Цусима Новикова-Прибоя

To view the link Register

Конкретно вот что:

Зиновий Дмитриевич Спечинский - правнук адмирала, имя получил в его честь. О непростой судьбе семьи Спечинских "Известия" писали ("Мальчик из Борегара", 22.10.2003). Напомним: Зиновий, его сестры и их мать Софья Субботина (внучка Рожественского) жили во Франции, а в начале шестидесятых вернулись в СССР.
- Зиновий Дмитриевич, вы "Цусиму" Новикова-Прибоя читали?
- Конечно. Рожественский там выведен... не очень... - Мама говорила, что впервые "Цусиму" прочла в эмиграции, в тридцатые. Потом всю ночь плакала: почему автор про ее деда пишет с такой злобой? Мне кажется, в нелюбви Новикова к адмиралу было что-то личное. Моя тетя Оля, ее фамилия Павловская (в книге она тоже упоминается, прошла весь поход на госпитальном судне "Орел", потому Рожественский на "Орле" часто бывал - а не оттого, что, как намекает Новиков-Прибой, тетина начальница была его любовницей, это все матросские сплетни), так вот, тетя Оля рассказывала: кто-то из матросов, служивших по интендантской линии, совершил серьезный проступок - то ли проворовался, то ли чего-то не обеспечил... Рожественский приказал этого матроса выпороть перед всем экипажем. А Новиков ведь как раз из интендантов? Не знаю, он ли попал тогда Рожественскому под горячую руку или кто-то из его товарищей, только эта история могла повлиять на отношение.

Порой очень полезно почитать примечания.
Про Сиверс:

Носси-Бэ 20 января 1904 г. Дорогой Петя!

... Растлевающим образом действует на всех офицеров эскадры сильное влечение сердечное нашего адмирала к старшей сестре милосердия Сиверс; почти каждый день она и племянница адмирала, Павловская, обедают у адмирала наверху, причем с племянницей адмирал совсем не разговаривает, а сидит все время с Сиверс. Вчера был день рождения Сиверс. Так адмирал послал флаг-офицера с огромным букетом на "Орел" к ней; она и Павловская приехали к нам на "Суворов" и обедали у адмирала; музыка гремит туш и т. д., поздравления, шампанское и т. д. Переписка ведется оживленная ежедневно; мне несколько раз приходилось отвозить письма, когда бывал дежурным офицером. Для этого обыкновенно посылается специальный дежурный катер с дежурным офицером. Обмен цветами происходит тоже довольно часто. Как-то раз губернатор (в Носси-Бэ) прислал адмиралу огромное какое-то растение в кадке. Адмирал сейчас же отрядил вахтенного флаг-офицера перегрузить это растение на дежурный катер и отправить на "Орел". Во время перегрузки сломалась одна ветка, так адмирал так разнес несчастного Свербеева, который и был как раз вахтенным флаг-офицером. Вообще все это сильно действует в отрицательную сторону на офицеров; его странная недоверчивость к другим; что никто ничего не знает и не понимает, кроме него и т. д. ...целую твой брат Д. Головнин. (Центральный Государственный Военно-Морской Архив. Фонд 763, дело 316, 1904-1905 гг., письма мичмана Д. Головнина с флагманского броненосца "Суворов".)

Про характер и привычки командующего - от его подчиненных.

О своем разговоре с командующим эскадрой адмирал Небогатов в показании перед следственной комиссией написал следующее:
"26 апреля в море, у берегов Аннама, мой отряд присоединился к эскадре Рожественского; тотчас же сигналом я был приглашен к адмиралу, который, встретив меня на верхней палубе, провел в адмиральскую столовую, где мы и беседовали в присутствии чинов его штаба; беседа эта имела вид общего частного разговора, так как предметом ее были вопросы совершенно постороннего содержания, ничего общего не имеющие с предстоящим делом.

Сначала я полагал, что адмирал не желает в присутствии чинов своего штаба говорить со мною о предстоящих действиях и что он пригласит меня к себе отдельно для деловых разговоров, но этого не случилось, так как через полчаса такой частной беседы адмирал отпустил меня...

Во время разговора с адмиралом Рожественским, между прочим я ему сказал, что имел намерение, в случае не состоявшегося свидания с ним идти во Владивосток самостоятельно Лаперузовым проливом но эти мои слова он пропустит мимо ушей и не поинтересовался никакими деталями. Это был единственный раз, когда я виделся с адмиралом Рожественским, так как с тех пор он ни разу не приглашал меня к себе и не был ни разу на моих судах. Ни о каком плане, ни о каком деле мы с ним никогда не говорили: никаких инструкций или наставлений он мне не давал". ("Русско-японская война" книга 3-я, выпуск 4, стр. 49-50.)

В своем показании в следственной комиссии контр-адмирал Небогатов написал о Рожественском: "Многие командиры на языке адмирала имели прозвища, граничащие с площадной бранью, и адмирал нисколько не стеснялся употреблять эти прозвища громко на верхней палубе в присутствии судовых офицеров, команды". (См. "Действия флота", документы, отдел IV, книга 3-я, стр. 51.)

В книге "Путь к Цусиме" профессора П.К. Худякова приведены письма нестроевых офицеров. Беру из них выдержки. Вот мнение инженер-механика А.Н. Михайлова, плававшего на броненосце "Наварин": "Озлобление Рожественского было неописуемо. Когда это с ним бывает, он выскакивает на палубу, и сперва из груди его, как у зверя, вырываются дикие звуки; "у-у-у-у..." или "о-о-о-". Присутствующим кажется, что этот рев должен быть слышен на всей эскадре. А затем начинается отборная ругань" (стр. 211).
Мнение инженер-механика П. С. Федюшина, плававшего на "Суворове": "Это очень суровый и свирепый господин. Что ни день, то новый арест для кого-нибудь из офицеров, и за самые ничтожные поступки. Его зовут здесь... (нехорошо)" (стр. 198).

Самые любопытные сведения о Рожественском встречаются в частной переписке моряков со своими родственниками. Здесь авторы не стесняются говорить всю правду.

Вот как отзывается о нем лейтенант П.Н. Шмидт в письме к жене своей от 17 октября 1904 года:

"Случай с Рожественским ("гулльский инцидент") внушает большие опасения и подозрения. Я лично мало верю в то, что были миноносцы. Рожественский ушел отсюда со всеми признаками буйного помешательства и полной неистовой ненормальности, и, может быть, его выходка с рыбаками и была припадком его неистового бешенства. Ведь он на Ревельском рейде стрелял из револьвера в своего судового доктора, крича часовому "целься в башку", за то, что доктор не громко кричал пароль, хотя отлично видел, что это его ждет доктор; нечто в этом роде могло быть и с рыбаками".

Лейтенант барон Косинский (старший флаг-офицер штаба адмирала Фелькерзама на "Ослябе") в письме на имя своей жены от 17 марта 1905 года говорит:

"Ничего... Погрузка угля отменена утром. "Суворов" не делает никаких сигналов, ни телеграммы, ни выговоров, ни брани... Что такое случилось с Рожественским? Он не болен, так как его видели сегодня сидящим на юте в кресле. Может быть, нездоровится, и поэтому эскадра идет... без брани".

Это казалось ему удивительным потому, что пятью днями раньше — 12 марта, проходя Индийским океаном, лейтенант барон Косинский писал жене совсем о другом:

"...невидимое для нас бешенство Рожественского делается ощутительным, ибо и день и ночь работают телеграф и семафоры беспрерывно. Редко мачты "Суворова", хотя на несколько минут, остаются без сигналов флагами — и почти исключительно выговоры и угрозы, выговоры и угрозы".

Еще более резко отзываются о Рожественском младший минный офицер броненосца "Князь Суворов", лейтенант Вырубов, в письмах к отцу:

"На других кораблях адмирал не бывал с ухода из России... Командиров в офицеров считает поголовно прохвостами и мошенниками.

Адмирал продолжает самодурствовать и делать грубые ошибки. Мы все давно уже разочаровались в нем и путного ничего от него не ждем. Это продукт современного режима, да еще сильно раздутый рекламой. Карьера его чисто случайного характера. Может быть, он хороший придворный, но как флотоводец — грош ему цена". (Архив войны, шкаф N 4, делоN 305.)

Старший артиллерист флагманского броненосца "Князь Суворов", лейтенант П.Е. Владимирский, в письмах своей жене, Софии Петровне, пишет:

От 3 ноября 1904 года. — "Рожественский продолжает разделывать всех под орех..."

От 20 сентября. — "Наш адмирал, видимо, никуда не собирается уезжать (я думал, что он снова уедет в Петербург), кричит во всю и очертовел всем изрядно".

От 4 октября. — "Адмирал продолжает ругаться и довел своими фитилями Базиля (прозвище старшего офицера, капитана 2-го ранга Македонского 2-го) до того, что и тот стал бросаться на всех, как собака".

От 13 декабря. — "Ведет себя (адмирал) весьма неприлично и, чтобы передать что-нибудь на передний мостик командиру, орет своим флаг-офицерам: "передайте в кабак то-то или передайте этому дурачью на передний мостик", и все в этом роде".

От 8 января 1905 года. — "Адмирал, кажется, скоро совсем спятит: по ночам ему все чудятся ракеты, т.е. что атакуют миноносцы, а в обращении с подчиненными дошел до того, что одного командира миноносца, капитана 2-го ранга, схватил за шиворот. Вероятно, скоро начнет кусаться".

Для характеристики Рожественского автор этой книги должен прибавить еще один штрих. На "Суворове" перед отправлением в плавание имелся большой запас биноклей и подзорных труб. Но при каждой вспышке гнева адмирал разбивал их то о матросские головы, то о палубу, а иногда просто выбрасывал за борт. А так как эти происходило почти ежедневно, то ко времени стоянки у острова Мадагаскар судно осталось без биноклей и подзорных труб. Рожественский послал на имя управляющего морским министерством телеграмму от 3 февраля 1905 года N 45 с требованием:

"Прошу разрешения вашего превосходительства о высылке Главным гидрографическим управлением для надобности эскадры: труб зрительных 50, биноклей — 100". (Архив войны, шкаф N 4, дело N 10 стр. 131.)

Если бы адмирал захотел выразиться точнее, то пришлось бы написать, что эти бинокли и подзорные трубы нужны ему для личных надобностей. Это было бы вернее.

Адмирал Рожественский в письме из Носси-Бэ от 31 марта признался своей жене: "Колонга я извел вконец, случается плачет" (Журнал "Море" за 1911 год, N 6, стр. 64.)

Ну и - тёрки между Новиковым и ревизором, потом видимо послужившие основой легенды о мерзком баталере-очернителе адмирала, который тырил - озвучена парой постов выше.

Когда я писал вторую книгу "Цусима", бывший младший штурман "Орла" Л. В. Ларионов передал в мое распоряжение толстую, переписанную на машинке книгу: "Процесс адмирала Небогатова". Этот материал фигурировал на суде, как не подлежащий оглашению. В нем напечатаны первоначальные показания адмирала Небогатова, офицеров и матросов. Здесь же имеется и мое показание (т. IV. л. 33, свидетель 124, крестьянин Новиков), о котором я совершенно забыл. Упомянув мимоходом о сдаче корабля, я главным образом обрушился на Бурнашева, забравшего себе судовую кассу. Я заявил: "Относительно ревизора должен сказать, что это прямо жулик. Он обвешивал команду на сахаре, на мясе...".
Дальше идет длинный перечень его уголовных преступлений, с ссылкой на свидетелей и на официальные документы. В заключение добавил: "Говорят, Бурнашев спрятал себе в карман пакет командира с тысячью пятьюстами фунтов стерлингов, предназначенных для сестры г-на Юнга. Видели это Кожевников и Семенов".

Что у командира были деньги, — это видно из его писем, посылаемых с пути родной сестре, вдове, Софии Викторовне Востросаблиной. Он мечтал после войны выйти в отставку, поэтому берег каждую копейку. Да и сам Бурнашев в своем показании признался, что он взял командирских денег четыреста рублей. В 1933 году я запросил Софию Викторовну, получила ли она что-нибудь от брата через ревизора. Она письмом мне ответила, что Бурнашев доставил ей шкатулку, а в ней были ордена, несколько мельхиоровых ложечек и старые карманные часы, но денег — ни копейки.

Лейтенант Бурнашев в своем показании (т. II, л. 336, подсудимый 19), желая подорвать к моим словам доверие, написал:

"Младший баталер Новиков за несколько дней до ухода "Орла" был назначен с "Минина" с самой плохой аттестацией; и с уведомлением, что он, Новиков, находится под жандармским наблюдением. Новикова хорошо знает капитан 2-го ранга Шведе и все офицеры броненосца. Он агитировал против офицеров и окончательно открыл себя, когда у него было конфисковано письмо в рефакцию "Русь", в отдел фонда народного образования. Баталер Новиков с первых же дней был мною отстранен от обязанности, так как с вахты было замечено, что при выдаче вина он давал больше положенного".

В показании Бурнашева сказано все верно, за исключением последней фразы. Я был отстранен от обязанности, но не с первых дней моего пребывания на "Орле", а во время стоянки у Мадагаскара, и не на все время, а лишь на одну неделю, — отстранен за то, что при обыске у меня нашли дневники и записи, рисующие наш поход в неприглядном виде. Об этом подробнее рассказано мною в первой книге "Цусимы".
(с).

Community Imperial: Цусима Новикова-Прибоя - Сообщество Империал