ярмо это так тяжело, что похоже на целую колоду. Заступом и мотыгой земля обрабатывалась только на склоне холмов и в каменистой местности.

Я видел, что некоторые рабы работают в цепях: это приговоренные к наказанию в эргастуле. На ногах у них были кандалы, достаточно длинные, чтобы ходить, и слишком короткие, чтобы бежать; ножная цепь приподнималась до колен другой цепью, прикрепленной к поясу; таким образом она не так стесняла движение.

Все рабочие разбиты по десяткам, с надсмотрщиком во главе каждого; в один десяток старались соединять рабов разной национальности.

На пастбище пастухи забавлялись игрой на флейте. Около 4-го часа (10 ч. утра) они погнали скот на водопой. В полдень стадо скрывалось в лесу или в тени скал, а когда жара спала, его снова напоили и пасли затем до вечера. Некоторые стада проводят день и ночь на вольном воздухе: восемь месяцев они пасутся в долине и четыре в горах, где пастухи устраивают себе временные хижины. Такое периодическое перекочевывание совершается иногда на большие расстояния: так из Апулии стада уходят в Самниум и даже Сабинум, причем в первом случае они делают от 30 до 100 миль (от 45 до 150 километров), во втором — более 200 миль. Пастухи бредут со стадом, — впереди, по бокам и сзади его, — а сопровождающие их собаки наблюдают, чтобы стадо не разбредалось. На ночь люди и животные располагаются в загоне, который устраивается из плетня и сеток, поддерживаемых кольями. Весь этот багаж везут на себе ослы вместе с котлами для варки пищи и приготовления сыра. Раскладывают костер, варят себе кашу и, поужинав, укладываются спать на одеялах.

Пастухи больших стад, особенно крупного скота — народ молодой, здоровый, ловкий; они должны быть в силах защититься от волков и грабителей; почти всегда они вооружены копьем, а некоторые из этих пастухов конные.

Работы оканчиваются в сумерки. Я пришел в виллу раньше рабов; их приход возвестили мне гуси и свиньи, которые с криком бросились к водоему, чтобы напиться и выкупаться в нем. Вскоре за ними явились и все люди; villicus на этот раз замыкал шествие, чтобы помешать малейшей попытке бегства. Погонщики распрягли волов, почистили их, потерли шею и дали им немного вздохнуть на свободе, прежде чем запереть в сарай; они покормили их немного, повели на водопой и потом уже дали корму вволю. Пастухи раздали овцам соль для возбуждения аппетита и заложили им в ясли листьев.

В свою очередь villicus позаботился о людях. Он распорядился дать помощь тем, с которыми случилась какая-нибудь болезнь или увечье, и назначил каждому соответствующее лечение. Вслед за тем


292



он отправился на кухню, где все уже пришло в движение. Поужинали все вместе тут же в кухне. Поужинав, все отправились спать, но villicus должен был еще сделать обход, чтобы удостовериться, все ли хорошо заперто, задан ли скотине корм, все ли рабы в своих помещениях. Только после этого он ушел к себе: теперь охрана виллы лежала на огромной цепной собаке, которую на ночь спускали с цепи.

Таков обычный рабочий день в вилле. Когда погода плохая, рабам дают занятие дома. Они чинят старые и делают новые орудия, приготовляют плетенки, корзины, факелы, улья и сотни других подобных вещей. Во время жатвы на работу выходят чуть свет, чтобы воспользоваться росой для косьбы травы и хлеба.

(По Dezobry, Rome au siecle d'Auguste, Lettre LXXXI, chez Delagrave).

Обязанности землевладельца по Катону

Spoiler (expand)

Когда землевладелец приезжает в свое имение, он должен, поклонившись семейным богам, по возможности в этот же день обойти свое имение; если же в тот день нельзя, то по крайней мере на следующий. Узнав, как обработано его поместье, какие работы сделаны, какие не сделаны, пусть он на следующий день призовет управляющего и расспросит, какие дела тот выполнил уже и какие у него еще остаются невыполненными, достаточно ли работ закончено вовремя и можно ли еще сделать остальные; сколько выжато вина, сколько собрано хлеба и прочих продуктов. Когда все это будет выяснено, следует приступить к подсчету работ и рабочих дней, если это не очевидно из положения дела. Управляющий (вилик) начнет утверждать, что он усердно работал, но что болели и убегали рабы, стояла дурная погода и, кроме того, он занят был исполнением общественных повинностей. Выслушав все эти отговорки и еще много других, которые он будет приводить, займись с ним рассмотрением того, что сделано. Если стояла дождливая погода, обрати внимание на то, сколько дней шел дождь и какие дела могли быть сделаны за это время. Следовало бы вымыть и просмолить бочки (под вино), вычистить усадьбу, свезти зерно, вывезти навоз, устроить навозную яму, очистить зерно для посева, починить свои матрацы и одеяла. В праздники можно было высушить старые рвы, починить общественную дорогу, уничтожить терновые кустарники, произвести земляные работы в саду, очистить луг, навязать розог, выполоть шиповник, смолоть зерно, привести все в порядок. Если болели рабы, не следовало выдавать им столько пищевых припасов. Спокойно


293



исследовав все это, должно позаботиться, чтобы все стоящие на очереди дела были исполнены; нужно просмотреть все счета и проверить кассу, а также хлебные запасы и заготовленный впрок корм для скота.

Нужно проверить счета, касающиеся виноделия и производства оливкового масла, узнать, сколько вина и масла продано, сколько израсходовано, сколько остается, сколько можно продать; нужно постараться получить из этого, по возможности, достаточную выручку. Затем надобно выяснить, какие припасы остаются. Если по расчетам чего-нибудь не хватит на год, надо заблаговременно заготовить, а чего избыток, то продать. Если какую-нибудь статью дохода надобно сдать на откуп, пусть она будет сдана. Господин должен приказать и записать свое приказание относительно работ, которые должны быть сделаны, а также относительно отдаваемых в аренду статей. Далее он должен осмотреть скот и произвести продажу лишнего имущества: продать масло, если оно в цене, вино и остающийся хлеб, быков, телят, бракованный рабочий скот, овец, шерсть, шкуры, старые телеги, старые железные орудия, старых и больных рабов и все остальное, что излишне. Домовладыке следует быть продавцом, а не покупателем.

(Катон, О сельском хозяйстве, 2).

Обязанности вилика

Spoiler (expand)

Обязанности вилика следующие: он должен обладать хорошей выдержкой, обязан соблюдать праздники, воздерживаться от присвоения чужого и тщательно оберегать свое, не позволять рабам ссориться. Если кто-нибудь из них совершит какой-нибудь проступок, на обязанности вилика лежит справедливо наказать виновного сообразно с его провинностью. Вилик должен заботиться о том, чтобы рабы не терпели никаких лишений, как-то: холода, голода и пр. Он должен постоянно занимать их работой: это поможет ему отклонить рабов от преступлений и краж. Если управляющий не захочет допустить злодеяния, он его не допустит; если же допустит, то господин не должен оставлять его безнаказанным. Вилик должен быть благодарен за добро, чтобы побудить других поступать хорошо. Он не должен быть охотником до праздных шатаний, должен быть трезвым и никуда не ходить на пиры. Рабов он должен постоянно держать начеку и заботиться о том, чтобы они исполняли приказания хозяина. Он не смеет считать себя опытнее своего господина. Друзей своего хозяина он должен считать своими друзьями и повиноваться тому из них, кому будет приказано. Он не вправе совершать жертвоприношения, за исключением


294



Компиталий [1], когда ему позволяется приносить жертвы на жертвенниках, на перекрестках и на очагах. Он никому не должен давать взаймы ни семян для посева, ни съестных припасов, ни муки, ни вина, ни масла. С просьбой о необходимом в случае надобности пусть обращается к двум-трем соседним семьям и ссужает их в свою очередь; кроме них, он никому ничего давать не может. Счета с господином он должен сводить почаще. Поденных рабочих он не должен удерживать сверх условленного срока. Вилик не должен ничего покупать без ведома господина, а также держать от него что-нибудь втайне. У вилика не должно быть никаких нахлебников, он не может спрашивать совета ни у гаруспика, ни у авгура, ни у колдуна, ни у халдейского мага. Он не должен истощать поля, потому что это убыточно. Он должен заведовать всеми сельскими делами так, чтобы уметь их сделать самому, и заниматься ими часто до усталости. Если он сам будет работать, он узнает образ мыслей рабов, и рабы будут лучше относиться к делу; кроме того, у него не будет охоты шататься, он будет чувствовать себя здоровее и спать охотнее. Он первым должен вставать с постели и последним ложиться. Перед сном ему надлежит посмотреть, заперта ли усадьба, спит ли каждый на своем месте, задан ли корм скоту. О быках он должен позаботиться особенно усердно. К пахарям следует относиться повнимательнее, между прочим и для того, чтобы они лучше обращались с рабочим скотом. Плуги и сошники надлежит справлять хорошие. Остерегаться пахать сырую землю, а также ездить по ней на повозке, или гонять по ней скот. Если от этого не остережешься, земля, истоптанная скотом, не будет в состоянии производить плодов в течение трех лет. Скоту, и в особенности быкам, следует хорошо подстилать, чтобы сберечь их копыта. Необходимо оберегать скот от парши, которая возникает обыкновенно от голода и сырости. Все работы надлежит исполнять заблаговременно, потому что в сельском хозяйстве так: запоздаешь с одной работой, задержишь и все остальные. Если не будет соломы для подстилки, надобно собирать дубовые листья и их подстилать овцам и быкам. Постарайся завести большую навозную яму. Тщательно сохраняй навоз, когда же вывезешь его в поле, раскидай его и растормоши; вывози навоз осенью. Осенью же следует окапывать оливковые деревья и обкладывать их навозом. Листья тополя, вяза и дуба надобно срывать и сохранять в не совсем сухом виде для корма овцам. Атаву надобно прятать в сухом виде. После осеннего дождя сеять репу, кормовые травы и бобы. (К а тон, О сельском хозяйстве, I, 5).


__________

[1] Compitalia — праздник в честь общественных ларов, происходивший 2-го мая; алтари, посвященные этим божествам-хранителям Рима, ставились на перекрестках (compitum). — Ред.

[Redkout]

Большое имение в южной Италии

Spoiler (expand)

Ф. Ленорман так описывает одно большое имение, расположенное в Италии в области древней Гераклеи. На основании этого описания можно составить себе общее представление о том, что такое были римские латифундии.

«Площадь, занимаемая этим имением, равна приблизительно 140 кв. километров; это и есть latifundium, который еще со времен римской республики делал невозможным развитие италийского земледелия и являлся одной из главных причин того, что страна эта опустела. Владелец никогда не показывается в своем заброшенном имении; в нем живет вилик, который и хозяйничает от его имени. Двадцать пять тысяч голов рогатого скота, преимущественно буйволов, пасутся в болотистой степи, которая тянется по направлению к морю. Что касается той части имения, которая отведена под пахоту, то для работ на ней требуется 4 000 человек в страдную пору, и только 250 в остальное время года. Последняя цифра и представляет собой цифру постоянного населения латифундия, которое обитает в различных фермах (massarie), разбросанных по всему имению. Наемными рабочими являются горцы, которые приходят наниматься целыми артелями.

Во время полевых работ можно видеть 20—30 плугов, двигающихся в ряд, или цепь в несколько сот человек, которые вскапывают землю мотыгами. Управляющий (fattore) и надсмотрщики разъезжают верхом вдоль линии рабочих, понукают их в случае надобности, делают указания, торопят и распекают нерадивых и усталых. Можно принять всю эту группу за военный отряд на маневрах, которым командуют офицеры верхом. Дня не проходит, чтобы в поле не ушел кто-нибудь из рабочих, сраженный болотной лихорадкой или солнечным ударом. Можно представить себе, какие опустошения производит малярия среди этих людей, когда они полуголодные, обливаясь потом, располагаются на ночлег в плохо запирающемся сарае или под навесом из ветвей, куда свободно проникает ночной холод и сырые испарения болота.

Землевладелец живет в большом городе или на роскошной вилле в его окрестностях и вместо того, чтобы самому заботиться об имении, передает все попечение о нем вилику. Единственная его забота — получать с имения определенный доход, причем часто он ему нужен вперед для покрытия расходов той не по средствам роскошной жизни, которую он ведет. Он ни за что не решится сделать хоть сколько-нибудь значительную затрату для повышения доходности своих имений. Вот почему он вынужден держаться такой системы хозяйства, в которой скотоводство преобладает над земледелием, большая часть


296



земли заброшена под пар, деревенское население уменьшается и какой бы то ни было прогресс становится невозможным».

(Fr. Lenormant, La Grande-Grece, I, pp. 172—175, 2-е edit chez A. Levy).

Рабы-ремесленники

Spoiler (expand)

Многие рабы были рабтниками, которых эксплуатировал их господин, продавая произведения их труда или отдавая их внаймы третьему лицу. Над свободными ремесленниками рабы имели два преимущества, благодаря которым их и предпочитали в качестве работников: во-первых, они более послушны, так как их можно наказывать и даже, до эпохи Антонинов, казнить смертью; во-вторых, их труд обходится дешевле, так как господин должен им давать, — и часто действительно этим ограничивался, — только пищу, и притом какую пищу! Рабы представляли собой капитал, который приносил хороший доход. Богатый гражданин, желавший поместить свои деньги, покупал рабов, как покупают стада, дома, имения.

Существовало два рода невольников-рабочих. Одни работали в доме своего господина и на него: таковы повара, кравчие, булочники, кузнецы, ваятели, серебряных и золотых дел мастера, сапожники, прядильщицы шерсти, сукновалы, ткачи, швеи и множество других. Каждый набирал себе челядь сообразно своему вкусу. У Красса, любившего строить, были каменщики и архитекторы из рабов; женщины держали кормилиц, белошвеек; какой-нибудь ученый имел переписчиков, рабов, которые клеили, выколачивали и полировали пергамент. Наконец, в разнообразных способностях своих рабов богатый человек находил возможность удовлетворять всем потребностям жизни, даже всем капризам самой прихотливой роскоши. К его услугам была целая толпа принадлежащих ему людей всевозможных специальностей, от сапожника до парфюмера, от привратника, прикованного на цепи у входной двери, до философа, который своими лекциями о морали развлекал гостей, уставших пировать.

Другие работали на продажу в пользу своего господина, который становился таким образом предпринимателем-промышленником.* Они делались кабатчиками, которые продавали проезжающим вино с виноградников своего господина, барышниками, ведущими торговлю волами или лошадьми, разносчиками, барочниками, приказчиками в лавках, писцами, рудокопами, серебрянниками, дворецкими, как, напр., рабы Красса, которому они приносили больше дохода, чем


__________

* Модернизация, присущая исследованиям XIX в.


297



все его имения. Часто их отдавали на службу посторонним людям, которые платили за это господину раба.

Все эти многочисленные группы рабов разделялись, по-видимому, по декуриям (десяткам) или по ремеслам. Часто они обучались своей специальности под наблюдением самого господина. Аттик считал очень важным иметь искусных рабов, а Красс, который знал счет деньгам, находил нужным лично муштровать своих рабов. В скором времени среди ремесленников свободные оказались в меньшинстве; к тому же презрение к личному труду распространялось все более и более, и в конце концов должно было прекратиться всякое соревнование между людьми, занимающимися одним и тем же ремеслом.

Тиберий Гракх, проезжая по равнинам Этрурии, плакал, глядя на пастбища, сменившие прежние пашни, и рабов, которые в качестве пастухов и пахарей вытеснили повсюду свободных работников. В ту же эпоху в самом Риме уже начиналось подобное же изменение в распределении ремесленного труда. Появление массы рабов нанесло ущерб свободным ремесленникам и купцам в то самое время, которое, казалось бы, должно было быть им особенно благоприятным вследствие развития роскоши и торговых сношений. Если они и не исчезли совсем, то только потому, что из всей Италии и даже из всей империи не переставали приливать в Рим все новые и новые толпы людей, которых нищета гнала с родины в столицу и которые надеялись на работу и на общественную помощь, чтобы выйти из своего бедственного положения. Но в рабах они встречали опасных конкурентов. Благодаря развитию рабства, они совершенно лишились клиентов из богачей, которые имели возможность удовлетворять всем своим потребностям при помощи труда собственных рабов. Что касается потребителей из других граждан, то и тут с рабами трудно было конкурировать ввиду дешевизны производства при рабском труде.

(Levasseur, Histoire des classes owrieres en France, I, livre I, ch. I, chez Guillaumin).

Ремесла и торговля в Помпеях

Spoiler (expand)

Помпейская живопись дает нам драгоценные сведения о тех ремеслах и промыслах, которые существовали в этом городе.

Одна картина, напр., изображает двух продавцов материи. Первый предлагает попробовать, насколько мягка и нежна какая-то фиолетовая ткань, двум покупательницам, пришедшим в сопровождении раба и усевшимся на скамейку. Второй выслушивает жалобы какой-то женщины; без сомнения, он уверяет ее, что плащ, купленный ею


298



накануне, превосходного качества и идет ей гораздо больше, чем она думает.

Далее, сапожник примеряет обувь одному из своих клиентов. В глубине виднеется еще обувь, развешанная на стене; другой сапожник, по-видимому, зазывает прохожих и останавливает их, расхваливая свой товар.

А вот продавец дамской и детской обуви. Почтенный ремесленник стоит; сняв мерку при помощи палочки, он вынес полусапожки четырем помпеянкам, которые сидят; одна из них держит на коленях ребенка. Там и сям разбросаны пары небольших башмаков.

Другая картина изображает двух маленьких гениев, занимающихся сапожным ремеслом. Один из них держит колодку, другой приготовляет кожу. На этажерке и в шкафу с раскрытыми дверцами виднеются полусапожки, расставленные попарно. Тут же стоят маленькая скляночка и чашка с краской, которой наводят глянец на кожу.

Рядом с лавкой сапожника живописец изобразил старого купца с лысой головой, сидящего за столом, который покрыт инструментами и какими-то вещами небольших размеров, похожими на мелкий железный и медный товар. Рабы стоят с корзинами в руках, как будто торгуют что-то. На заднем плане картины — граждане, прислонившись к колоннам портика, смотрят, разговаривают или просто стоят в задумчивости. Если вещи, которые продает хозяин железной лавки — щипцы, ножницы, шпильки, запястья, — не совсем ясно изображены, то этого никак нельзя сказать о разнообразных сосудах, которыми торгует его сосед-котельник. Они стоят на земле, на площади; купец держит один из них и колотит в него палочкой, чтобы показать, насколько хорош металл, из которого эта вещь сделана.


299



Тут можно видеть и продавца горячих напитков; кастрюля с кипящей жидкостью стоит на brasero под открытым небом; купец зачерпнул из нее в небольшой сосуд и, ухватив его щипцами, передает покупателю, который осторожно берет его за кончик щипцов. В помпейской живописи часто воспроизводится тип булочника, в разных его видах: из них самый интересный — булочник, который сидит, поджавши ноги, на своем прилавке, окруженный со всех сторон хлебами. Хлебы круглые и разделяются ложбинками на десять частей, которые легко отломить рукой: такой хлеб еще и до сих пор пекут в Неаполе и южной Италии.

Чтобы сделать картину рынка более полной, художник не забыл ни упрямого осла с вьюком, который нарисован как будто еще вчера, ни телеги с колесами без спиц, сделанными из цельного куска дерева. Здесь несколько зевак остановились и читают объявление; там — группа людей, собирающихся войти в термы, с сосудами, наполненными душистым маслом. Далее школьный учитель учит ребятишек; одного строптивого ученика он тут же наказывает розгами, а другие, послушные, сидят. На той же картине изображен и юноша, срисовывающий статую на форуме. Наконец, живописец поместил тут и уличных мальчишек, играющих у колонны, и слепца с длинной бородой, которого ведет собака: какая-то женщина, идущая в сопровождении раба, подает ему милостыню.

Самые большие по размерам картины были найдены в доме одного сукновала. На первом плане сидящая женщина передает материю маленькой рабыне. Рабочий, туника которого стянута вокруг


300



тела и как будто бы завязана узлом, смотрит на них, продолжая в то же время усердно чесать плащ, висящий на перекладине. Другой рабочий несет клетку из ивовых прутьев, для распяливания материи; в руке у него сосуд, куда бросают на горячие уголья серу, дымом которой белится ткань. Далее изображены ниши с большими чанами, в которых вымачивают и моют материю; эту работу древние называли «пляской сукновала» (saltus fullonicus). Художник нарисовал также тщательно и пресс с его двумя устоями и двумя огромными винтами, которые вертятся при помощи рукоятки; этим прессом ткань сжимают между двумя досками, чтобы придать ей окончательный вид, наконец, он изобразил и сушильню с ее перекладинами, прикрепленными к потолку при помощи канатов. На них развешано белье; раб предлагает молодой женщине развернутую материю, а жена сукновала отмечает проданный товар на табличках.

Во дворе этого самого дома найдено 22 каменных бассейна, расположенных на неодинаковом уровне так, чтобы вода могла стекать из одного в другой; перед ними, без сомнения, стояли скамьи, на которых раскладывалась материя. Семь чанов меньшего размера, находящихся на другом конце двора, служили для валяния сукна. Еще и теперь можно различить помещение, где был склад со следами


301



полок, печи, сушильню. В других мастерских были найдены кувшины с жирной глиной, которую употребляли для того, чтобы белить ткань, также как серу и урину.

Помпейские живописцы-декораторы изображали и столяров. На одной картине, напр., мы видим столяров, устраивающих праздник в честь Дедала, который был их патроном, как теперь св. Иосиф. Четыре здоровых парня в туниках, с голыми ногами, несут часовенку из тростника, украшенную цветами, жетонами и стаканчиками. В первом отделении этой часовни помещается статуэтка Дедала; он задумчив и держит палец на губах, глядя на труп своего племянника Тала, которого он убил, воткнув ему гвоздь в голову [1]; во втором отделении находятся изображения двух пильщиков и строгающего ребенка; изобретателем пилы и струга считается Дедал.

Другая картина представляет собой двух крылатых гениев, олицетворяющих столярное ремесло. Один из них сидит на полу, другой стоит; оба они договариваются, как бы им распилить доску, прикрепленную к верстаку. Сам верстак, пила, колотушка, загнутое железо у гребенки, посредством которой доска прикрепляется к верстаку, — все это мало чем отличается от современных инструментов.

Другие изображения дают нам гениев мельницы и пресса. Когда подумаешь об ужасах pistrinum'a, т. е. помещения, в котором зерно превращается в муку, а потом в тесто, прежде чем поступить в печь хлебопекарни, когда представишь себе рабов, как они под ударами бича вертят жернов, с больными глазами или даже совсем ослепшие


__________

[1] Дедалу приписывается изобретение топора, пилы, бурава, ватерпаса и др. инструментов, почему столяры и считали его своим патроном. Тала он убил будто бы из зависти к его искусству, которым тот грозил превзойти своего дядю и учителя. — Ред.


302



от дыма, с ранами на ногах, как они обливаются потом, работая ночью при тусклой лампе, — то поневоле удивишься способности мифологической фантазии и художественного творчества облекать самые мрачные стороны жизни в изящные формы. Сцена, изображенная живописцем, представляет момент отдыха; громадный жернов здесь вертят не рабы, а маленькие ослики. Гении выпрягают их, ласкают и нежат, надевают на шеи гирлянды из листьев для защиты от мух, а сами потом, растянувшись на траве, едят и резвятся.

В изображении пресса для выжимания винограда есть некоторые подробности, не лишенные интереса. Между столбами, врытыми в землю, расположены ряды дубовых обрубков, отделенные друг от друга толстыми досками. Эти обрубки всей своей тяжестью надавливают на корзину, полную винограда. Сок течет ручьем по широкому металлическому желобу в чан. Два гения забивают в пресс клинья, чтобы увеличить силу давления; третий, вооружившись пестом, давит виноград в сосуде, который стоит на жаровне. Приготовляет ли он так называемое «вареное вино», или нагревает виноградный сок, чтобы ускорить в нем брожение, — трудно сказать; возможно также, что он делает виноградное варенье.

Что особенно поражает в Помпеях, это — обилие лавок, которые попадаются на каждом шагу. Здесь, как и в Риме, отдача внаем торговых помещений служила источником дохода; поэтому богатые домовладельцы старались настроить как можно больше магазинов, выходивших на все четыре улицы, которые составляли границу усадьбы. Сами императоры не пренебрегали такого рода спекуляцией. К тому же и сами помпейские домовладельцы были большей частью торговцами. В самых красивых домах были устроены магазины, расположенные направо и налево от входной двери; некоторые из


303



них даже непосредственно сообщались с атриумом. В этих лавках, более обширных, чем другие, очевидно торговали сами домохозяева. Здесь помещалась контора, если владелец дома был менялой или банкиром; здесь лежали образцы его товара, если он торговал материями, коврами, пеньковыми изделиями, канатами и снастями; наконец, здесь же его рабы или привратник продавали его масло, его вино, его хлеб, его фрукты, если он был землевладельцем.

Устройство магазина очень простое: входная дверь сделана почти во всю ширину помещения; днем это громадное отверстие открыто, на ночь оно запирается ставнями, которые двигаются по желобку, выдолбленному в полу; дверь была сбоку и запиралась большим замком; иногда к наружным ставням для большей безопасности прикреплялась цепь.

Внутри лавка разделялась обыкновенно на два яруса; в нижнем производилась торговля, антресоли служили жилищем продавца и кладовой.

Перед каждой лавкой устроен тротуар, вымощенный плитами из лавы. В одной из таких плит проделывалось косое отверстие, в которое путешественник или приехавший из деревни крестьянин продевал, как в кольцо, поводья лошади, когда останавливался перед лавкой.

Когда темнело, лавочники зажигали у себя коптившие лампы. Улицы в Помпеях не освещались и каждый ходил со своим фонарем.

Образцы товаров раскладывались на особой скамье. Лавку, в которой продавалось масло, вино, горячие напитки, можно было узнать по выставленным сосудам, жаровням и по украшенному


304



мрамором прилавку. Особенное внимание теперешних посетителей Помпей привлекают распивочные, где можно было найти вареное вино, вино надушенное [1], медь, салеп; в одной из таких распивочных им показывают даже грубо нарисованное изображение воинов, которые чокаются стаканами, похожими на наши пивные кружки.

В лавках, где продавались другие товары, нам теперь гораздо труднее ориентироваться, потому что от них большей частью остались одни только голые стены. При этом нужно иметь в виду, что даже в современной Европе на юге убранство лавок отличается необычайной простотой: деревянный прилавок, стул, скамейка — вот и вся мебель в лавке. Более или менее нежные товары, как, напр., аптекарские и москательные,* помещались в глиняных или стеклянных сосудах. Хлеб, говядина, колбасные изделия прикрепляются крючками к маленьким переносным дощечкам, которые вывешиваются днем перед входом, а на ночь убираются. Корзины и плетенки играют также значительную роль в неаполитанских лавках. Точно также все это должно было устраиваться и в Помпеях.

В магазинах предметов роскоши были сундуки и шкафы, в которых запиралась материя, драгоценные металлы и т. п. Жители Помпей, придя после извержения и копаясь в пепле, покрывавшем их дома, старались разыскать и унести именно такого рода ценности, а также картины, мозаику, вещи из слоновой кости, статуэтки. Они не разыскивали мыла или красок на дне кадки, ни засохшего в печи хлеба, ни овощей, гнивших в погребе; они бросали все эти малоценные предметы и старались унести то, что было подороже. Если в некоторых лавках и остался более или менее ценный товар, то разве только потому, что их хозяева погибли, или задохнувшись на месте, или пораженные во время бегства газом, который выходил из расщелин в земле.


__________

* Краски, клей и т. п.

[1] Римляне часто клали в вино разные ароматические вещества, напр., алоэ, шафран, аравийскую смолу и др. — Ред.


305



Чтобы иметь представление о торговых улицах в Помпеях, нужно вообразить себе еще навесы, гирлянды из листьев лавра, дуба и апельсинового дерева, перемешанных с цветами; куски ткани, протянутые с одной стороны улицы на другую; живопись, которая оживляла общий вид, встречаясь повсюду, даже в глубине лавок; множество наружных деревянных украшений, которые бросались в глаза своей яркой окраской. Ко всему этому нужно прибавить товары, выставленные у входа и даже прямо на улице. Здесь причудливо соединялись полумрак и прохлада, нега и оживленная деятельность. Повсюду текла ручейками вода из маленьких фонтанов. Купцы сидели на пороге своих лавок; тут и там останавливались и вступали в разговор друг с другом женщины, рабы и праздничные зеваки, которые сновали по улицам. Пестрота общей картины увеличивалась разнообразием костюмов: здесь можно было встретить александрийца и жителя провинции Африки рядом с оском или латинянином; сирийский раб сталкивался тут с рабом-греком.

Некоторых помпейских торговцев мы знаем даже по имени. На одной стене, напр., можно прочесть написанное крупными буквами имя и звание М. Нония Кампана, отставного воина, владельца лавочки, в которой на него работают его рабы. Эти последние занимались, очевидно, выделкой кожи или мехов, как о том свидетельствуют два кривых ножа, которыми кроят кожу, девять других ножей с железными ручками, крюки для растягивания кожи, молоток, топорик и щипцы. Тут найдены были остатки деревянной скамьи, плита из травертинского туфа, на которой выколачивали и размягчали кожу, две маленьких бронзовых цепочки, коромысло от весов, замки, украшения из золота и других металлов, когда-то покрывавшие деревянный ящик; монеты, глиняные сосуды.

А вот продавец красок. У него нашли две амфоры, кубки и другие сосуды с крышками, много краски, железный нож, мраморный круг для растирания красок, раковину, восемь разновесков из черного мрамора, один из белого, костяное долото, большой кусок горной смолы. Следы деревянной лестницы и пола указывают на то, что здесь были антресоли; тут же были обнаружены скелет, монеты, 4 сосуда, две печи, две лампы, семь костяных шарниров от сундука, большие куски красной и белой краски. По-видимому, продавец красок укрылся на антресолях и там задохнулся.

Далее следует красильня. В лавке два входа на две улицы. Здесь сохранились чаны, выложенные очень твердым цементом, в которых вымачивалась материя; впрочем, в некоторых местах цемент этот разъеден кислотами. В одном из чанов был найден черный порошок, оказавшийся сернокислым железом.

Булочников в Помпеях было очень много, несмотря на то, что во многих семьях мололи муку и пекли хлеб дома. В булочных находят мельницы для перемалывания зерна, кувшины для воды, стол, на ко-


306



тором месили тесто, сосуд для крупитчатой муки и, наконец, изображение змей на стене от дурного глаза и для того, чтобы хлеб выходил удачный. Наиболее известные булочники ставили на хлеб свое клеймо. В одной из булочных нашли 24 обуглившихся хлеба.

При раскопках открыта была также цирюльня. У входа стояла скамейка, на которой посетители дожидались своей очереди; над ней в толще стены было сделано два углубления, куда клали шапки и платье. Каменный табурет посредине комнаты предназначался для клиентов цирюльника. Тут были найдены: короткая закругленная бритва с ручкой, ножницы, пинцет для выщипывания волос и зеркало.

Аптеку можно было узнать по ящику для лекарств, пилюлям и стеклянной вазе, наполненной бальзамом. Точно так же лавка дрогиста была обнаружена благодаря найденным в ней разным москательным товарам, почерневшим от времени и испортившимся снадобьям; направо из лавки, в атриуме, устроена тройная печь с тремя котлами, вдавленными в нее на разной высоте.

Мастерская горшечника помещалась за городской стеной на дороге Гробниц. Здесь была печь, сложенная из камня и кирпича; в своде ее проделаны отверстия, через которые пламя проходило в верхнее отделение, где собственно и обжигались сосуды; отверстия в стенках печи и терракотовые трубы давали возможность регулировать силу пламени. В этой печи сохранилось еще 34 небольших котелка.

(Beule, Journal des savants, 1871, pp. 333 et suiv., 405 et suiv.).

Торговля в эпоху Августа

Spoiler (expand)

Обыкновенно говорят, что в Риме относились с презрением к торговле. Может быть, это верно по отношению к римлянам первых веков, хотя и они заключали торговые договоры с Карфагеном; но этого ни в коем случае нельзя сказать о римлянах времен империи. Как, в самом деле, объяснить иначе, что более чем за полвека до битвы при Акциуме * в Азии оказалось 80 000 италиков, которых нашел там Митридат, а в Утике набралось 300 крупных торговцев, у которых было столько рабов, что их было достаточно для охраны города? Не успел еще Цезарь закончить завоевание Галлии, как туда уже явились римские торговцы. Когда встречаешь римских торговцев у сикамбров, у маркоманнов [1], у ирландцев, в каменистой


__________

* 2 сентября 31 г. до н. э. состоялась морская битва у мыса Акциум (побережье Греции) между флотами Октавиана и Антония. Последний был разбит, и единовластие закрепилось за Октавианом Августом.

[1] Германское племя сикамбров жило около Рейна, маркоманнов в теперешней Богемии. — Ред.


307



Аравии и в Тавриде, когда знаешь, что ежегодно 120 кораблей за счет римских торговцев посещали берега Индии, что Помпей заботился об исследовании пути в эту страну через Каспийское море, Оксус и Бактриану, то не скажешь, что в Риме к торговле относились с презрением. Страбон свидетельствует об очень оживленном состоянии мореходства по всему Средиземному морю, а Светоний [1] говорит, что в эту эпоху народ делился на 3 класса: городскую чернь, земледельцев и торговцев.

Рим в те времена был главным рынком всего света. Здесь скопились большие запасы драгоценных металлов, здесь развивалось громадное потребление, тем большее, что городское население и потребляет относительно больше деревенского. Но Италия производила мало: вино, причем вывозились лишь низшие сорта его, масло, превосходный хлеб, но в небольшом количестве, и шерсть (тарентская и цизальпинская шерсть принадлежали к самым лучшим сортам, какие только тогда знали). Кроме того, в Италии была развита шерстяная мануфактура, существовали эргастрии, на которых выделывалась посуда, сера, шафран, медь; но всего этого было слишком мало в сравнении с тем, что ввозилось в страну, и эту разницу приходилось оплачивать деньгами. Таким образом, .благодаря торговле и ремеслу, провинции получали обратно из Рима то, что они давали ему в виде подати. Один только тот товар, который ввозился из Китая, Индии и Аравии, стоил империи ежегодно 20 миллионов.

В Италии, впрочем, бывали большие ярмарки; самая знаменитая из них та, которая происходила в Феронии [2]. Страбон говорит также о складах италийских товаров в Эфесе (но они, вероятно, были собственно испанского или галльского происхождения), об италийском вине, которое, вместе с вином из Лаодикеи и Сирии, служило предметом меновой торговли в гаванях Красного моря. Свидетельство о римской вывозной торговле мы находим и у Горация, который высказывает опасение, как бы его книга не пошла на обертку товаров, предназначенных для Утики или Лериды. Как и в современном Париже, и по тем же самым причинам, в Риме развились главным образом те отрасли, которые производили предметы роскоши. Здесь было много чеканщиков, литейщиков, красилен, золотошвейных и позументных мастерских, здесь выделывались в большом количестве разные вещи из черного дерева, гипса, бронзы, золота и т. д. Книжная торговля была очень развита; существовали бумажные и стеклянные мастерские.


__________

[1] Страбон, знаменитый географ, умер в 24 г. по Р. X. Светоний Транквилл, автор многочисленных сочинений, из которых наиболее известное «Жизнь двенадцати цезарей», умер около 140 г. по Р. X. — Ред.

[2] Собственно в роще богини Феронии, в Этрурии, у горы Соракте. — Ред.


308



Через Аримунум [1] в Рим шли товары из Цизальпинской Галлии;

через Остию и Путеолы — африканский хлеб, а также разные продукты Испании, Галлии и Востока. Чтобы избежать неудобств Остии, которая в то время представляла собой лишь плохую якорную стоянку, Август велел прокопать параллельно Аппиевой дороге в понтинских болотах канал, который служил в одно и то же время и для осушения, и для проезда судов; канал этот доходил до Террацины. Из Путеол морем ехали до канала, а там купцы со своими не очень громоздкими товарами пересаживались в барки, которые тянули на бечеве мулы, и ехали каналом до места, расположенного в 45 км. от Рима; тут уж было близко до столицы [2].

Из Цизальпинской Галлии вывозилось громадное количество проса, смолы, вина, мягкой моденской и грубой лигурийской и медиоланской шерсти, наконец, многочисленные стада свиней. Падуя была центром значительного производства плащей и ковров.

Из Сицилии шел хлеб, скот, шерсть, гиблский мед, который соперничал с гиметским, прекрасные вещи чеканной работы, ткани с о. Мальты. Сардиния давала лишь хлеб.

Галлия слишком недавно была приобщена к культурному миру, и ее вывоз не мог быть поэтому особенно значительным. Впрочем, Нарбоннская провинция производила все те плоды, которые росли в Италии, а также масло, вино, шерсть; остальные области Галлии — хлеб, который вывозили в Италию, просо, желуди и скот. «Здесь ни одна пядь земли не пропадает даром, — заявляет Страбон, несколько преувеличивая, — а удивительное расположение рек дает возможность перевозить товары, как внутри страны, так и из Океана в Средиземное море и обратно». Марсель и Нарбонна были главными портами, из которых вывозились галльские рубашки — обычное одеяние рабов в Италии, полотно от кадурков, соленую свинину от секванов [3], военную одежду из Арраса и красное сукно, лучшие сорта которого ничем не уступали пурпуру Востока. Эти порты сообщались с внутренними областями при посредстве других городов, ставших уже весьма заметными торговыми центрами, как, например, Тулуза и Бордо на Гаронне; в долине Роны — Арль, Ним, Виенна, Лион, Отен; на Луаре — Генабум [4], на Мозеле — Трир, и наконец


__________

[1] Приморский город в Умбрии. — Ред.

[2] Позднее Клавдий и Траян соорудили в Остии, немного севернее устья Тибра, две большие гавани, которые по размерам своим превосходили все три гавани нынешнего Марселя вместе взятые (старая гавань, Жолиетта и новая гавань). Корабли свободно проходили в эти гавани, сообщавшиеся друг с другом; далее они могли по каналу проехать в Тибр, миновав таким образом песчаные отмели в устье реки. — Ред.

[3] Кадурки — галльское племя, жившее на севере от среднего течения Гаронны; секваны — между р. Соной и горой Юрой. — Ред.

[4] Genabum — теперешний Орлеан. — Ред.


309



Реймс. Страбон говорит, что галльские товары шли по Соне и Сене на о. Британия, которая давала в обмен кожу, железо, олово, овец, рабов и превосходных охотничьих собак.

Испания поставляла хлеб, вино, отличное масло, медь, воск, растительную краску, смолу, солонину, устриц, киноварь и соль. Испанская шерсть славилась, и за тамошних баранов-производителей платили очень дорого; ткани из Сетаба и Эмпорий отличались необыкновенной тонкостью. В огромном количестве вывозился также исполинский дрок, растение, из которого делали канаты. Кантабрская ветчина ценилась очень высоко, а астурийские лошади, маленькие и резвые, пользовались не меньшей славой, че'м парфянские. Но главное богатство страны заключалось в золотых, серебряных, медных и железных рудниках.

На севере Италии ретийское вино соперничало с лучшими сортами вин полуострова; кроме того, жители Альп вывозили медь, воск, древесную смолу и сыр. Через гору Окру товары доставлялись из Аквилеи в Навпорт на одном из притоков Савы, а оттуда водным путем на Дунай. Аквилея, в которой добывалось золото, была центральным рынком этой торговли: она доставляла варварам вино, солонину и масло, получая в обмен рабов, скот, меха, железо из Норика [1], которое очень ценилось для выделки мечей, и янтарь с берегов Балтийского моря.

Из Греции и греческих островов Рим получал лошадей, медь из Гимета и Спорадских островов, хиосское и лесбосское вино, медь и сушеные смоквы с Кипра, афинские и коринфские благовония, и разные лакомства для пиров римских богачей, как, например, павлинов с Самоса, журавлей с Мелоса, разную птицу с Делоса, рыбу с Родоса, Хиоса и берегов Черного моря; кроме того, пентеликонский и паросский мрамор, коринфскую бронзу, эвбейскую медь и драгоценные ткани.

Города Азии, богатые, густо населенные, с развитыми ремеслами, много потребляли, но еще больше производили. Главные их продукты были: выбойка, разные материи из Милета, множество художественных изделий, статуи, бронза, золотые и серебряные вещи, вифинские кольца, железные изделия из Кибиры, лаодикейские ковры, синнадский мрамор с красными жилками, глиняная посуда из Тралл, ткани из Гиерополя, вина со склонов Тмола. Через эту страну проходила также большая часть товаров востока. Произведения Китая, Индии и Аравии, шерсть, меха, драгоценные камни, рабы и шелковые ткани направлялись по Оксусу (ныне Аму-Дарья), Каспийскому морю и через Кавказский перешеек в Диоскурий, где, по словам Плиния Младшего, «сходятся торговцы семидесяти народов».


__________

[1] Область на севере от Адриатического моря вплоть до Дуная. — Ред.


310



Вавилонские ковры и ткани, а также товары, прибывавшие через Персидский залив и из северной Аравии и Сирии, направлялись в Пальмиру и Тапсак, а оттуда на Мазаку (на р. Галисе) и Эфес, бывший центром азиатской торговли. Такое же значение имели для прилегающих областей Танаис, Пантикапея и Фанагория на Меотийском Болоте (Азовском море). Скифы доставляли сюда меха, рабов, золото с Урала и Алтайских гор; кроме того, было очень развито рыболовство в богатых илом водах Танаиса (Дона) и Азовского моря.

Финикия по-прежнему производила тирский пурпур, кедровое дерево и масло, которые, как думали, никогда не портились; финикийские купцы снабжали также Египет и берега Красного моря сидонскими стеклянными изделиями и вином из Сирии и Италии.

Из Египта вывозились: хлеб в огромном количестве, ткани, цветное стекло, папирус, квасцы. Предметами ввоза в эту страну служили: асфальт из Мертвого моря, который употребляли при бальзамировании покойников, из Палестины — иерихонский бальзам; из Африки — рабы-негры, страусовые перья и слоновая кость; из Аравии благовония, ладан и золотой песок; из Индии — пряности, корица, перец, инбирь, кассия, смирна, нард, киноварь, красильные вещества, черепаха, мурринские вазы и кубки (быть может, из китайского фарфора), жемчуг, драгоценные камни, шелковые и бумажные материи. На одной карте времен империи между двумя малабарскими городами отмечен храм Августа, из чего можно предположить, что в этой местности существовала римская торговая контора. Любопытно отметить, что римляне, пользуясь неумением индусов отличать фальшивую монету от настоящей, охотно платили за покупаемый товар фальшивыми деньгами.

Карфаген был одной из житниц Рима; этот город, начинавший возрождаться из развалин, мало-помалу возобновлял свои прежние торговые сношения с внутренними областями. В Италию он доставлял диких зверей для игр в амфитеатре, нумидийских лошадей, дорогие породы дерева, золотой песок, слоновую кость, негров, мрамор. Караваны из Судана и из Сахары привозили в Карфаген и в Лептис произведения центральной Африки.

Большинство всех этих товаров направлялось по морю, по которому постоянно сновали в разных направлениях тысячи транспортных судов. Без компаса и морских часов они нередко сбивались с пути, в особенности когда туман или туча закроют звезды: так, напр., корабль, на котором плыл ап. Павел, очутился вместо Адриатического моря у о-ва Мальты. Поэтому-то навигация и прекращалась на зиму, не только вследствие частых бурь, но и потому, что в это время года небо редко бывало ясным. Чтобы моряки знали, где можно пристать к берегу, во многих местах устраивались башни с огнями и маяки; это изобретение греков весьма распространилось


311



в эпоху империи. Самый знаменитый маяк был в Александрии: есть основание предполагать, что он имел 160 метров в высоту и был виден на расстоянии 60-ти километров.

(Duruy, Histoire des Romaine, IV, pp. 71 et suiv., chez Hachette).

Ремесленные корпорации

Spoiler (expand)

Римские ремесленные корпорации были весьма древнего происхождения; предание приписывает Нуме учреждение девяти корпораций. Во время республики закон допускал полную свободу относительно устройства обществ: он запрещал лишь ночные и тайные собрания, которые могли нарушать общественное спокойствие, все же остальные собрания разрешались. С течением времени этой свободой стали злоупотреблять: образовались политические общества, способствовавшие смутам, так что Цезарь, а вслед за ним Август уничтожили почти все коллегии, оставив только самые невинные из них. С этих пор для открытия нового общества стало необходимо разрешение правительства, получить которое было нелегко, насколько можно судить по тому, что Траян не разрешил открыть в Никомедии коллегию из 150 столяров, которые хотели действовать также в качестве пожарной команды. «Кто учредит недозволенную коллегию, — говорит один юрист 111-го века, — тот подлежит такому же наказанию, как и совершивший вооруженное нападение на какое-нибудь общественное место или храм». Его могли, значит, по приговору судей или обезглавить, или бросить на съедение зверям, или сжечь живым.

Впрочем, эти угрозы, несмотря на их суровость, оказывались совершенно бессильными. Замечательно, что в императорскую эпоху, когда к коллегиям относились так строго, они были гораздо многочисленнее, чем во времена республики. Закон сталкивался в данном случае с властной потребностью в организации, которую чувствовали все классы общества, и поэтому его приходилось постоянно возобновлять. Правительство решалось поступать по всей строгости законов лишь в исключительных случаях. Наконец, Александр Север официально признал существование всех ремесленных объединений, назначил им дефенсоров (попечителей) и определил, у каких судей члены их должны судиться за тот или другой проступок.

Естественно, что коллегии были более многочисленны в тех местах, где процветали торговля и ремесла. Люди всех профессий от самых скромных до самых возвышенных стремились к объединению и общению друг с другом: коллегии составляли погонщики ослов и мулов, так же как и крупные торговцы вином или хлебом; кроме


312



коллегий мореплавателей были общества судохозяев и плотовладельцев. Бесчисленное множество коллегий связано было с производством одежды и обуви: тут были коллегии работников на шерстяных фабриках и сукновалов, продавцов чулок и сапожников. Корпорации владельцев кораблей (nautae) пользовались большим уважением: во всех торговых городах они занимали почетное место; в Арле, в Остии, они составляли пять обществ. Один из самых древних памятников Парижа сооружен коллегией сенских судовладельцев. В Лионе ронские nautae составляли свое общество отдельно от владельцев судов, плавающих по Соне. Обе эти корпорации были очень влиятельны и имели свои конторы во всех городах по течению обеих рек; самые значительные лица в городе гордились участием в них, в Ниме горожане отвели специально для них 40 мест в своем амфитеатре. Кроме «навт» следует упомянуть еще о fabri lignarii, или коллегии столяров, к которой принадлежали все работавшие над постройкой зданий, о коллегиях лесопромышленников (dendrophorii), суконщиков (centonarii), виноторговцев, которые, по-видимому, были особенно влиятельными в Остии, Лионе и других больших городах, и, наконец, булочников (pistores), получивших от Траяна особые привилегии.

Все эти люди объединялись для преследования и защиты своих общих интересов как против конкурентов, так и против вымогательств казны. Там, где отдельный человек был бы раздавлен, общество имело достаточно силы, чтобы устоять; если коллегии казалось, что ее права нарушены, она жаловалась провинциальному магистрату. Нередки были и непосредственные обращения к императору. Когда Страбон был в Коринфе, оттуда отправлялась в Рим делегация от общества рыболовов с целью ходатайствовать перед Августом об уменьшении подати: такую смелость им придавало сознание силы, которое имеет общество.

У каждой коллегии были свои божества, свои алтари, свои религиозные церемонии. Они устраивали общественную трапезу, носившую истинно братский характер; но впоследствии этими товарищескими пирушками стали злоупотреблять, устраивая их слишком часто по всякому малейшему поводу, и они стали источником очень больших расходов. Каждая коллегия имела свое место в разных официальных торжествах. Когда Галлиен праздновал свой триумф,* его сопровождал громадный кортеж. За сенаторами, всадниками, жрецами и пленниками шел народ; среди священных хоругвей и воинских знаков блестели на солнце 500 копий с золочеными наконечниками и развевалось 100 знамен, принадлежавших разным корпорациям. В Галлии жители Отена, желая достойным образом принять


__________

* Император Галлиен в 259 г. н. э. разгромил аланов близ Милана.


313



Константина,* украсили улицы тканями и обставили путь, по которому должен был следовать император, цеховыми знаменами и статуями богов.

Для устройства религиозных церемоний, обедов и разных торжеств нужны были деньги. Расходы эти покрывались частью складчиной, частью доходами с принадлежащих коллегии земель, а также пособиями от щедрот какого-нибудь богатого покровителя. Подобные пожертвования были довольно часты, особенно с тех пор, как Марк Аврелий разрешил делать завещания в пользу коллегий, признанных государством. Так, один из ронских «навт» отказал по 3 динария каждому из лодочников, промышлявших на этой реке; в другом случае тибрские рыбаки получили по завещанию 10000 сестерций и проценты с этого капитала ежегодно делили между собой. Секстилий Селевк пожертвовал коллегии центонариев ** 5000 динариев с тем, чтобы доход с них (6%) распределялся между членами коллегии каждый год в 8-й день перед октябрьскими календами. Иногда дар делался под условием совершать жертвоприношения и поминки в память жертвователя.

В пользу коллегии поступало также имущество ее членов, умерших без завещания и не имеющих законных наследников: государство в конце концов отказалось в их пользу от своих прав на такое спорное имущество. Кроме того, обществу принадлежал дом, в котором оно собиралось, земли и постройки, пожертвованные ему для разных целей: от одного оно получало в дар цистерну, от другого место для постройки общественного дома, от третьего землю для устро- йства кладбища, на котором хоронили членов коллегии, их детей и жен.

Общество выбирало своего главу, который назывался магистром или куратором (попечителем); срок его полномочий обыкновенно продолжался один год. Квестор или казначей заведовал имуществом коллегии, синдик представлял ее интересы в суде; кроме этих должностных лиц, был еще секретарь и письмоводитель. Нередко случалось, что коллегия владела рабами и вольноотпущенниками. Каждые пять лет пересматривался список членов и затем вывешивался на альбуме [1]. Время от времени происходили общие собрания.

Коллегии охотно выбирали себе патроном какого-нибудь гражданина, достаточно богатого, чтобы быть щедрым, и достаточно влиятельного, чтобы оказывать покровительство. Александр Север


__________

* Константин I (306—337 гг. н. э.).

** Центонарии занимались починкой одежды.

[1] Album-ом называлась доска, покрытая гипсом: на ней писали то, что предназначалось для обнародования, и затем вывешивали ее в каком-нибудь публичном месте. — Ред.


314



предоставил таким патронам, по-видимому, очень значительное влияние. Они поддерживали права и привилегии членов своей коллегии, защищали их перед городским судом, делали пожертвования. Поэтому они выбирались обыкновенно из числа самых значительных особ. У тибрских лодочников патронами были сенаторы. Патроны общества центонариев так же, как и коллегии «навт» на Роне и Соне, принадлежали к сословию всадников и были сенаторскими сыновьями и внуками. Одна надпись перечисляет 15 патронов коллегии кузнецов; с другой стороны, одно лицо было патроном всех лионских коллегий. В благодарность за благоволение и усердие общества окружали своих покровителей великим почетом.

Чрезвычайное значение, которое императоры придавали снабжению продовольствием Рима и других многолюдных городов, заставляло их все более и более накладывать руку на коллегии, занимавшиеся перевозкой и продажей съестных припасов. Давая им некоторые привилегии, они в то же время совершенно поработили их. Указ 319 г. присуждает к работе в булочных волноотпущенников, которые совершили какой-то сравнительно легкий проступок. Закон 369 г. принудил вольноотупщенников, имевших некоторый ценз, вступить в корпорацию рабочих, занимавшихся разгрузкой судов. Сын булочника самим рождением своим роковым образом был обречен заниматься ремеслом своего отца и уже двадцати лет обязан был начать свою службу в качестве булочника; то же правило применялось и к зятю. Закон 364 г. объявляет недействительным завещание булочника, если наследник откажется продолжать ремесло своего наследодателя. Пока булочник не найдет себе преемника, одобренного правительством, он остается прикрепленным к своей лавке, и ничто не может освободить его.

Те же соображения заставляли государство учреждать по всей империи казенные мастерские, на которых чеканилась монета, выделывались дорогие вазы, золотое и серебряное шитье для императорского двора, оружие и разные военные механизмы, ткани для правителя и солдат и т. п. В каждой мастерской, во главе которой ^стоял начальник, работало три разряда лиц: рабы, вольноотпущенники и свободные. Но все они, без различия происхождения, были прикреплены к своему занятию и не могли от него освободиться. Их клеймили каленым железом и, чтобы нельзя было скрыть клейма под одеждой, стали выжигать имя императора на кисти руки. В случае бегства им очень трудно было найти убежище. Закон наказывал штрафом всякого, кто укроет их. В некоторых случаях, если, например, беглец был оружейником, укрыватель или его дети должны были занять место убежавшего ремесленника на заводе. «Следует, — говорит Константин, — чтобы ремесленники на монетном дворе постоянно оставались в этом положении»; а закон 438 г., еще более суровый, гласит, что оружейники «должны быть до такой степени


315



прикреплены к своему ремеслу, чтобы, даже истощив на работе все свои силы и умирая, они не покидали занятия, в котором родились».

(Boissier, La religion romaine, II, pp. 240 et suiv., 2-e edition chez Hachette; Levasseur, Histoire des classes ouvrieres, Livre I, ch. 4, 5 et 6, chez Guillaumin).

Брут-ростовщик

Spoiler (expand)

В 56 г. до Р. X. жители кипрского Саламина, изнемогая под бременем податей и разных поборов, послали своих уполномоченных в Рим попытаться сделать заем. Но закон Габиния [1] запрещал провинциалам занимать в Риме и даже признавал недействительными долговые обязательства, подписанные ими в столице. Брут решил извлечь выгоду из этого закона, нарушив его. У него были свободные деньги, для которых он искал размещения, он пользовался влиянием в сенате и знал саламинцев. Брут предложил им денег под 4,% в месяц, т. е. 48% годовых, тогда как законный процент не превышал 12-ти в год. Саламинцы вынуждены были принять эти ростовщические условия и подписали обязательство на имя Матиния и Скаптия, подставных лиц, предложенных Брутом.

Этот заем был вдвойне беззаконным: во-первых, благодаря чрезмерным процентам, во-вторых, потому что он прямо противоречил закону Габиния. Тем не менее Бруту удалось добиться сенатского решения, которое признавало эту сделку вполне законной. Ввиду этого, он не беспокоился за свои деньги и, в назначенное время отправил Скаптия получать проценты.

Правитель Киликии, которому был подведомствен о. Кипр, Аппий Клавдий, очень притеснял население управляемой им области. Поэтому саламинцы остались без средств и не имели никакой возможности уплатить долг. Скаптий тотчас же потребовал у Аппия официальных полномочий и отряд кавалерии. Получив и то и другое, он высадился в Саламине и повел правильную осаду здания, в котором заседал местный совет. Во время этой осады пять советников умерли от голода. Совет все-таки продолжал упорствовать: если эти несчастные не платили долга, то ведь только потому, что им нечем было платить. Утомленный таким противодействием, Скаптий принужден был снять осаду и удалиться.

Когда Аппия заменил Цицерон, защитник сицилийцев против Верреса, жители Саламина сочли себя спасенными. Они отправили на


__________

[1] А. Габиния, трибуна 67 г. до Р. X. — Ред.


316



встречу ему в Эфес депутатов, которые со слезами рассказали новому правителю о своих бедствиях. Проконсул тотчас же приказал кавалерийскому отряду оставить Кипр и освободил саламинцев от обязательного подношения, которое по установившемуся обычаю провинциалы делали каждому новому правителю. Через несколько месяцев Скаптий обратился к Цицерону с просьбой оказать ему содействие при взыскании долга; по-видимому, он имел при этом рекомендацию от Брута; он решился даже требовать официальных полномочий, которые раньше с готовностью дал ему Аппий. Цицерон отказал, так как решил не давать их никакому банкиру. «Дать отряд Скаптию! — писал он. — Поистине, этот человек ни перед чем не задумывается!»

Он ограничился тем, что разобрал это дело и постановил, чтобы саламинцы уплатили проценты за истекшие 6 лет, считая по 12% годовых, а также проценты на проценты. Жители Саламина готовы были подчиниться этому решению, но Скаптий протестовал, ссылаясь на расписку, в которой должники обязались платить 48%, и на то, что эта сделка утверждена специальным постановлением сената. С чисто формальной точки зрения он был прав, и Цицерон мог бы решить дело в его пользу. Но эта сделка показалась ему настолько отвратительной, что он не решился признать ее законную силу. Совесть его, как честного человека, возмущалась требованиями Скаптия, и он остался при своем первом решении. Цицерону и в голову не приходило, что его друг Брут может иметь какое-нибудь отношение ко всей этой истории. Ввиду такого отношения Цицерона, Скаптий прибег к последнему средству, он заявил: «Ведь это Брут потеряет деньги из-за тебя, так как он кредитор, а я только подставное лицо». Это признание поставило Цицерона .в чрезвычайно затруднительное положение. Согласиться на просьбу Скаптия — значило насмеяться над справедливостью; отказать — рассориться с Брутом, чего Цицерон вовсе не хотел. Чтобы выйти из затруднительного положения, он совсем устранился от этого дела и не хотел принимать от саламинцев, даже на хранение, денег, к уплате которых он их сам присудил. В июне 50-го года он оставил эту провинцию, и мы не знаем, чем все это дело закончилось.

[Redkout]

Аферист в I веке до Р. X.

Spoiler (expand)

Рабирий, сын богатого и ловкого публикана [1], от природы наделен был духом предприимчивости. Он не ограничивался каким-нибудь одним родом торговли, так как принадлежал к числу тех людей, которым, по выражению Цицерона, знакомы все пути для добывания денег. Он занимался разного рода аферами и всегда с одинаковым успехом; многое предпринимал на собственный риск и кроме того нередко вступал в компанию с другими. Он брал на откуп сбор податей; давал деньги взаймы частным лицам, провинциям и царям. Столь же великодушный, как и богатый, он давал возможность попользоваться и своим друзьям. Он создавал должности для них, допускал к участию в своих предприятиях и в барышах, которые они приносили. Поэтому Рабирий был очень популярен в Риме, но, как это часто бывает, эта популярность его и сгубила.

Он ссудил большую сумму денег египетскому царю Птолемею Авлету, который, надо думать, платил ему хорошие проценты. Царь этот был изгнан своими подданными, и Рабирию пришлось давать ему еще денег, чтобы не лишиться тех, которые уже были даны. Все его богатство, и даже состояние его друзей ушло на это; недешево обошлось Рабирию великолепие царского кортежа, когда Птолемей явился в Рим хлопотать о поддержке сената, еще дороже — привле- чение на его сторону наиболее влиятельных сенаторов. Дело Птолемея казалось верным. Так как можно было рассчитывать на благодарность царя, то многие весьма значительные лица стали оспаривать друг у друга честь или, вернее, выгоду восстановления Птолемея на престоле. Лентул, бывший в то время проконсулом Киликии, полагал, что эта честь по всей справедливости принадлежит ему; но с другой стороны заявил свои притязания и Помпей, принимавший царя в своем альбанском доме. Это соперничество погубило дело. Столкнулись самые противоположные интересы, и сенат, не желая, чтобы остальные завидовали, если кто-нибудь один воспользуется выгодами


__________

[1] Publicani — богатые люди из сословия всадников, бравшие у правительства на откуп сбор податей, а также казенные подряды. См. следующую статью. — Ред.


318



такого счастливого случая, отказал Птолемею. Тогда Рабирий, знавший хорошо римлян, говорят, посоветовал царю обратиться к одному из тех авантюристов, которых в то время было так много в Риме и которые ни перед чем не останавливались из-за денег. Бывший трибун Габиний управлял тогда Сирией. Ему обещали 10 тысяч талантов,* если он согласится открыто нарушить сенатское постановление. Сумма была значительная. Габиний согласился, и его войска ввели Птолемея в Александрию.

Как только Рабирий узнал о восстановлении Птолемея на престол, он тотчас отправился проведать своего должника. Чтобы обеспечить себе уплату долга, он согласился принять должность министра финансов при египетском царе. Он облачился в греческий плащ, к великому скандалу строгих римлян, и другие знаки своего нового достоинства. Он принял эту должность исключительно ввиду того соображения, что лучше всего ему будет заплачено тогда, когда он сам себе будет платить. Он и стал это делать; собирая деньги, обещанные Габинию, он, по-видимому, также откровенно собирал их и для себя; но народ, разоряемый таким образом, стал, наконец, выражать неудовольствие. Тогда царь, которому Рабирий стал нестерпим с тех пор, как он в нем больше не нуждался, и который, без сомнения, был чрезвычайно рад такому удобному случаю отделаться от кредитора, велел посадить своего министра в тюрьму и даже угрожал его жизни. Рабирий при первой же возможности бежал из Египта, счастливый тем, что оставил в нем только свое состояние.

Теперь у него оставалась одна надежда. Управляя финансами Птолемея, он накупил за его счет разного египетского товара (папируса, льна, стекла) и нагрузил им несколько кораблей, которые своим прибытием в гавань Путеол произвели. некоторый эффект. Слухи об этом дошли до Рима, и так как все привыкли к тому, что приключения Рабирия всегда кончались удачно, то молва сильно преувеличила как число кораблей, так и ценность их груза. Потихоньку говорили даже, что среди кораблей был один поменьше, которого никому не показывали, конечно оттого, что он наполнен золотом и драгоценностями. К несчастью для Рабирия, во всем этом не было ни слова правды. Маленький корабль существовал лишь в воображении любителей новостей, а товар, которым были нагружены другие, плохо распродавался. В результате Рабирий совершенно разорился.

Его несчастье наделало много шуму в Риме: целый сезон только об этом и говорили. Друзья, которым он так великодушно оказывал услуги, покинули Рабирия; общественное мнение, до сих пор всегда благоприятное ему, теперь отнеслось враждебно. Самые снисходительные называли его дураком; более строгие утверждали, что он притво-


__________

* 1 талант около 25 кг.


319



ряется нищим, чтобы скрыть часть своего состояния от кредиторов. Несомненно, однако, что у него ничего больше не осталось, и он жил лишь милостями Цезаря, одного из немногих, оставшихся ему верным в несчастье. Цицерон также не покинул его. Он вспомнил, что во время его изгнания Рабирий предоставил в его распоряжение свое состояние и заплатил людям, которые его сопровождали. Поэтому Цицерон охотно выступил в качестве защитника Рабирия, когда его хотели запутать в процессе Габиния, и добился по крайней мере того, что сохранил ему честь и свободу.

(Boissier, Ciceron et ses amis, pp. 121—124, 3-е edition, chez Hachette).

Публиканы

Spoiler (expand)

Римские всадники были по преимуществу финансовыми дельцами. Являясь средним сословием между плебсом и сенаторами, они занимались, главным образом, банковским делом, подрядами на поставку и перевозку разных припасов, брали на откуп таможенные пошлины, сбор податей, арендовали казенные земли.

Производство банковских операций было в Риме лучшим способом обогатиться. Размеры роста были произвольны вплоть до децемвиров;* закон Двенадцати таблиц установил законный процент в размере 1 со 100 в месяц. С тех пор законный процент не менялся, но ростовщики постоянно обходили закон, так что государству неоднократно приходилось выступать в защиту должников. В 339 г. до Р. X. трибун Генуций с целью уничтожить тиранию ростовщиков предложил меру, которая всегда оказывалась бессильной, а именно: совсем запретить ростовщичество. Более действительным оказался закон 323 г. до Р. X., запретивший заключать в тюрьму несостоятельных должников и установивший, что за долг отвечает имущество должника, а не его личность.

Еще со времен царей вокруг форума стали появляться меняльные лавки. Кроме размена денег, здесь производилась также продажа драгоценных камней; сверх того, менялы несли обязанности маклеров и протоколистов на аукционах. Наконец, они получали вклады от частных лиц и пускали эти деньги в оборот. Они занимались этим также и в провинциях; так, Цицерон, оставляя Киликию, вверил эфесским менялам значительную сумму денег.

Завоевания способствовали приливу денег в Рим, и в конце концов скопились такие значительные капиталы, что нередки стали случаи отдачи денег за меньший процент, чем тот, который был установлен


__________

* Десять человек (децемвиры) в 450 г. до н. э. записали закон Двенадцати таблиц.


320



законом. В середине I века до Р. X. старый банкир Цецилий, требовавший 12% годовых, не находил более заемщиков. В обыкновенное время в Риме можно было достать деньги из 4% и из 8%, когда спрос на них значительно возрастал в дни избирательной борьбы и усиленных расходов кандидатов. Таким положением денежного рынка весьма ловко пользовались ростовщики: они получали деньги в Риме на весьма умеренных условиях и отдавали их в рост за огромный процент в провинции, где деньги были гораздо реже, — разница в % составляла их чистую прибыль. Так, П. Ситтий имел в Риме много долгов, а в провинции у него были многочисленные должники, и среди них мавританский-царь. Ввиду этого, волнения в отдаленной Азии имели своим следствием прекращение платежей в банкирских конторах форума. Война с Митридатом в 88 г. до Р. Х. вызвала в Риме денежный кризис и падение кредита.

Финансовые обороты римлян распространялись по всем странам. По словам Цицерона, не может «в Галлии ни одна монета перейти из рук в руки без того, чтобы это не было отмечено в счетных книгах римских граждан». Римлянин играл в древности ту же роль, что и еврей в средние века, с той только разницей, что еврей терпел преследования, а римлянин сам преследовал других. Зато должники не упускали случая отомстить своим притеснителям. Восстание галлов при Верцингеториксе * началось с избиения римских менял в Генабе. Позднее Флор и Сакровир, побуждая галлов к восстанию, указывали на ростовщичество, под бременем которого они изнемогали. Но ничто не сравнится с бедствиями, которые терпела богатейшая в мире страна, — Азия, — от своих хищных властителей. Здесь римский ростовщик делался сообщником римского правителя, имевшего в своем распоряжении вооруженную силу, а тот в свою очередь помогал ему при взыскании долгов. Квестор Маллеол, отправляясь в Киликию, обратил все свое имущество в деньги, чтобы отдавать их в рост за огромные проценты, и он действительно заставлял управляемое им население подписывать долговые обязательства. Некоторые проконсулы пускали в оборот даже казенные деньги.

Ростовщики не ограничивались одними банковскими операциями. Они брали также подряд на перевозку хлеба по суше и морю. Хотя римляне относились в то время к занятиям торговлей с пренебрежением, но морская торговля имела в их глазах обаяние величия и общественной пользы, потому ли что в этом случае торговец, не пускаясь сам в плавание, выступал лишь в роли владельца и арматора ** корабля, или ввиду того, что он привозил из отдаленных


__________

* Это восстание против римского владычества произошло в 52 г. до н. э. Были подавлено в 46 г. до н. а. Верцингеторикс оказался в плену и после триумфа задушен.

** Непосредственный пользователь, лично проводивший финансовые операции (закупка товара, наем экипажа и т. п.).


321



стран хлеб и другие сельскохозяйственные продукты. Так мы видим, что в 56 г. одного всадника за недостойный поступок исключили из торговых корпораций Капитолия и храма Меркурия. Всадник Преций выбрал центральным пунктом своих торговых операций Палермо. П. Граний жаловался, что Веррес захватил его корабль с товаром, возвращавшийся с востока, и наносил удары топором экипажу, который состоял из его вольноотпущенников.

Публиканы принадлежали преимущественно к сословию всадников. Их могущество началось с тех пор, как завоевания вне Италии привлекли в Рим громадные средства и вызывали необходимость подвозить и накоплять огромные запасы продовольствия. Законы, изданные во III веке, запретили сенаторам и их сыновьям занятие какой бы то ни было торговлей или промыслом и оставили,* таким образом, все эти доходные предприятия на долю арматоров. Но римские аристократы находили способы обойти закон. Они принимали участие в торговых предприятиях в качестве поручителей и коммандиторов [1]. Так, старый Катон дал взаймы денег компании из 50-ти человек с тем, чтобы они в складчину снарядили несколько кораблей. От этого мореходного общества Катон получил громадный доход в виде процентов на занятый капитал, доход, который взимал в его пользу вольноотпущенник Квинтион.

Те, которые брали казенные подряды, назывались publicani (от слова «publicum»). Хотя каждый из них занимался обыкновенно разными предприятиями, тем не менее среди публиканов можно отметить несколько определенных категорий: одни брали подряды преимущественно на перевозку, другие на разные общественные работы и поставки, третьи являлись откупщиками податей.

Подряды на перевозку, общественные работы и поставку сдавались на форуме цензорами. Подрядчики вносили в казну задаток. Все поставки и работы принимались цензорами, причем подрядчики должны были представлять поручителей (praedes), которые обязывались вознаградить государство, если поставка оказывалась неудовлетворительной, и произвести за свой счет новые работы, если подрядчик не выполнил их как следует. Личное имущество подрядчика оставалось в залоге у государства и служило обеспечением добросовестного исполнения взятых подрядчиком на себя обязательств.

Налоги, которые взимал Рим с подвластного населения, были весьма разнообразны. Среди них были пошлины таможенные при ввозе и вывозе товара, и дорожные, которые платились на пути


__________

* Закон Клавдия 218 г. до н. э.

[1] Коммандитором называется тот, кто принимает участие в предприятии только деньгами. — Ред.


322



следования товара; а также десятина с озимого и ярового хлеба, вина и масла, которую платил натурой земледелец. Государство сдавало с торгов сбор этих пошлин публиканам. Эти последние обязывались выплатить казне известную сумму, и затем старались, конечно, не только вернуть ее, но и выжать сверх нее с провинциалов как можно больше. Их алчность не знала пределов: они не ограничивались самым строгим взысканием законного оклада; войдя в соглашение с проконсулом, публиканы произвольно увеличивали этот оклад и даже измышляли новые пошлины. Цицерон писал своему брату Квинту, правителю Азии, что нужно быть богом, чтобы примирить требования публиканов с интересами населения. Их притеснения были настолько невыносимы, что в 60 г. до Р. X. сенат решил уничтожить дорожные и таможенные пошлины по всей Италии. Цезарь возобновил пошлины на ввозимые товары. Во времена империи они возбудили такие нарекания против публиканов, что при Нероне подумывали было совсем отменить все эти пошлины, но состояние казны не позволило выполнить эту меру.

Наконец, благодаря завоеваниям, Рим был обладателем громадных пространств земли в Италии и во всем мире. Значительная часть этих земель представляла собой пастбища, которые государство сдавало в аренду за известную ежегодную плату. Публиканы и брали на откуп сбор повинностей с государственных арендаторов, а иногда и сами брали в аренду казенные земли.

Каждая компания публиканов имела в Риме своего представителя (magister), который вел отчетность, заведовал корреспонденцией, сохранял копии полученных и посланных писем. Управляющий делами в Риме избирался на год. В провинции, в которой компания производила свои операции, ее интересы представлял помощник управляющего (promagister): в его распоряжении были агенты, имевшие маленькие паи в делах компании, а также служащие из свободных на определенном ежедневном жаловании и рабы. Весь этот многочисленный штат изощрялся в ограблении провинциалов. Число компаний в той или другой провинции не соответствовало числу разного рода сборов, которые в этой провинции производились. Так, например, в Азии, Вифинии, Африке, Сицилии публиканы, взявшие на откуп какую-нибудь определенную операцию, часто соединялись с остальными компаниями, производившими другие сборы, так что составлялась одна общая компания на всю провинцию. Таким образом получались значительные сбережения в общих расходах и, кроме того, соединенные вместе, они получали больше силы и влияния.

(По Belot, Hisoire des chevaliers remains. Tome II, Livre II, Chapitre IV, chez Pedone — Lauriel).

Римские богатства

Spoiler (expand)

«Для римлянина он вовсе не богат», — говорил один грек про Сципиона Эмилиана. Какое же состояние нужно было иметь, чтобы считаться богатым человеком в Риме во II в. до Р. X.? Люций Павел имел 60 талантов и среди сенаторов считался не особенно зажиточным человеком. М. Эмилий Лепид, умерший в 152 г. до Р. X., писал в своем завещании: «Так как лучше всего почтить покойника можно не суетной пышностью, а воспоминанием о заслугах его и его предков, то я желаю, чтобы на мои похороны было истрачено не более миллиона ассов». Дом оратора Красса оценивался в 300 талантов. Находились богачи, которые платили хорошему повару 5 талантов жалования, покупали кубки, стоившие столько же. У трибуна Друза было серебряной посуды на 150 талантов.

Немного позднее мы встречаем еще более огромные цифры. Друг Цицерона, Аттик, нажился благодаря эксплуатации громадных имений в Италии и Эпире, а также банковской конторе, которая имела отделения по всей Италии, в Греции, Македонии и даже Малой Азии, и собрал таким образом огромное состояние. Секст Росций, погибший во время проскрипций Суллы, имел 12 имений, стоивших в общей сложности 300 талантов. Л. Домиций Агенобарб, консул 54 г. до Р. X., обещал наделить 2000 солдат, дав каждому по десятине из принадлежавшей ему земли. Помпеи обладал состоянием до 20 млн, сестерциев актер Эзоп—6 ½ млн. Богач Красс начал с двух миллионов, а после его смерти осталось около 50 млн сестерциев, несмотря на баснословную щедрость его. С другой стороны, в это же время мы видим и громадные долги: Цезарь в 62 г. имел пассив в 7 млн, Марк Антоний к 24 годам наделал долгов на 11 млн, Курион должен был 17, а Милон более 20 миллионов.*

Эпоха наибольшей роскоши в Риме — это первый век до Р. X. и I в. после Р. X. до смерти Нерона. Именно к этому времени и относятся наиболее удивительные чудачества римских аристократов, которые, в опьянении своим богатством, оказались неспособными управлять ни провинциями, ни своим состоянием, ни самими собой. Лукулл и Цезарь во времена республики, Калигула и Нерон в эпоху империи являются представителями этого вновь народившегося патрициата: первые два — с утонченными вкусами знатного аристократа, художника в душе и просвещенного человека, вторые — с бессмысленным самодурством тирана, который хочет все подчинить своему капризу.

Самые большие богатства, известные нам за эту эпоху, да и вообще за все время существования Рима, принадлежали авгуру Лентулу, жившему во времена Тиберия, и вольноотпущеннику Пал-


__________

* Скрибоний Курион — политический деятель середины I в. до н. э., цезарианец; Милон — трибун 57 г. до н. э., его приверженцы в 52 г. убили П. Клодия.


324



ласу, при Клавдии; каждый из них имел по 30 млн сестерций; состояние Нарцисса при Нероне доходило до 400 млн сест. Знаменитый Апиций [1] был в 4 раза беднее Нарцисса. Больших богачей нет во многих современных государствах. А между тем в те времена могущество денег было больше, чем теперь, а масса населения беднее, так что разница между положением немногих и всех остальных выступала еще резче. Отсюда удивление и соблазн, который производило такое неравенство. Впрочем, с течением времени оно заметно уменьшилось. Нажитые грабежом, эти случайные богатства не могли поддерживаться ни за счет подвластного населения, как только сенат стал заботиться о его благе и интересах, ни за счет иностранцев, так как Рим уже в эпоху республики подчинил себе все богатые страны, и при империи ему приходилось вести борьбу лишь с бедными варварскими элементами. Вместо того чтобы брать у них их золото, Риму теперь приходилось отдавать им свое путем торговли и в виде субсидий варварским вождям.

Источники, откуда римляне черпали золото, иссякли, — а отверстия, через которые оно уплывало, открывались все шире и шире, так что богатство мало-помалу ускользало из тех рук, в которые оно попало благодаря завоеваниям. Одних разорили кутежи и безумная роскошь, других — проскрипции. Часть сенаторов уже получала пенсии от Августа, и Тиберий, несмотря на свою скаредность, вынужден был прийти на помощь многим аристократам. Внук Гортензия, получивший от первого императора 1 млн сестерциев, выпрашивал и у второго, который дал по 50 тысяч каждому из его четырех детей. Аристократы нисколько не стыдились протягивать руку. Веррукоз умоляет императора уплатить его долги; другие представляют в сенат список своих кредиторов, стараясь возбудить участие к своему бедственному положению. Некоторым приходится отказываться от магистратур, потому что им не на что производить расходы, связанные с этими должностями; были и такие, что, ввиду своей бедности, радовались, когда Клавдий исключил их из сената. То же самое приходилось делать Августу и Тиберию. Почти каждый император кроме того наделял нескольких сенаторов деньгами, чтобы они имели ценз в 1 200 000 сестерций, требуемый для заседания в сенате. К тому времени, когда Веспасиан достиг власти, сословие сенаторов и сословие всадников, поредели настолько, что он должен был создавать новую знать из провинциальных семей. Нелегко было этим вновь испеченным аристократам занять видное положение в Риме, если


__________

[1] Имя Апиция, жившего при Августе и Тиберии, стало нарицательным для обозначения кутилы и лакомки. Проев свое огромное состояние, он имел еще достаточно средств, чтобы жить не нуждаясь, но скромно. Однако такая жизнь представлялась Апицию медленным умиранием с голода, и он отравился, решив, что лучше покончить с собой сразу. — Ред.


325



верить Ювеналу, который изображает их выпрашивающими подачку у дверей богатого вольноотпущенника и высчитывающими в конце года, насколько эти ежедневные подачки увеличили их скудные доходы.

Таким образом произошло интересное явление. В промежуток времени от Лукулла до Нерона золото, добытое завоеваниями, сосредоточивалось в руках немногих, что позволяло им делать всевозможные безумства; потом оно разделяется, рассеивается и благодаря развитию роскоши течет как бы по наклонной плоскости в руки тех, кто производит или доставляет издалека предметы роскоши. Куда делись миллионы Апиция и ему подобных? Они перешли в руки тех, кто помог проедать эти огромные состояния их прежним обладателям, поставляя все нужное для роскошной жизни. Октавий покупает рыбу за 20 тысяч сестерций; он делает глупость, над которой Тиберий смеется; но для рыбака — это отличное дело, благодаря которому в его хижине на целый год водворяется достаток.

Богатство не только перемещается, распределяясь в массе населения соразмерно труду и ловкости каждого, но так же прямо уменьшается количественно. Много золота и серебра пошло на художественные изделия и драгоценные украшения, уменьшив соответственно количество денег, находящихся в обращении. Торговля с востоком поглощала другую часть денежного капитала: каждый год 50 млн. сестерций уходило в Индию, и столько же, вероятно, в Аравию, — а оттуда эти деньги не возвращались. Наконец, океан хранил то, что было поглощено им во время кораблекрушений; в свою очередь и варвары не отдавали обратно тех субсидий и подарков, которые получали их вожди. Ежегодной добычи золота и серебра едва ли хватало для возмещения этой убыли. Ввиду всего этого не могло быть изобилия денег, что и видно из размеров процента: 6% в Италии, где денежных капиталов было больше, и 12% в провинции. При власти Тиберия разразился денежный кризис. Чтобы устранить его последствия, император раздал 20 миллионов беспроцентной ссуды под залог земель, ценностью своей в два раза превышавших ссуду. Такая мера показывает, что жертвами кризиса явились главным образом богатые люди. Позднее, Траян и Марк Аврелий заставляли сенаторов помещать в дома и земли болыпую часть своего состояния: это делалось с целью воспрепятствовать их обеднению. В результате всего этого земельный капитал начал приобретать все более и более значения в противоположность современному обществу, в котором богатство, состоящее в движимости и в изделиях промышленности, явно стремится к преобладанию над земельным богатством. Но там, где преобладает это последнее, землевладельцы в конце концов образуют аристократический класс, как оно и случилось в римской империи.

(Моmmsen, Histoire romaine, IV, p 139; pp. 35—38; VIII, 125—133, chez Bouillon; Duruy, Histoire des remains, V, p. 598 et suiv., chez Hachette).

Глава X. Религия

Значение религии в жизни римлянина

Spoiler (expand)

Религия занимала совершенно исключительное место в жизни древнего римлянина. Дом был для него то же, что для нас теперь храм: он представлял собой жилище его богов и место, в котором совершается богослужение. Очаг — это бог; стены, двери, порог — тоже боги; межа, окружавшая его поле, — опять-таки божество. Могила — это алтарь; погребенные в ней предки — божественные существа.

Каждый момент его обыденной жизни — обряд; весь день его принадлежит религии. Утром и вечером он молится очагу, пенатам, предкам; выходя из дому и возвращаясь в дом, он также возносит им молитвы. Каждая трапеза — религиозный акт, в котором принимают участие и домашние божества. Рождение, принятие в семью, совершеннолетие, свадьба, а также годовщина этих событий — все это торжественные религиозные обряды.

Вне дома он почти не может сделать шагу, чтобы не встретить какой-нибудь священный предмет: то это часовня, то место, куда некогда ударила молния, то могила; иногда он должен сосредоточиться, отвлечься от всего земного и сотворить молитву, иногда — отвернуться и закрыть лицо, чтобы не увидеть какой-нибудь зловещий предмет.


327



Ежедневно он совершает жертвоприношение у себя дома, ежемесячно в своей курии, несколько раз в год — в своей gens или трибе. Кроме всех этих божеств, он должен поклоняться богам городской общины. В древнем Риме было больше богов, чем граждан.

Он приносит жертвы, чтобы возблагодарить богов; он приносит жертвы, и в еще болыпем количестве, чтобы успокоить их гнев. В некоторые дни он идет в процессии, приплясывая под звуки священной флейты; ритм этой пляски строго установлен древним обычаем. В другие дни он везет повозки, в которые уложены статуи богов. А то устраивает lectisternium; перед домом на улице ставится стол, за которым возлежат статуи богов, и каждый римлянин, проходя мимо с венком на голове и оливковой веткой в руке, преклоняется перед ними.

Посев — праздник, жатва — другой праздник, подрезание виноградных лоз — опять праздник. Прежде чем успеет налиться колос, римлянин совершит более десяти раз жертвоприношение, призовет более десятка божеств, чтобы обеспечить хорошую жатву. Особенно много праздников у него в честь мертвых, потому что он их боится.

Никогда он не выйдет из дому, не оглядевшись вокруг, нет ли какой-нибудь птицы, появление которой может служить дурным предзнаменованием. Есть слова, которых он ни за что в жизни не произнесет. Если у него появится желание, он напишет его на табличке, которую положит у ног статуи какого-нибудь божества.

При всяком случае он совещается с богами и старается узнать их волю. Все решения его определяются внутренностями жертвенного животного, полетом птиц, блеском молнии. Слух о том, что где-нибудь шел кровавый дождь или что бык заговорил человеческим голосом, смущает его и приводит в трепет; и он не успокоится, пока особый очистительный обряд не восстановит нарушенный мир людей с богами.

Он выйдет из дому непременно с правой ноги и ни за что не позволит себе остричь волосы иначе, как во время полнолуния. Он носит на себе амулеты. Чтобы застраховать свой дом от пожара, он покрывает его стены таинственными надписями. Он знает такие заговоры, которые предотвращают болезнь, и такие, которые ее излечивают: нужно только произнести их двадцать семь раз, и при этом каждый раз плюнуть на особый лад.

Он не станет обсуждать в сенате дела, если жертвы не дали хорошего предзнаменования. Услышав мышиный писк, он уйдет с народного собрания. Он откажется от зрело обдуманного намерения, от очень хорошо рассчитанного плана, если только заметит дурное предзнаменование или его слуха коснется какое-нибудь зловещее слово. Он очень храбр в сражении, но только под одним непременным условием: чтобы хорошие ауспиции обеспечили ему победу.


328



При этом нужно заметить, что римлянин, только что изображенный нами, не какой-нибудь темный простолюдин со скудным умом, которому нищета и невежество мешают избавиться от предрассудков. Мы говорим о патриции, о знатном человеке, могущественном и богатом. Этот патриций может быть воином, магистратом, консулом, земледельцем, торговцем, но всегда и везде он прежде всего жрец, и его мысли сосредоточены на богах. Любовь к родине, честолюбие, алчность могут завладеть его душой и могущественно царить в ней, но сильнее всего в нем все-таки страх перед богами...

Возьмем римлянина первых веков, Камилла, который пять раз был диктатором и одержал более десяти побед. Чтобы не исказить действительности, нужно представлять его себе столько же жрецом, как и воином. Он принадлежит к роду Фуриев, его прозвище Camillus указывает на жреческие обязанности [1]. В детстве он носил тогу-претексту, которая служит отличительным одеянием жреческого сословия, и буллу, отвращающую злой рок. Он вырос, присутствуя ежедневно при совершении религиозных обрядов; юность свою он провел за изучением религии. Правда, разразилась война, и жрец стал воином: раненный в бедро во время боя, он вынул из раны железное острие и продолжал сражаться. После нескольких походов он стал занимать высшие государственные должности: в качестве магистрата он совершал общественные жертвоприношения, судил, предводительствовал войском. Настал день, когда, желая назначить диктатора, подумали о нем. В этот день магистрат, занимавший тогда эту должность, стал совещаться с богами, предварительно отвлекшись от всей житейской суеты и проведя светлую ночь в сосредоточенно-религиозном настроении; мысли его занимал Камилл, имя которого он шептал про себя, в то время как глаза его были устремлены в небо и там искали знамений. Боги посылали только хорошие предзнаменования, значит Камилл был им угоден, и его назначили диктатором.

И вот он начальник войска; он выступает из города, совершив ауспиции и принеся множество жертв. Под его начальством много командиров и почти столько же жрецов: понтифекс, авгуры, гаруспики, пулларии, виктимарии, очагоносец.

Камиллу поручено кончить войну с Вейями, осада которых тянулась уже девять лет.* Вейи — город этрусский, следовательно, почти священный город: значит, для успеха борьбы необходимо было столько же благочестия, сколько и храбрости. Десять лет этруски одолевали римлян: очевидно потому, что они лучше знали обряды, угодные


__________

* Камилл взял Вейи в 396 г. до н. э.

1 Camilli назывались люди, прислуживавшие при жертвоприношениях и разных других религиозных обрядах. — Ред.


329



богам и таинственные заклинания, которыми можно снискать их благосклонность. Тогда римляне в свою очередь обратились к Сивиллиным книгам, желая узнать по ним волю богов. Оказалось, что feriae latinae [1] были произведены неправильно, и эта церемония была повторена. Но и после этого римляне не могли победить этрусков. Оставалось одно средство: захватить какого-нибудь этруского жреца и узнать от него тайну богов. Был захвачен один вейский жрец и приведен в сенат: «Для того чтобы римляне победили, — сказал жрец, — нужно, чтобы они понизили уровень албанского озера, но так, чтобы вода не вытекала из него в море». Римляне послушались и выкопали бесчисленное множество каналов и рвов, через которые вода из озера разошлась по всей окрестности.

Именно в это время Камилл был избран диктатором. Отправляясь к войску, стоящему под Вейями, он был уверен в успехе, так как оракулы были спрошены, все веления богов исполнены; к тому же, покидая Рим, он обещал богам-покровителям праздники и жертвы. Впрочем, для того чтобы обеспечить победу, Камилл не пренебрег также и человеческими средствами: он увеличивает войско, укрепляет в нем дисциплину, велит выкопать подземный ход, чтобы проникнуть в крепость.

Наступил день приступа, Камилл выходит из своей палатки; он совершает ауспиции и закалывает жертвы. Понтифики и авгуры толпой окружают его. Одетый в paludamentum [2], он обращается к богам: «Под твоим предводительством, Аполлон, и руководимый твоей волей, я иду взять и разрушить город Вейи; тебе, если я останусь победителем, я обещаю посвятить десятую часть добычи». Но недостаточно иметь на своей стороне своих богов; у врага есть также могущественное божество, которое ему покровительствует. Камилл обращается и к нему с такими словами: «Царица Юнона, обитающая в настоящее время в Вейях, молю тебя, приди к нам, победителям, следуй за нами в наш город, прими наше поклонение;

пусть наш город станет твоим». Жертвоприношение совершено, молитвы произнесены, заклинание сказано, и теперь римляне вполне уверены, что боги за них и что никакое божество не защищает более их врага: войско пошло на приступ, и город был взят...

Для такого полководца высшей наградой является разрешение сената принести триумфальную жертву. И вот он всходит на священную колесницу, запряженную четырьмя белыми конями, теми самыми, которые везут статую Юпитера в день великого шествия;


__________

[1] Feriae latinae — торжественное жертвоприношение, ежегодно совершавшееся римскими консулами от имени латинского союза. — Ред.

[2] Paludamentum — красный плащ, который носил римский главнокомандующий, а впоследствии император. — Ред.


330



на нем священное облачение, которое надевают на бога в дни праздников; на голове его венок, в правой руке он держит лавровую ветвь, а в левой скипетр из слоновой кости. Все это — атрибуты и одеяния статуи Юпитера. В таком, почти божественном величии предстал Камилл пред согражданами и отправился воздать поклонение истинному величию самого главного из римских богов. Он взошел на Капитолий и, представ пред храмом Юпитера, заклал ему жертвы.

(Fustel de Coulanges, la Cite antique, p. 254—259; 7-e edit., chez Hachette).

Божества различных моментов человеческой жизни

Spoiler (expand)

У римлян были божества, заведовавшие всеми отдельными действиями человека: они принимали его при рождении и сопровождали до могилы. Partula — присутствует при первых родовых болях; Lucina — заведывает самим рождением; Diespiter — дарует ребенку свет; Vitumnus — жизнь, Sentinus — чувства; Vaticanus или Vagitanus — открывает рот и производит первый крик новорожденного; Leuana — поднимает его с земли и представляет отцу, который признает его своим; Cinina — охраняет колыбель; Rumina — приучает его сосать грудь, которую древние называли rumа; Nundina — богиня девятого дня — напоминает, что через девять дней после рождения мальчик, очистившись, получив имя и снабженный амулетами, которые должны оберегать его от дурного глаза, действительно вступает в жизнь; рядом с ней Ceneta, Mana и феи (Fata) сулят ему счастливую судьбу.

Ребенок растет. В течение некоторого времени кажется, что боги меньше занимаются им, предоставляют его исключительно на попечение кормилицы. Но вот его отняли от груди — тотчас являются новые божества, которые окружают ребенка: Educa и Potina учат его есть и пить; Cuba следует за ним, когда он переходит из колыбели на кровать. Ossipaga укрепляет его кости, a Carna — мускулы. Ему нечего бояться упасть, когда он станет ходить: Statinus, Statilinus и Statina — помогут ему держаться на ногах; Аbеопа и Adeona научат его идти вперед и возвращаться назад; Iterduca и Domiduca — ходить вне дома.

Вместе с тем развивается и душа ребенка, и тоже при помощи разных божеств: Farinus — разверзает уста и помогает испускать первые звуки; Fabulinus — учит словам; iocutius — целым предложениям. Вслед затем появляются у ребенка разум, воля и чувства: разум вместе с Mens, Mens bona, богиней ума и в особенности здравого смысла, вместе с Catius — богом сметливости; Consus — богом


331



мудрых решений; Sentia — богиней мудрых советов. Воля образуется при помощи Volumnus, Volumna или Voleta, которые, по-видимому, играют ту же роль, что и божества, способствующие принятию решений; Stimula, которая возбуждает и увлекает; Peta — заведующая первым внешним проявлением воли; Agoniiis, Agenoria, Peragenor — приводящие в исполнение задуманное действие; Strenia — возбуждающая мужество, необходимое для преодоления препятствий; Pollentia и Valentia — помогающие продолжать начатое дело; Praestana или Praestitia — закончить его. Чувства рождаются при помощи Lubia или Lubentina и Liburnus — божеств удовлетворения; Volupia — богини наслаждения; Cluacina, которая была, вероятно, божеством грубых страстей; Venilia — богини надежд, которые осуществляются, и противоположной ей Pauentia — богини смущения и страхов.

Особые божества заканчивают нравственное и телесное развитие ребенка, превращая его из подростка в юношу: Numeria — учит его считать; Camena — петь; Minerva — заканчивает дело богини Mens, укрепляя его память; Jwentas — юность и Fortuna barbata — бородатая фортуна — оживляет тело юноши, вступающего в зрелый возраст.

Римское богословие не позволяет нам ни на одну минуту остановиться в этом бесконечном перечислении божеств. Тотчас за богами юности появляются божества брака: во главе их находится Juno Juga или Pronuba — в качестве богини, заведующей, по-видимому, вообще всем этим событием; потом Afferenda — занятая приданым; Domiducus, Domitius и Manturna — три божества, которые следуют друг за другом: первое, чтобы привести новобрачную к супружескому дому; второе, чтобы помочь ей решиться войти в этот дом; третье, чтобы заставить ее остаться там жить. Unxia — напоминает, что порог дома умащен благовониями, что составляет хорошее предзнаменование.

После свадьбы мы уже встречаем гораздо меньше божеств, потому ли, что римляне считали человека с этого времени более способным к самостоятельной жизни, или же просто потому, что до нас не дошли их имена. Время от времени, впрочем, попадаются божества отдельных моментов семейной жизни: Tutanus и Tutilina, — помогавшие во время нужды; Viriplaca, которой молились в дни супружеских размолвок; Orbona, к которой обращались бездетные родители.

К этому же периоду жизни относятся, без сомнения, и те боги, которые дают человеку почести, богатство, счастье и здоровье: Fessona — богиня утомленных людей; Pellonia — обезоруживающая врагов; Quies — доставляющая покой; Redicuhis, который первоначально был, вероятно, богом возвращения. Материальное благосостояние находится под покровительством богов выгоды и корысти (dii Lucrii), а в особенности Pecunia, Argentinus, Aesculanus — божеств


332



денег, серебра и бронзы [1], и Arculus — бога шкатулок. Honorinus был богом почести и общественных должностей.

У изголовья умирающего человека стояло столько же богов, сколько их было у колыбели новорожденного: Caecutus — лишавший света его глаза; Viduus — отделявший душу от тела; Mors — которая заканчивала дело смерти; Libitinа — участвовавшая в погребальном шествии; Nenia — в оплакивании покойника.

Ко всем этим божествам следует причислить также и тех, которые, как говорит Варрон, касаются не самого человека, а различных вещей, имеющих отношение к нему, как, напр., пищи, одежды и вообще всего необходимого для жизни.

Во главе их нужно поставить божества плодов земных: Janus и Saturnus, которые открывают покров земли и осеменяют ее; Seia Semonia или Fructiseia — питающая посеянное зерно в земле, и Segetia — после того как оно пустит росток; Proserpina, которая была первоначально богиней прозябания; Nodutus — заведующий ростом стебля; Vohitina — окружающая колос предохранительным покровом;

Patelana — помогающая колосу развернуться; Panda — богиня колосьев, развернувшихся и открытых; Hostilina — выравнивавшая колосья. Затем идут Flora — богиня цветения хлебных злаков; Lactans — бог колосьев, зерна которых еще налиты молоком; Matuta — способствовавшая созреванию. Sterquilinus — дает силу растениям, удобряя землю; Robigus и Robigo — заботятся о том, чтобы ржа не испортила хлеба; Spiniensis — уничтожает колючки и репейник. Призывают еще Runcina, когда хлеб снят или, вернее, когда он очищен от сорной травы; Messia — охраняющую жатву спелого хлеба; Tutelina — сберегающую его после жатвы; Noduterensis — заведующего молотьбой; Pilumnus, который мелет зерно.

Существовала особая богиня для плодов — Ротопа, другая, Flora, для цветов, третья, Meditrina (относительно которой, впрочем, существует сомнение), для виноградной лозы. Уход за пчелами был поручен богине меда Mellona. Из божеств, покровительствующих скоту, известны имена троих: Pales — богиня овец и ягнят, ВиЬопа — быков, Еропа (кельтского происхождения) — лошадей.

Кроме того, мы знаем богов различных местностей и частей земли, на которых живет или ходит человек. Ascensus и Cliuicola — напоминают о спусках и тропинках по склонам холмов и гор, Jugatinus и Montinus — о вершинах гор и горных равнинах. Coltatina — богиня холмов, Vallonia — долин, Rusina — окружающей местности. Порог человеческого жилища охраняла Jana; Arquis был богом сводов, Forcutus — дверей; Cardea — дверного крюка; Limentinus — камня у


__________

[1] Особого божества золота не было, потому что все эти божества очень древнего происхождения, а римляне вполне познакомились с употреблением золота лишь около 217 года до Р. X.


333



порога, рядом с ним была его подруга — Lima. Внутри был Lateranus — бог домашнего огня.

Список всех этих божеств был помещен в Indigitamenta — древних книгах понтификов. Это были не простые эпитеты, не отвлеченные понятия. Перечисленные выше боги действительно существовали по представлениям римлян. Они были вполне определенными существами; им поклонялись и молились, как божествам действительно существующим отдельно друг от друга.

(Jullian, Dictionn. des antiq., II, pp. 179—182, chez Hachette).

Особенности римской религии

Spoiler (expand)

Вся римская религия сводится к обрядности; но эти обряды обставлены множеством мелочных подробностей, из которых ни одна не может быть опущена. Всякое жертвоприношение для того, чтобы быть действенным, должно быть совершено по определенному ритуалу, и единственную заботу молящегося составляет то, чтобы точно выполнить все правила. Правда, закон римской религии так строг и сложен, что точность в исполнении его составляет немалую заслугу. Если нужно испросить у неба какую-нибудь милость, то прежде всего приходится осведомиться, к какому богу в данном случае следует обратиться. И это уже немалое затруднение: в римском Олимпе, весьма густо населенном, весьма трудно разобраться. А между тем, знать, какой бог может прийти к нам на помощь, по словам Варрона,* так же важно, как знать, где живет булочник или столяр, когда мы имеем в них надобность. При этом, недостаточно знать атрибуты бога, к которому хочешь обратиться, нужно также знать и его настоящее имя, иначе он может не услышать молитвы. А это чрезвычайно трудная наука — знать настоящие имена всех богов, и есть даже богословы, которые утверждают, что никто этого не знает. На этот счет существует так много сомнений, что даже к самому главному богу обращаются с такими словами: «Могущественный Юпитер, или как там твое имя, то, которое тебе больше всего нравится». Установив имя бога, нужно еще знать точные выражения молитвы, которую следует произнести. Если насчет какого-нибудь пункта окажется сомнение, то обращаются за разъяснениями к понтификам. Эти последние представляют собой нечто вроде юрисконсультов по религиозной части, поставленных специально для наблю-


__________

* Марк Теренций Варрон (116—27 гг. до н. э.), римский ученый-энциклопедист, оставил значительный труд по римской религии «Человеческие и божественные Древности».


334



дения за точным выполнением всех подробностей культа. У них есть книги, где все предусмотрено, и в которых собраны молитвы на всевозможные случаи. Некоторые из этих молитв чрезвычайно пространны. Римлянин, молясь, всегда находится под страхом, что мысль его плохо выражена, и поэтому он старательно повторяет по нескольку раз одно и то же, чтобы быть вполне понятым. Чтобы недоразумения были уже совершенно невозможны, он присоединяет к словам жесты. Когда он посвящает богу храм, то держит в руках дверь храма; произнося слово: «tellus» (земля), он касается земли; он поднимает руки к небу, когда говорит о Юпитере, и бьет себя в грудь, когда речь идет о нем самом. Если и после всего этого боги не поймут его, то это уже, действительно, их вина. В своих отношениях к ним, как и во всем остальном, он очень почтителен и в то же время весьма осторожен. Он особенно старается о том, чтобы не взять на себя слишком много обязательств и чтобы не было никаких сомнений относительно того, что он обещает, а то, пожалуй, ему придется сделать больше, чем он собирался. Если бы, например, при совершении возлияния, забыли произнести слова: «Примите вот это вино, которое я вам приношу», то бог, пожалуй, мог бы подумать, что ему обещают все вино, находящееся в погребе, и тогда пришлось бы отдать его. Малейшее слово имеет огромное значение. Из-за одного пропущенного слова город несет значительные расходы и повторяет дорогостоящие игры. Вследствие этого молящийся не полагается на свою память: очень часто при нем находятся два жреца — один, который подсказывает слова молитвы, а другой, который следит за книгой, чтобы удостовериться, что ни одно слово из нее не пропущено.

Римская религия нисколько не заботится о душевном настроении, в котором должен быть молящийся; она обращает внимание только на внешнюю сторону. Для нее самым благочестивым является тот человек, который лучше всего знает обряд и умеет молиться богам по законам своей страны: в особенности важно являться в храм в соответствующем одеянии и принимать там предписанные законом позы. Римская религия не только не поощряет истинной набожности, но, наоборот, относится к ней даже с недоверием. Римляне — народ, созданный для того, чтобы действовать. Мечтательность, мистическое созерцание чужды им и возбуждают в них подозрения. Они прежде всего любят спокойствие, порядок, правильность; все, что волнует душу, им не нравится. Их религия тщательно избегает всего, что может вызвать возбуждение, и в противоположность другим культам старается скорее успокаивать душевные волнения, чем вызывать их. Она вменяет в обязанность молчание во время священных церемоний, она запрещает даже думать. Она старается сделать молитву как можно более холодной: она лишает ее свободы, составляющей душу молитвы; она запрещает в порыве благодарности или религиозного


335



экстаза прибегать к тем выражениям, которые более всего соответствуют данному настроению; она навязывает определенную формулу, которой нужно пользоваться даже тогда, когда эта формула стала уже непонятной. Каждый год арвальские братья брали бумажку с написанным на ней древним гимном, в котором они не понимали ни слова; но это нисколько не мешало им усердно повторять его до самого конца империи.

У римлян были весьма своеобразные представления об отношениях между человеком и божеством. Если кому-нибудь казалось, что один из богов разгневался на него, он смиренно просил у него мира, и можно думать, что между ними тогда заключался своего рода договор или сделка, одинаково обязательная для обеих сторон. Человек должен купить покровительство небес молитвами и жертвами; но со стороны бога было бы в высшей степени неловко, если бы он, приняв жертву благосклонно, не даровал просимой милости. Римляне были уверены в том, что благочестие дает право на счастье. В самом деле, вполне естественно, что боги любят больше тех, кто им воздает должное поклонение, а «если кого любят боги, тому все удается». Если обнаружится, что боги не исполнили всех условий договора, на них сердятся и с ними начинают дурно обращаться. Иногда возникает спор насчет подробностей договора, и тогда обе стороны, как ловкие сутяги, стараются поддеть друг друга. Раз договор заключен, справедливость требует, чтобы его условия соблюдались свято и ненарушимо: нужно отдать богам то, что было им обещано, это — священный долг, но не следует ничего преувеличивать. Все, что превышает установленное правилами религии, — грех, который называется «superstitio»; и истый римлянин к подобному «суеверию» отнесется с таким же ужасом, как и к нечестию. Он ведет аккуратно свои счеты с богами: он не хочет оставаться их должником, но и не желает также давать им больше, чем следует.

Обряды этого чисто формального культа были так многочисленны и так сложны, что было чрезвычайно трудно не пропустить чего-нибудь. И робкие люди приближались к алтарю с трепетом; римляне часто говорили, что религия и страх неразлучны. Зато к услугам граждан была тонко разработанная казуистика, при помощи которой можно было благополучно выбраться из какого угодно затруднения в деле религии. Известно, напр., что религия устанавливала множество праздников, во время которых и земледелец, и вол должны были оставаться без дела, что не могло не отражаться вредно на полевых работах. Поэтому постарались сократить насколько возможно этот вынужденный досуг. Обратились к понтифику Сцеволе с вопросом, что можно делать в праздник. Он отвечал: «Всякое дело, вследствие неисполнения которого может произойти большой убыток». Сначала решили, что значит можно, не совершая греха, вытащить в праздник быка из канавы, в которую он упал, или подпереть дом, который


336



грозит падением. Но впоследствии стали позволять себе расчистку рвов под тем предлогом, что иначе может произойти наводнение на лугах; купать скот, чтобы предохранить его от болезни, и даже кончать какое-нибудь начатое дело, приостановка которого могла его испортить. Существовали дни, когда запрещалось сражаться, но богословы прибавляли, что если враг сам нападет, то «все дни хороши для спасения своей жизни и защиты чести своего отечества».

Тот же дух господствовал повсюду. Ничто не причиняло столько беспокойств и тревоги, как советы или приказания, исходившие от богов. «Ответ гадателя, — говорит Цицерон, — наблюдения над жертвой, случайно услышанное слово, пролетевшая мимо птица, встреча с халдеем или с гаруспиком, блеснувшая молния, раскаты грома, удар молнии, даже самый незначительный, самый обыкновенный случай, если только мы почему-нибудь увидим в нем знамение, — все это смущает нас и тревожит. Сон, по-видимому, должен бы быть для нас временем отдыха, а между тем именно сны служат чаще всего поводом наших беспокойств и страхов». Римские богословы ухищрялись в облегчении этих беспокойств. Они установили как правило, что не следует с первого раза верить тому, что кажется проявлением воли богов: нужно ждать, чтобы знамение повторилось несколько раз.

[Redkout]

Особенности римской религии. Продолжение

Spoiler (expand)

Кроме того необходимо, чтобы оно было замечено непосредственно тем, к кому относится; таким образом, стоит только сидеть дома и уметь вовремя закрывать глаза, и боги будут лишены возможности сообщить нам свою волю. Когда Марцелл * решительно задумывал какое-нибудь предприятие, то он выходил ив дому не иначе, как в закрытых носилках, чтобы не смущаться никакими ауспициями. Таким знамением, которого не просили у богов, можно было пренебречь: тот, кто случайно заметил его, имеет право не обратить на него внимания.

Не нужно слишком мучиться из-за греха, избежать которого вне нашей власти. Когда Катон Старший встает ночью, чтоб предпринять ауспиции, он знает, что при этом по закону должна быть абсолютная тишина вокруг него. «Но, — замечает он, — если какой-нибудь раб произнесет у себя под одеялом слово, которое я не услышу, то я не могу отвечать за это». Во время Самнитской войны ** консул Папирий выбрал удобный момент для сражения с врагом. Воины рвались в бой, и пулларий [1], который, по-видимому, поддался общему настроению, заявил полководцу, что священные цыплята дали самые


__________

* Марк Клавдий Марцелл — известный полководец времен II Пунической войны (218—201 гг. до н. э.).

** 325 г. до н. э.

[1] Pullarius смотрел за священными цыплятами; гадание производилось на осно- вании того, как эти цыплята клевали брошенные им зерна. — Ред.


337



лучшие знамения. Но в тот самый момент, когда битва готова была начаться, Папирию сообщают, что цыплята упорно отказывались от предлагаемой им пищи и что пулларий солгал. «Это его дело, — отвечал консул, — если он солгал, то и понесет за это наказание. Что до меня, то мне было доложено, что знамения были благоприятны, и я их считаю благоприятными». И в самом деле, пулларий был убит в самом начале схватки, а Папирий одержал победу. Если обряд требовал принесения в жертву какого-нибудь редкого животного, которое трудно было достать, то делали изображение его из теста или воска, которое и предлагалось богу.

(Boissier, La Religion romaine, I, pp. 12 et suiv., 2-e edit. chez Hachette).

Религия и государство

Spoiler (expand)

Римляне знали только государственную религию. Все другие формы религиозного чувства казались им суеверием (superstitio), чем-то лишним, что только нарушает установленный порядок. Ввиду этого принцип свободы совести, право каждого верить и молиться, как он хочет, прямо противоречило учреждениям древней гражданской общины и формально запрещалось ими.

Таким образом, религия узаконивалась государством и от него получала власть над совестью людей: нельзя было ничего изменить ни в учении, ни в богослужении без особого постановления сената. Вследствие такого подчиненного положения авторитет религии находился в исключительном распоряжении государства. И по мере того, как историческое развитие выдвигало новые и новые политические принципы, эта религия поочередно освящала и посылала свои благословения царской власти, олигархии, демократии и империи. Когда вера стала исчезать, самые глубокомысленные умы продолжали относиться с почтением к ней, как к вспомогательному средству для поддержания государственного порядка, и с этой точки зрения находили вполне разумными самые странные и нелепые обряды. Уже Полибий замечает, что пышность обрядов и благочестие, которые выставлялись напоказ, имели политическую цель. Позднее Цицерон постоянно восхищается ловкостью, с какою предки пользовались религиозными установлениями для государственных целей, и он, не колеблясь, заявляет, что вся совокупность обрядов была выдумана для пользы республики. Кв. Муций Сцевола и Варрон думали точно так же. Монтескье прекрасно показал, как эта чисто внешняя религия, не имеющая ни определенного учения, ни нравственного кодекса, религия, которая была очень удобна и для невежды, потому что не заставляла думать, и для просвещенного человека, потому что оставляла ему полную свободу мысли, как эта


338



религия была в высшей степени пригодна для того, чтобы служить орудием правительства...

Можно было бы опасаться, что жрецы в интересах своего честолюбия нарушат это удивительное согласие и станут злоупотреблять своим авторитетом, чтобы сделаться независимыми от государства. Но от подобной опасности государство было более чем достаточно обеспечено.

Жрецам недоставало двух самых необходимых условий для независимости: права инициативы и исполнительной власти. Они не могли ни решить официально какой-нибудь вопрос, без особого поручения от сената, ни придать своему решению обязательную силу. Фециалы и авгуры были лишь помощниками магистратов, которые заключали договоры и созывали народное собрание; децемвиры раскрывали Сивиллины книги лишь по поручению сената; понтифики не имели исполнительной власти даже по отношению к жрецам, которыми они управляли, так что народу не раз приходилось вмешиваться, чтобы заставить уважать их дисциплинарные распоряжения. Сенат сохранил за собой право надзора во всем, что касается религии. Он дарует, например, новым богам право гражданства, он приказывает эдилам принять меры к уничтожению суеверий, противных духу национальной религии, или преторам — строго наказать предсказателей; он же постановляет распустить общество поклонников Вакха...

Даже более: в Риме всегда помнили, что жречество есть лишь одна из форм власти, и что вследствие этого жрецы только помощники правительства. Поэтому в самых торжественных случаях магистраты сами исполняли жреческие обязанности. Они приносили жертвы на Капитолии в начале года и на албанском холме во время feriae latinae; они давали обеты от имени народа, обещали богам чрезвычайные праздники или игры; они же предпринимали ауспиции и освящали храмы. Если они отсутствовали, то сенат предпочитал назначить диктатора для исполнения их обязанностей, чем доставить великому понтифику случай захватить их власть. Понтифики и авгуры присутствовали на этих торжествах лишь в качестве распорядителей церемонии, которые должны указывать тому, кто священнодействует, установленные обряды и правила и подсказывать ему священные формулы. Жрецы не имели даже права уклоняться от содействия магистратам. Сами понтифики, хотя и не были ни перед кем ответственны, не пользовались, однако, правом неприкосновенности, которое дало бы им возможность сопротивляться светским властям: на них также распространялась всемогущая власть трибунов, причем требовалось только, чтобы эти последние не нарушали должного почтения.

Подобное подчинение людей, располагавших громадным нравст- венным авторитетом, было бы необъяснимо, если бы религия и госу-


339



дарство были представлены двумя совершенно различными классами; но в Риме жречество, за исключением фламинов,* не было связано с посвящением, которое отрывает человека от мирской жизни, и не представляло собой наследственного права, которое сосредоточивается в пределах одной касты. Оно было обыкновенно завершением длинной карьеры, последней целью честолюбия гражданина, который, сделавшись сенатором благодаря тому, что занимал высшие государственные должности, пожелал бы соединить в своих руках обе силы, руководившие обществом. Таким образом одни и те же люди под равными лишь титулами заседали и в сенате, и в жреческих коллегиях; и если в сенате они не забывали о своем жреческом достоинстве, то и в коллегии, без сомнения, вспоминали о том, что они сенаторы...

Государство пользовалось религией, не подчиняясь ей, и история Рима также, как и Греции, не заключает в себе ни малейшего намека на ту беспрестанную борьбу между церковью и государством, которые вот уже восемнадцать веков оспаривают друг у друга право руководить обществом и вносят непримиримый внутренний раздор в жизнь человека, принужденного поручать одной свою душу, другому — свое тело. Этого разлада не знал ясный и спокойный дух древних.

(Bouche-Leclercq, Les Pontifes de rancienne Rome, pp. 310—318, chez Vieweg).


__________

* Жрецы определенного божества.

Предписания римской религии

Spoiler (expand)

К богам да приближаются в чистоте, проникшись благочестием... Кто поступит иначе, бог сам накажет того.

Да не будет ни у кого отдельных богов, ни новых, ни чужестранных, кроме тех, которые признаны государством...

Да сохраняют ненарушимо обряды семьи и предков.

Да чтят за богов и тех, которые всегда считались небожителями, и тех, кому заслуги дали место на небе: Геркулеса, Либера, Эскулапа, Кастора, Поллукса, Квирина, а также и то, за что человек получает доступ на небо: Ум, Мужество, Благочестие, Верность; в честь этих добродетелей да будут храмы, и да не будет их для пороков.

Да совершаются ежегодно торжественные приношения.

В праздники да прекратятся раздоры; в праздники пусть и рабы, окончив труды, отдыхают; и пусть будет сделана запись, на какие дни придутся эти праздники при смене годов.

Пусть жрецы приносят богам всенародно определенные хлебные зерна и определенные плоды; и это они да совершают это в определенные дни. Для других же дней пусть хранят запас молока и


340



животных; и пусть для каждого бога они припасают те жертвы, какие приятны ему и приличны.

У каждого бога пусть будут свои жрецы, у всех — понтифики, у каждого отдельно — фламины. А девы весталки пусть хранят неугасимый огонь на общем очаге римских граждан.

А чтобы все это и в кругу семьи, и всенародно было совершаемо согласно обряду, пусть те, кто несведущ, учатся у жрецов государства. Жрецов же должно существовать три рода: одни пусть руководят священнодействиями и жертвоприношениями; другие пусть толкуют неизвестные изречения предсказателей и пророков, к которым сенат и народ прибегали; наконец, государственные авгуры—истолкователи воли всемогущего и всеблагого Юпитера, пусть узнают волю бога по небесным знамениям и полету птиц; пусть они сообщают предзнаменования тем, кто руководит военным или общественным делом, а те да повинуются... А то, что авгур объявит несправедливым, беззаконным, нечестивым, гибельным, да останется несовершенным и неисполненным; а кто не послушает, да будет смертью наказан.

Фециалы пусть обсуждают и возвещают мирные договоры, войну, заключение перемирия, прекращение военных действий...

Женщины да не устраивают ночных священнодействий, кроме тех, которые по обычаю совершаются ради народа. И пусть они никого не посвящают ни в какие мистерии, кроме тех, которые по обычаю свершаются в честь Цереры по греческому обряду...

Во время общественных игр... пусть жрецы умеряют народную радость пением, звуками флейты и труб и присоединяют к ней прославление богов.

Из национальных обрядов пусть чтут наилучшие.

Кроме служителей матери Идеи [1], да и то в определенные дни, пусть никто не требует денежных взносов.

Кто украдет или похитит священный предмет или что-нибудь из священного места, да будет казнен, как отцеубийца...

Нечестивый да не дерзает пытаться дарами смягчить гнев богов.

Пусть осторожно даются обеты; их нарушитель да будет наказан. Поэтому пусть никто не обещает земли в дар богам. Золото, серебро, слоновую кость пусть обещают, но в меру.

Частные жертвоприношения да пребудут непрерывно.

Да будут священны права богов-манов.

Добрых людей, взятых смертью, да чтут за богов; пусть сократят и расходы на них, и печаль.


__________

[1] Mater Idaea — название Реи (от горы Иды в Троаде), матери греческих богов (Зевса и др.). Культ ее смешался с культом азиатской Кибелы — Великой Матери, божества воспроизводящей земли. В Риме почитание этого божества стало распространяться со времен второй пунической войны. — Ред.

Храм Юпитера Капитолийского

Spoiler (expand)

Капиталийский холм имеет две вершины, между которыми лежит небольшая долина, называемая Intermontium. На ней теперь стоит городская ратуша, построенная Микеланджело. Правая вершина (если смотреть со стороны форума) представляла собой аrx или римскую цитадель, а в настоящее время занята церковью Ага-Соеli. На левой был расположен в древние времена храм Юпитера.

Первоначальное здание храма, начатое Тарквинием Гордым, было закончено лишь в первые годы республики. Этот храм стоял на высоком фундаменте и имел форму почти правильного четырехугольника. Перед фасадом шло три ряда колонн, вдоль боковых стен — по одному, а задняя сторона представляла собой голую стену. Здание было очень низким, колонны с большим диаметром расставлены далеко друг от друга — так что в общем оно имело вид придавленный и неуклюжий.

Внутреннее пространство (cella) разделялось на три отдельных святилища. Среднее было посвящено Юпитеру. Здесь находилась статуя бога, который был представлен сидящим с молнией в руках; сделана она была из терракоты, выкрашенной киноварью; на Юпитере была toga palmata, корона и скипетр в руке. Эту статую приписывали Туриану из Фрегелл или Вулканию из Вей. Направо было святилище Юноны, налево — Минервы. Крыша была поката на две стороны и обита листами золоченой меди. Над фронтоном возвышалась колесница, запряженная четверней; сделана она была из терракоты, тоже позолоченной; впоследствии ее заменила бронзовая колесница. Порог храма был медный.

В 83 г. до Р. X. этот храм был подожжен неизвестным злоумышленником и сгорел со всеми богатствами, которые были в нем собраны. Сулла задумал его возобновить, и с этой целью в Рим было перевезено несколько колонн от храма Зевса Олимпийского, находившихся в Афинах, но скоро Сулла умер, и его дело продолжал Кв. Лутаций Катулл.* Окончена была постройка только Юлием Цезарем. Изображение этого второго храма выбито на одной монете. Он имел шесть колонн по фасаду; на них стоял тимпан с изображением Рима, сидящего на щитах; а перед Римом — волчица, вскормившая Ромула и Рема. На кровельном коньке помещалась колесница с Юпитером, вооруженным молниями и скипетром, направо и налево от него — Минерва и Юнона; по краям крыши — орлы. Между средними колоннами висело три диска на цепях.

Во второй раз храм подвергся пожару в 70-м году по Р. X. во время междоусобицы Вителлия и Веспасиана. Этот последний вскоре после прихода к власти возобновил его. Тацит (Ист. IV, 53) так


__________

* Кв. Лутаций Катулл Капитолин был консулом 78 г. до н. э. и цензором 65 г.


342



рассказывает о церемонии закладки первого камня: «Гаруспики предписали перенести в болото остатки прежнего храма и соорудить новый на том же месте, прибавляя при этом, что боги не желают, чтобы план был изменен. В 11-й день перед июльскими календами при ясном небе все пространство, предназначенное для храма, было окружено венками и повязками. Воины со счастливыми именами [1] вошли внутрь этой черты с ветвями, которые служили хорошим предзнаменованием. Весталки в сопровождении юношей и девушек, у которых родители были еще живы, окропили место водой из источников и реки. Вслед за этим претор Гельвидий Приск, руководимый понтификом Плавтием Элианом, очистил землю, совершив suovetaurilia [2], возложил внутренности жертвенных животных на алтарь из дерна и стал молить Юпитера, Юнону, Минерву и богов-


__________

[1] Напр. Salvius, Valerius (salvere, valere—быть здоровым). — Ред.

[2] Suovetaurilia — торжественное жертвоприношение, при котором происходило заклание свиньи, овцы и быка. — Ред.


343



покровителей государства, чтобы они помогли этому предприятию и способствовали возведению жилища для них, жилища, которое люди, руководимые благочестием, начали строить. После этого он тронул повязки, прикрепленные к первому камню и перепутанные с веревками. В то же время другие магистраты, жрецы, сенаторы, всадники и многие из народа, соперничая друг с другом в усилиях и ловкости, потащили этот огромный камень на место. В фундамент были брошены золотые и серебряные монеты, а также куски необделанного металла, который не побывал еще ни в каком горниле. Гаруспики запретили осквернять здание золотом или камнями, предназначенными для другого употребления. Высота храма была увеличена: это единственное изменение, допущенное религией».

Освященный в 71 году, этот третий храм вскоре также погиб от огня (в 80-м году). Домициан возобновил его все по тому же плану, но сделал выше и великолепнее. Плутарх видел в Афинах колонны из пентеликонского мрамора, предназначавшиеся для этого храма; они имели около сажени в диаметре. Судя по одному барельефу, изображающему жертвоприношение Марка Аврелия, по фасаду этого храма стояло четыре колонны, между которыми было три бронзовых двери; фронтон был украшен двумя колесницами (в две лошади каждая) по краям и квадригой Юпитера посредине. В тимпане на первом месте изображены три божества этого храма: Юпитер, Юнона и Минерва; затем две колесницы, едущие в противоположном направлении: на одной из них в качестве возницы солнце, на другой — луна; потом по сторонам Вулкан и кующие циклопы; по обоим углам лежащая Река и, по-видимому, Tellus (земля); наконец, между обеими колесницами и тремя богами Ганимед, Эскулап и Веста. Черепицы на кровле были из золоченой бронзы; по словам Плутарха, они стоили около 60 миллионов сестерциев; часть их была разграблена в 445 году вандалом Гейзерихом, другая взята папой Гонорием в 630 году для крыши базилики св. Петра. Двери покрыты были золотыми рельефами, которые оставались неприкосновенными до 390 года. Пол был мозаичный.

Внутренность храма была переполнена массой приношений — частных и общественных. Не только римские граждане, но даже иноземные цари и народы приносили свои дары капитолийской троице. Сосуды, золотые венки, резные вещи из золота и серебра, предметы, данные по обету, символы или атрибуты Юпитера — молнии, колесницы и т. д. накапливались здесь в таком громадном количестве, что время от времени часть этих вещей обращали в слитки; остальное переполняло обширные подвалы храма. Другое сокровище хранилось под троном Юпитера. Оно образовалось первоначально из золота, собранного из различных римских храмов во время нашествия галлов; после ухода варваров сокровища эти продолжали увеличиваться до пожара 83 года до Р. X. То, что положил в храм Сулла, было расхищено Крассом и Цезарем. Август дал храму только за один


344



раз 16 тысяч фунтов золота (около 5 тысяч килограммов) и драгоценных камней на сумму 10 миллионов сестерциев. Трофеи, щиты, данные по обету, щиты, изображавшие военные подвиги, разные предметы, служившие воспоминанием, были так многочисленны, что неоднократно уничтожались.

Окрестности храма были уставлены множеством статуй богов и выдающихся людей. Иметь свою статую по соседству с Юпитером — считалось весьма высокой почестью. Сципион Африканский имел такую статую в самом храме.

Весь холм был покрыт многочисленными другими сооружениями. Здесь были: храм Fides (Верности), относящийся еще ко временам Нумы; храм Чести и Мужества, построенный Марием на средства, которые были выручены от добычи, взятой у кимвров и тевтонов; храм Юпитера Гремящего, сооруженный Августом; храм Юпитера Феретрия [1], святилища Jupiter Custos (Страж), Venus Victrix (Победительница), Venus Capitolina (Капитолийская), Benefichim (Благодеяние, Милость), Ops [2]; на Intermontium'e помещался храм Vejovis [3]; на вершине Arx`а — храм Juno Moneta [4], Concordia (Согласие) . В этом же месте находилась возвышенная площадка — Auguracuhim, на которую всходили авгуры для того, чтобы наблюдать небо. Август, кажется, перенес эту обсерваторию на Палатин.

Капитолий был, действительно, религиозным центром Рима, а ввиду того благоговейного чувства, которое он вызывал к себе, его можно назвать символом всемирного господства римлян.

(По Saglio, Dict. des ant., pp. 901 et suiv. chez Hachette, и по Middleton, The remains of ancient Rome, ch. VIII).


__________

[1] Прозвище Feretrius происходит или от fего (несу) и значит «Юпитер, которому принесена добыча», или от ferio (поражаю), следовательно, «Юпитер, поразивший врагов; ниспославший победу». Этому Юпитеру полководец-победитель посвящал лучшую добычу — доспехи, снятые с неприятельского предводителя. — Ред.

[2] Ops — богиня богатой жатвы, жена Сатурна. — Ред.

[3] Vejovis — бог, изображенный в виде безбородого юноши со стрелами в руке, около него коза. Одни считали его молодым Юпитером, «охранителем убежища», другие — «гибельным Юпитером», третьи — Аполлоном. — Ред.

[4] В этом храме находился монетный двор, бывший под покровительством Юноны. Само название производили от глагола топеrе (убеждать) и считали эту Юнону богиней, дающей хорошие советы; римляне не раз и обращались к ней за советами в трудную минуту. — Ред.

Фламин Юпитера

Spoiler (expand)

Религия запрещала фламину Юпитера ездить верхом, а также смотреть на classis procincta, т. е. на вооруженное войско вне городского pomoerium'a; поэтому-то его редко выбирали консулом, так как консул начальствовал над войском. Ему было запрещено клясться, носить перстень [2]; исключение допускалось только для перстня открытого и просверленного. В его доме можно было взять огонь только для какой-нибудь священной надобности. Если в его жилище входил связанный человек, его немедленно нужно было развязать, кинуть веревку или оковы на крышу через impluvium, а оттуда сбросить их на общественную дорогу. У него не должно быть узла ни на головной повязке, ни на поясе, ни в каком другом месте. Если какой-нибудь человек, приговоренный к телесному наказанию, падет с мольбой к ногам фламина, его не станут уж наказывать в этот день, — это было бы преступлением. Волосы фламина может подстригать только свободный человек. Он не может прикоснуться ни к козе, ни к сырому мясу, плющу и бобу, ни даже назвать их. Он не может срезать отростка виноградной лозы, который вырастет слишком высоко. Ножки его кровати должны быть покрыты легким слоем грязи. Он не может спать три ночи подряд не на своей постели; никто, кроме него, не смеет спать на ней; у конца кровати нельзя ставить ящик со священным пирогом. Обрезки его ногтей и волос закапываются в землю под «счастливым» деревом. Все дни имеют для него значение праздничных. Он не должен выходить с непокрытой головой, это позволяется ему только дома. Фламину запрещено касаться муки, смешанной с дрожжами. Он может снять свою рубашку только в закрытом месте, для того чтобы никто не мог видеть его тела под открытым небом, т. е. на глазах у Юпитера. На пиру он занимает самое почетное место, уступая только царю — приносителю жертв [3]. Если фламин овдовеет, то должен оставить свою должность. Брак фламина может быть расторгнут только смертью. Он не может пойти туда, где воздвигнут погребальный костер. Он никогда не прикасается к мертвецу, но может, однако, участвовать в похоронном шествии.

Фламиника Юпитера должна была соблюдать те же самые правила.

(Авл Геллий, X, 15).


__________

[1] Фламины — жрецы известных божеств; всего их было 15, и самое почетное место среди них занимал фламин Юпитера (flamen Dialis); он был обязан сохранять полную чистоту и святость своей личности, соблюдая для этого известные правила и обряды (некоторые из этих правил и перечислены в настоящей статье). — Ред.

[2] Перстень, точно так же, как и узел, считались символами рабства. — Ред.

[3] Rex sacrificulus или rex sacrorum, — так назывался жрец, совершавший те священнодействия, которые в древнейшие времена совершал царь. Rex sacrorum пользовался в Риме особенно большим почетом, большим даже, чем верховный жрец (pontifex maximus). — Ред.

Весталки

Spoiler (expand)

Учреждение института весталок произошло очень просто. Во времена доисторические огонь можно было добыть только трением двух кусков сухого дерева или от искры, которая получалась при ударе о булыжник. Ввиду этого в каждой деревне поддерживался общественный огонь: в особо предназначенной для этого хижине он горел непрерывно и день и ночь и был предоставлен во всеобщее пользование. Обязанность поддерживать его возлагалась на молодых девушек, так как только они не уходили в поле. С течением времени этот обычай превратился в священное учреждение, как это и было в Альбалонге, метрополии Рима;* когда же был основан Рим, то и этот город учредил у себя свой очаг Весты и своих весталок.

В весталки выбирались девочки от шести до десяти лет безукоризненного поведения, дочери свободных родителей и притом таких, которые еще находятся в живых. Всякий телесный недостаток служил препятствием для выбора в весталки.

Весталок было шесть, и никогда больше. Вновь поступающую в общину весталок вводили прежде всего в атриум храма Весты. Здесь ей обрезали волосы и вешали их в качестве жертвы на священное дерево, которому в эпоху Плиния Старшего было уже более пятисот лет. Затем юную весталку одевали во все белое, нарекали ее именем Amata, которое прибавлялось к ее родовому имени и посвящали в ее новые обязанности. Законный срок службы весталки был тридцать лет; после чего она могла вернуться домой и даже выйти замуж. Все время службы ее делилось на три периода в 10 лет каждый. В первый она обучалась у своих подруг; во второй — официально исполняла обязанности весталки; в третий — сама, в свою очередь, обучала вновь поступивших. Старшая по годам называлась великой весталкой (Vestalis Maxima) и управляла всей общиной. Редко случалось, чтобы весталка по истечении тридцатилетнего срока возвращалась к мирской жизни, так как ее положение связано было с весьма значительными преимуществами.

Прежде всего они были очень богаты. Их община владела большими имениями, дававшими прекрасный доход; кроме того, каждая из них лично получала от своей семьи значительную сумму при посвящении. Наконец, императрицы делали им очень щедрые подарки. В 24 году, когда Корнелия вступала в число весталок, Тиберий подарил ей 2 млн. сестерциев.

С другой стороны, весталки пользовались исключением по отношению к некоторым постановлениям общего права: они освобождались, напр., от власти отца и имели право завещания. На суде


__________

* Ромул и Рем были выходцами из г. Альба Лонга.


347



их свидетельство имело громадное значение. Светоний рассказывает об удивительном случае, из которого видно, насколько велик был авторитет весталки. Аппий Клавдий хотел получить триумф, но народ отказал ему в этом; тогда он убедил свою дочь-весталку занять место в триумфальной колеснице и, под ее покровительством, он въехал в качестве триумфатора на Капитолий.

Во время общественных игр весталки занимали почетные места. По улицам они ехали в повозках особого устройства. Впереди шел ликтор, и все, даже консул, должны были уступать им дорогу. Они участвовали во всех религиозных торжествах. В 71 году, когда закладывался храм Юпитера на Капитолии, они находились во главе шествия и кропили чистой водой фундамент будущего здания. За несколько месяцев до смерти Август поручил им четыре документа: свое завещание, распоряжение относительно похорон, очерк своей жизни и описание империи. Во времена смут охотно прибегали к их заступничеству. Цезарь обязан был им своей жизнью во время проскрипций Суллы. Мессалина, которой Клавдий грозил смертью, просила их заступиться за нее. Когда войско Веспасиана стояло у ворот Рима, Вителлий через весталок просил о прекращении враждебных действий. Всякое оскорбление особы весталки наказывалось смертью. Если весталка встречала преступника, которого вели на казнь, то казнь отсрочивалась. Их ходатайства почти всегда принимались во внимание императором. Наконец, они пользовались привилегией, которую имели немногие: весталок хоронили в городе.

Весталки должны были: во-первых, сохранять чистоту и невинность во все время своей службы, и во-вторых, точно и добросовестно исполнять свои обязанности; за малейшую небрежность относительно этого последнего пункта их секли.

Для сохранения их чистоты принимались самые тщательные меры предосторожности. Ни один мужчина не мог приблизиться ночью к их дому; ни один мужчина, даже врач, не мог ни под каким предлогом войти в их атриум. Если весталка заболевала, ее отправляли к родителям или к какой-нибудь почтенной матроне, и здесь также ни на шаг не отставали от врача, который ее лечил. Чтобы удалить от них всякое искушение, им не позволяли присутствовать на атлетических состязаниях. Их начальник — великий понтифик не спускал с них глаз и заставлял шпионить за ними их служанок. За дурное поведение весталка подвергалась страшному наказанию. «Ту, которая нарушит свой обет невинности, — говорит Плутарх (Нума, X), — зарывали живую в землю близ Коллинских ворот. В этом месте устраивали маленький погреб, в который входили через отверстие, сделанное на поверхности земли; в погребе клали постель, зажженную лампу и небольшой запас провизии: хлеб, воду, кувшин молока, масло, как бы для того чтобы не оскорблять религии, уморив голодом священную особу весталки. Виновную помещали в носилки,


348



плотно закрытые и завязанные ремнями, так что оттуда не слышно было ее голоса. Все выстраивались в молчании, образуя ее молчаливую свиту, погруженную в самую глубокую печаль. Не было зрелища более ужасного, и никогда город не имел такого печального вида, как во время этой церемонии. По прибытии носилок на место назначения ликторы развязывали ремни. Великий понтифик произносил таинственные молитвы, воздымал к богам руки перед исполнением рокового приговора, выводил затем из носилок весталку, закутанную с 'ног до головы, ставил ее на лестницу и уходил. Когда весталка спускалась, лестницу поднимали и погреб закрывался».

Римляне были убеждены, что государство их будет существовать до тех пор, пока сохранятся семь священных предметов: пессинунтский камень, которому поклонялись под именем «великой Матери Богов» [1], терракотовая колесница из Вей, пепел Ореста, скипетр Приама, покрывало Илионы, Палладиум и щиты, которые назывались ancilia [2]. Не все это сохранялось весталками, но древние авторы утверждают, что на их руках находились известные священные предметы. Цицерон уверяет, что в святилище весталок была «статуя, упавшая с неба». Наконец, во время пожара в их доме в 191 г. весталки, по словам Геродиана, перенесли эти таинственные предметы на Палатин; и тогда, прибавляет автор, в первый раз непосвященные увидели Палладиум. Больше мы ничего не знаем об этих святынях, разве только то еще, что они были, по-видимому, небольших размеров и могли поместиться в терракотовом кувшине. Недавно открыт был дом, в котором жили весталки: он построен во времена Септимия Севера. Этот дом находится у подошвы Па-


__________

[1] Этот камень представлял собой грубое изображение Кибелы. Его перевезли в Рим из Пессинунта (город в малой Азии) в конце III в. до Р. X. и поставили в особом храме, построенном на Палатинском холме. — Ред.

[2] Ancilia — священные щиты, которые салийские жрецы ежегодно в торжественной процессии обносили вокруг города. По преданию, один из этих щитов упал с неба, и царь Нума, узнав от нимфы Эгерии, что от сохранения этого щита зависит благоденствие Рима, велел сделать еще 11 таких же щитов, чтобы никто не мог узнать настоящего ancile и похитить его. — Ред.


349



латинского холма, близ форума, около самого храма Весты. Ничто не отличает его от обыкновенного римского дома. Он состоит из прямоугольного атриума в 68 метров длины и 28 метров ширины, окруженного портиком в 44 колонны. Из атриума был ход в различные помещения, расположенные в два этажа. Главным из них был tablinum — приемная зала, обширных размеров и роскошно убранная. По бокам его шли шесть комнат, предназначенных, может быть, для шести весталок. Посреди атриума видны следы какого-то маленького восьмиугольного здания, тщательно уничтоженного и сравненного с землей; возможно, что его разрушили сами весталки перед тем, как их община была уничтожена (в 394 г.), и что это именно и было репи Vestae — потайное святилище, в котором и хранились вышеупомянутые священные предметы. В портике стояли статуи великих весталок, поставленные различными лицами, облагодетельствованными ими; таких статуй было найдено 12, из них только у трех уцелела голова. Особенно дорого то, что по ним можно познакомиться со всеми подробностями одеяния весталок: оно состояло из длинного, доходящего до пола платья, плаща, который покрывал верхнюю часть тела, белого покрывала и шерстяной повязки вокруг головы.

(По Lanciani, Ancient Rome, ch. VI, и Marucchi, Description du Forum romain, p. 83 et suiv.).

Жертвоприношения

Spoiler (expand)

Жертвоприношение, которое являлось важнейшим религиозным действием, было тщательно определено во всех подробностях. Ни одна из этих бесчисленных подробностей не может быть названа второстепенной, малозначащей. Ритуал ни в чем не мог предоставить свободу действий тому, кто совершает жертвоприношение, так как в римском богослужении существенное значение каждого богослужебного действия заключалось именно в форме. В жертвоприношении все было освящено обычаем, а ломать старые обычаи строго запрещалось. Человек, который с глубочайшим религиозным чувством принес бы в жертву Юпитеру быка, а не вола, как это требуется по ритуалу, подвергся бы за это наказанию, как за грех.

Прежде всего предстояло выбрать жертву. У каждого бога были иа этот счет свои особые вкусы. Церере приносили кабана — врага жатвы, Либеру — козла, который разоряет виноградники. Высшие боги требовали белых жертв, низшим закалывались жертвы темных мастей, Вулкану и Робигону * — с рыжей шерстью. За некоторыми


__________

* Мужское божество, покровитель урожая.


350



исключениями пол жертвы должен был соответствовать полу божества. Прозерпина требовала коровы бесплодной, как и она сама, плодородная Земля — наоборот, такой коровы, которая в себе несла доказательства своей плодовитости, Юноне — богине материнства и семьи — приносили, кроме коров, еще и овец, имевших двух ягнят-близнецов, которые и сопровождали свою мать к алтарю. Минерва предпочитала телок, принимала также коров, но не терпела козлят, потому что они объедают оливковые деревья.

При умилостивительных жертвах приносился обыкновенно кабан или свинья. Если испрашивалась какая-нибудь милость, то старались выбрать такую жертву, которая так или иначе могла бы служить символом просимого. Так, когда желали, чтобы поскорее прошла болезнь или окончилось начатое дело, то жертву выбирали настолько престарелую, что можно было быть уверенным в скорой кончине ее. Новорожденные животные считались нечистыми; они становились чистыми, т. е. годными для жертвоприношения, лишь по достижении известного возраста: быки и другие животные того же вида — через 30 дней, бараны — через 8, поросята — на пятый или же на десятый день.

Могло случиться, что под руками не оказывалось животного, соединяющего в себе все необходимые условия. В таких случаях понтифики могли допустить исключение из правила. Белые быки становились редкими, ввиду чего Jupiter Latiaris стал принимать рыжих быков, а Юпитер Капитолийский простер свою снисходительность до того, что ему можно было предложить, вместо белых, быков, набеленных мелом. Первоначально богам приносились в жертву люди, потом их заменили другие живые существа. Богиня Mania [1], привыкшая сначала получать людей, впоследствии стала довольствоваться фигурками из теста и даже шерстяными куклами. Dis Pater и Сатурн также принимали кукол. Кровожадность манов научились обманывать, набрасывая на трупы покрывало цвета крови. Правда, со времени похорон Д. Брута Перы (в 264 г. до Р. X.) вошло в обыкновение приносить им человеческие жертвы в виде боя гладиаторов. Весьма вероятно, что бедные люди, вместо настоящих животных, часто приносили богам жертвы из теста.

Каждое жертвенное животное подвергалось предварительно тщательному исследованию (probatio), чтобы удостовериться, что оно обладает всеми качествами, которые требуются богом. Теленок, у которого хвост не достигал коленного сгиба, баран с заостренным хвостом, или с черным хвостом, или с разрезанным ухом — отвергались, как негодные. Впрочем, безукоризненные животные непре-


__________

[1] Mania — страшная богиня подземного царства, прародительница манов или ларов. — Ред.


351



менно требовались лишь тогда, когда по закону полагалось принести избранную жертву.

Поведение жертвы также имело значение. Если она спокойно ждала смертельного удара, ее принимали; если ее, напротив, приходилось тащить силой к алтарю, на это смотрели, как на отказ божества от жертвы; если же она вырывалась, то нужно было ее немедленно убрать.

Способ заклания жертвы также был точно определен. Некоторые из них убивались ударом топора или колотушкой, других зарезывали ножом. Удар направлялся иногда в верхнюю часть тела, иногда в нижнюю. Вслед затем удостоверялись, угодно ли жертвоприношение божеству, и достигло ли оно, таким образом, своей цели (litarе). Этот вопрос решался исследованием внутренностей. Если результаты исследования оказывались благоприятными, то части, которые должны быть уничтожены в честь богов, отрезались, варились и затем клались на алтарь. В принципе вся жертва целиком принадлежала богу, но римляне не злоупотребляли всесожжением. Обыкновенно для богов предназначались внутренности (exta), т. е. печень, кишки, легкие и сердце; остальное, смотря по обстоятельствам, или распределяли между присутствующими, или продавали в пользу храма, или оставляли жрецам. В некоторых случаях закон требовал, чтобы к внутренностям прибавлялась та или другая часть жертвенного животного. В противоположность этому бывали, кажется, случаи, когда молящиеся сами съедали всю жертву.

В ритуале жертвоприношений видную роль играли пирожки (liba). Приготовление этих liba производилось с соблюдением самых строгих и подробных правил. Вот, напр., как приготовлялась molа salsa, сделанная из муки и соли. Колосья, из зерен которых получалась


352



мука для этого пирога, собирались от майских нон до кануна майских ид тремя старшими по возрасту весталками, которые поочередно занимались этой благочестивой работой. Затем все весталки высушивали эти колосья, извлекали из них зерна, поджаривали последние и превращали в муку. Три раза в год, — за 18 дней до февральских календ, за 3 дней до июньских ид и за 3 дня до сентябрьских нон, — приготовляли драгоценный пирог, предназначавшийся для общественных жертвоприношений. Они смешивали муку с солью, приготовление которой было не менее сложно, так как ее нужно было столочь в ступке, высыпать в глиняный, обмазанный гипсом сосуд, поставить в жарко натопленную печь, разрезать расплавившуюся массу железной пилой и смачивать ее до самого дня употребления текучей водой или, по крайней мере, такой водой, которая не бывала в трубах.

Закон, приписываемый Нуме, постановлял, чтобы при возлияниях употреблялось вино от неподрезанной виноградной лозы. Вино же от подрезанной лозы если и допускалось, то должно было быть непременно натуральным, т. е. хорошо выбродившим, не переваренным, неиспорченным ударом молнии, несмешанным с водой. При этом нужно было еще удостовериться, не случалось ли кому-нибудь повеситься в том винограднике, откуда брали виноград, не попирала ли его раненая нога и проч. и проч. Иногда принесение в жертву вина не допускалось: нимфы, например, царившие в водах, не принимали его, также как и божества, которые покровительствуют вскармливанию грудью. Если жертва приносилась высшим богам, то чашу опрокидывали, чтоб вино вылилось сразу; низшим богам вино возливалось капля за каплей.

Вода должна быть ключевой. Часто даже, согласно ритуалу, ее нужно было брать из определенного источника. Так, например, для богослужения Весте вода бралась в Риме из ручья нимфы Эгерии, в Лавинии — из Нумиция [1]; для общественных жертвоприношений — из источника Ютурны на Марсовом поле. Водопроводная вода никогда не допускалась при совершении некоторых богослужебных действий. Очистительная сила воды увеличивалась прибавлением к ней соли и даже соединением воды с огнем: в воду погружали горящие факелы, и таким образом получалась люстральная вода.

Форма, название и употребление орудий для жертвоприношений (ножей, топоров, сосудов) точно определялись религиозными правилами. Так как первоначально священные сосуды были из глины, то в храме Весты только такие сосуды и употреблялись. Там, где


__________

[1] Lauinium — один из древнейших городов Лациума, по преданию, основанный Энеем; Numicius — речка, на которой находились роща и храм, посвященный Энею.


353



допускались к употреблению бронзовые, серебряные и золотые сосуды, тщательно сохранялись их традиционная форма и название.

С особенным вниманием относились к словам молитв, которые произносили во время жертвоприношений. Буквальная точность была необходимым условием, без соблюдения которого молитва становилась недействительной. Поэтому благоразумие внушало верующим обращаться к содействию сведущих и опытных в этом деле понтификов. Когда приносились жертвы или давались обеты от имени римского народа магистратами, то этими последними руководил великий понтифик или специально предназначенный для этого писец, который читал формулу, а тот, кто совершал жертвоприношение, повторял за ним. Когда дело шло о посвящении, то забота о точности произнесения формулы доходила до того, что не допускалось даже малейшее заикание или остановка.

(Bouche-Leclercq. Les Pontifecs de I'ancienne Rome, p. 61—68 et 93—110, chez Vieweg).

Празднование юбилейных игр при Августе

Spoiler (expand)

В 17 году до Р. X. в Риме праздновались юбилейные игры. Открытая в 1890 году надпись знакомит нас с подробностями церемоний, сопровождавших эти празднества. Вот как Буассье излагает содержание этой надписи, истолкованной Моммзеном.

Август хотел, чтобы праздник вышел блестящим. По его приказанию, по всем городам империи глашатаи приглашали народ на игры, «каких никто не видал и никогда больше не увидит». Затем он потребовал от квиндецемвиров [2], председателем которых он состоял, осведомить граждан о предстоящих торжествах для того, чтобы все происходило правильно и в порядке, в особенности же для того, чтобы собралось побольше народу. Квиндецемвиры поспешили исполнить приказание и издали несколько указов, чтобы все знали, что будет.

26, 27 и 28 мая гражданам раздали факелы, серу и горную смолу; они унесли эти предметы к себе, чтобы огнем и дымом очистить самих себя, своих жен, детей и дома. 29, 30 и 31 мая они приносили самим квиндецемвирам первинки земных плодов: ржи, пшеницы, ячменя, бобов.


__________

[1] Юбилейные игры (ludi saeculares) устраивались каждые сто лет в честь главнейших римских богов для того, чтобы обеспечить силу и могущество Рима (см. ниже в этой статье молитву матрон). Учреждение этих игр предание приписывает первому римскому консулу Л. Валерию Попликоле. — Ред.

[2] Quindecemuiri sacrorum или sacris faciundis — коллегия из 15-ти жрецов, в обязанности которых лежало хранение Сивиллиных книг и гадание по ним. — Ред.


354



Празднество началось в ночь с 31 мая на 1 июня и продолжалось кряду три дня и три ночи. Во время ночных церемоний тщательно соблюдались древние предания. Они происходили близ алтаря Dis Pater против Яникульского холма. В первую ночь молились Паркам или Мойрам: Август и Агриппа принесли каждой из них трех овец и трех коз. Вторая ночь была посвящена подземным божествам Ilithyies, которые покровительствовали рождению, потому что все ведь рождается из земли. Так как они не любили кровавых жертв, то им предложены были разные пироги и печения: libа, рорапа, phtois [1]. В третью ночь чествовалась Мать-Земля, в жертву которой была принесена супоросая свинья.

После жертвоприношений устроены были для граждан развлечения иного рода. На Марсовом поле вдоль Тибра возвышалась деревянная сцена. Она имела ту особенность, что перед ней расстилалось громадное пустое пространство и не было ни орхестры, ни рядов скамеек: толпа смотрела стоя. Представления продолжались без перерыва в течение двух дней. Трагедии, комедии, мимы следовали одна за другой перед постоянно обновлявшейся толпой зрителей. Весьма вероятно, что для этого были собраны все труппы актеров, бывшие в Риме и бродившие по Италии.

Дневные празднества были радостные и веселые, что составляло резкую противоположность с мрачным и печальным характером ночных торжеств. Первый день был посвящен божеству Капитолия — Jupiter Optimus Maximus; Август и Агриппа принесли ему в жертву белого вола. На другой день наступила очередь царицы Юноны — в честь ее заклали корову. На третий день торжество было перенесено на Палатин в храм Аполлона, только что построенный Августом и бывший как бы домашним храмом императорского дворца. Здесь закончился праздник принесением в жертву священных пирогов.

В течение первых двух дней происходили и другие церемонии. 110 замужних матрон не моложе 25 лет устроили в честь Юноны и Дианы sellisternium [2], т. е. торжественное пиршество. За столом, уставленным кушаньем, как будто бы сидели на стульях божества, и им прислуживали со всеми знаками уважения. На третий день 27 юношей и 27 девушек из аристократических семейств, имевших в живых и отцов и матерей, пели гимн, специально сочиненный для этого случая Горацием — Carmen saeculare. Во время всех этих це-


__________

[1] Вот рецепт приготовления этого пирога: «Нужно взять отжатого сыру и истолочь его, затем положить его в металлическое решето, прибавить меду и петрушки и месить до тех пор, пока он не будет иметь вид теста».

[2] Sellisternium, так же как и lectisternium, называлось торжественное угощение богов; при этом первое название (sellisternium), обозначало, по-видимому, такое угощение, которое устраивалось женщинами специально для женских божеств. — Ред.


355



ремоний возносились молитвы богам. Молитва 110 матрон, обращенная к Юноне, может дать нам понятие обо всех остальных: «Царица Юнона, ты знаешь, что полезнее всего для римского народа квиритов. Мы, матери семейств и жены, припадая к твоим ногам, просим и умоляем сделать так, чтобы власть и могущество римского народа квиритов увеличивались. Помогать всегда славе латинского имени, даровать римскому народу квиритов спасение, победу и здоровье; покровительствовать римскому народу квиритов и легионам римского народа квиритов, оберегать от всякой опасности государство римского народа квиритов, быть милостивой покровительницей римского народа квиритов, квиндецемвиров, нас, наших домов и наших семей, — вот о чем мы, 110 матерей семейств и жен, выбранных от римского народа квиритов, умоляем тебя на коленях».

За официальными церемониями, после перерыва в один день, следовали различные игры, которые были устроены не от государства, а лично от магистратов, за их собственный счет. Они продолжались семь дней и происходили частью на деревянной сцене Марсова поля, о которой мы говорили выше, частью в театре Помпея, а также в театре Марцелла, который в то время еще не был вполне окончен. В заключение были устроены бега колесниц и травля зверей.

(Boissier, Revue des Deux Mondes, 15 Mars, 1892).