[Redkout]

Глава III.
Экономика, социальные отношения, политический строй
Карфагенский полис и Карфагенская держава

Spoiler (expand)

Подводя итог рассмотрению социальной и политической структуры Карфагена, необходимо отметить следующие моменты. Карфаген представлял собой гражданскую общину, не подчиняющуюся какой-либо верховной власти вне ее самой. Рядом с общинным сектором экономики не отмечено никакого другого сектора. Граждане владели землями на территории хоры именно как граждане Карфагена. Основной эксплуатируемой силой были захваченные на войне или купленные рабы, а также
зависимые ливийцы. Нет сведений об эксплуатации сограждан (намек на нее, правда, может содержаться в жертвоприношениях, но это всего лишь единственный намек). Хотя внутри гражданского коллектива фактически существовали две группы — «могущественные» и «малые», но все вместе они противостояли негражданам, в том числе различным категориям
полузависимого, зависимого и рабского населения. В принципе полной властью обладал народ Карфагена, который осуществлял её через народное собрание, и официально любой гражданин мог быть избран в советы или магистратом, если
он обладал «достоинством» и, главное, богатством. Граждан могли привлекать к военной службе. Политическим строем Карфагена, за исключением краткого начального периода, была республика. Все эти черты в той или иной степени отмечаются
многими советскими историками как признаки полиса.

Итак, можно говорить о том, что Карфаген представлял собой полис, т. е. ту форму социально-экономической и политической организации рабовладельческого общества, которая и определила собой античный путь его развития. Это, впрочем, чувствовал уже Аристотель, который выделил Карфаген из общей массы «варварских» государств и использовал примеры из его государственного устройства, а иногда и истории наряду с примерами из жизни греческих полисов в теоретическом сочинении о полисе — «Политике».

Карфагенский полис обладал своими характерными чертами. Первая заключалась в том, что этот полис был аристократическим. И сближения карфагенского политического строя со спартанским и критским, неоднократно встречающиеся в «Политике», кажутся совершенно обоснованными. Вторая черта связана, возможно, с восточным происхождением Карфагена. Это проявилось и в нерасчлененности судебной власти, принадлежавшей, видимо, всему «сословию судей», и в существовании таких политических институтов, точное содержание которых было не совсем понятно греко-римским авторам, как, например, должность суффета, для которой античные авторы не могли найти точного термина, адекватного содержанию, и в наличии «поселенцев», аналогичных малоазийским парекам и библейским герам. Третьей характерной чертой, присущей, однако, не только Карфагену, было то, что этот полис стоял во главе обширной державы.

Карфагенская держава имела довольно сложную структуру. Ее ядро составлял сам Карфаген со своей хорой. Эта хора, расположенная в Африке непосредственно за стенами города, делилась на отдельные территориальные округа. Во главе такого округа стоял особый чиновник — «тот, кто над землей». В состав таких округов входило несколько общин; так, «земля» Тугги насчитывала 50 общин, которые Аппиан ( Lib . 68) называет городами. Надписи уже римского времени сообщают о сохранении в некоторых из них пунических институтов, как в Тугге, где встречаются суффеты (по крайней мере почетные знаки суффетов) и следы такого древнего восточного установления, как собрание представителей «ворот» города [479, с. 218—222]. Возможно, что те же органы самоуправления существовали в Тугге и в других подобных городах карфагенской хоры и под властью Карфагена. Но надо думать, что их самоуправление было поставлено под контроль карфагенских представителей. Аристотель ( Pol . II , 8, 1273 b ; VI , 4, 1320 b ) упоминает о посылке из Карфагена людей для управления городами и в окрестные места. Под последними, как кажется, надо понимать именно общины хоры. Такие представители обладали довольно значительной властью и доходили до произвола: судя по словам философа, целью таких назначений было дать возможность бедным гражданам обогатиться. В таких городах могли стоять также карфагенские гарнизоны, командиры которых носили, видимо, титул rb nwtr [295, с. 89—90].

Возможно, что с расширением Карфагенской державы в состав хоры включались и внеафриканские владения. Может быть, юридически в ее состав вошли города, основанные в Испании Баркидами, прежде всего Новый Карфаген, их столица. О его положении можно судить по данным античных авторов. В этом городе постоянно находился карфагенский гарнизон, состоящий из тысячи ( Polyb . X , 21, 2), а по Аппиану ( Hisp . 19), даже из десяти тысяч человек. Из рассказа Полибия о падении Нового Карфагена ( X , 12—-19) видно, что жители города не были вооружены. Только во время нападения римлян командир гарнизона вооружил около двух тысяч граждан, а остальные стояли на стенах, сбрасывая штурмовые лестницы римлян и кидая в них бревна и другие предметы. Такое положение, когда граждане оставались безоружными, а в городе находились постоянные войска, сказывалось и на управлении городом. Ничего неизвестно о городских магистратах (хотя, как мы видели, среди них были люди, считавшиеся гражданами города). Монеты, чеканившиеся в Новом Карфагене, выпускались не городом, а Баркидами; Магон, командир карфагенского гарнизона, назван Полибием тетауметос, («поставленный над городом»). Возможно, это является переводом пунического ' s '1 qrt — «тот, кто над городом». При этом надо заметить, что термин Полибия схож с аристотелевским. Видимо, такое же положение складывалось и в других городах, куда посылались карфагенские наместники.

Вероятнее всего, в хору была включена и завоеванная в VI — IV вв. до н. э. часть Сардинии. Как уже отмечалось, система крепостей отделяла ее от свободной территории. Какому режиму было подчинено местное население острова, неизвестно. Финикийские же города пользовались автономией.

С Карфагеном были тесно связаны его колонии. Такие колонии осуществляли надзор над окружающими землями, и во многих случаях имели важное экономическое значение, будучи центрами торговли и ремесла, служили резервуаром для поглощения «излишков» неимущего гражданского населения. Возможно, колонии пользовались определенными привилегиями, но административно подчинялись метрополии, посылавшей туда своего резидента [106, с. 65, 97]. Одной из таких колоний был Эбес. Эта колония обладала собственными вооруженными силами, судя по событиям 217 г. до н. э., когда Эбес оказал упорное сопротивление римлянам, пытавшимся его захватить ( Liv . XXII , 20, 7 — 9). Видимо, колонисты не были обязаны поставлять солдат в карфагенскую армию, но в случае необходимости помогали метрополии, как это было в 206 г. до н. э., когда эбеентане предоставили прибывшему туда полководцу Магону продовольствие, оружие и молодежь для пополнения флота ( Liv . XXVIII , 37, 4). Чеканил Эбес и свою монету [516, т. I , с. 60 — 62]. Можно ли, однако, распространять это положение и на другие карфагенские колонии? До сих пор нет следов местной чеканки в прочих колониях Карфагена. Перед II Пунической войной Ганнибал послал в столицу войска из городов метагонитов ( Polyb . Ill , 33, 13). Это карфагенские колонии, расположенные в Метатониях, т. е. на побережье Африки, к западу от собственно карфагенской территории [373, стб. 1259]. На основании этого можно судить, что некоторые карфагенские колонисты участвовали в военных мероприятиях метрополии. В дошедших до нас официальных правовых документах, какими являются договоры Карфагена с Римом и Ганнибала с македонским царем, колонисты не упоминаются. Возможно, что колонии специально не выделяются, а рассматриваются как часть самого Карфагена. И в таком случае понятие KVQ ю i Кадх r |6 ovio i («господа карфагеняне»), упоминаемое в договоре с Филинном V ( Polyb . VII , 9, 5), охватывает и граждан Карфагена, и граждан колоний.

В состав Карфагенской державы входили и старые колонии Тира. Некоторые из них, как Утика в Африке, Гадес и другие города в Испании, Коссура на острове между Африкой и Сицилией, занимали особое юридическое положение, официально считаясь равноправными с самим Карфагеном. Гадес выпускал свою монету, имел флот и какой-то род гражданской милиции [99, с. 37; 106, с. 97]. Какие-то войска, может быть, имела и Утика, если она использовала именно их для изгнания карфагенского гарнизона во время Ливийской войны ( Polvb . I , 82, 10).

Другие старые финикийские города юридически занимали более низкое положение. Видимо, они в первую очередь подразумеваются подчиненными карфагенянам и имеющими с ними одинаковые законы ( Polyb . VII , 9, 5). В эту категорию, возможно, входили и элимские общины Сицилии, в свое время, как мы видели, добровольно подчинившиеся Карфагену. Эта группа, таким образом, охватывала некоторые местные и финикийские общины Сицилии, Сардинии, Африки и островов. Возможно, жители таких африканских общин и назывались ливо-финикийцами [282, стб. 202]. Они пользовались определенными привилегиями, в частности имели право на брак с карфагенянами ( I ) iod . XX , 55). Их политическое устройство копировало карфагенское. Так, мы находим «народ» в Гавлосе, Битии, Хадрумете, Лептисе и других городах. Во многих городах, таких, как Панорм, Эрике, Таррос, Каларис, Лептис и другие, встречаются суффеты. Интересна надпись из Тарроса в Сардинии, в которой датировка дается по суффетам Карфагена, хотя в ней упоминаются и суффеты самого Тарроса. Все это оправдывает их официальное наименование имеющих одинаковые законы с карфагенянами.

Надо, однако, сказать, что официальное положение и подлинная роль всех этих городов в Карфагенской державе не всегда совпадали. При юридическом равноправии Утики и Карфагена, например, первая, несомненно, подчинялась второму. Она практически была лишена и возможности самостоятельной внешней торговли, не говоря о внешней или военной политике. Над городами тяготел тяжелый финансовый гнет. Ливий ( XXXIV , 62, 3) сообщает, что Лентис давал карфагенянам десять талантов. Это, естественно, вызывало недовольство. И не раз, например, Утика выступала против столицы. Острое торговое соперничество существовало между Карфагеном и Гадесом. Последний попал под власть Карфагена не добровольно, а был захвачен штурмом. И в решающий момент, когда военные действия во время II Пунической войны шли уже на юге Испании, он не впустил карфагенскую армию и сдался римлянам ( Liv . XXVIII , 37). Судя по договору Карфагена с Римом (см. выше), африканские, сардинские и испанские владения первого представляли зону монопольной карфагенской торговли, и только сама столица могла торговать с другими государствами.

Совершенно иное положение сложилось в Сицилии. В условиях постоянных и далеко не всегда успешных войн, которые карфагеняне вели на этом острове, они были заинтересованы в лояльности местного, населения. Поэтому Сицилия оставалась открытой для торговли других государств, в частности Рима, что было выгодно сицилийским финикийцам. Финикийские и элимские города Сицилии чеканили собственную монету, имели армию, вели прибыльную торговлю с греками, этрусками, римлянами. И они отвечали Карфагену не только лояльностью, но и стойкостью. Достаточно вспомнить о героической, хотя и неудачной обороне Мотии.

Следующей категорией, отмеченной в договоре с Филиппом V , были племена и города, находившиеся в подданстве у карфагенян. Это были ливийцы, жившие вне хоры, подчиненные племена Испании и Сардинии. Они, по-видимому, находились в разном положении. В дела большинства подданных карфагенское правительство не вмешивалось, сохраняя старую племенную (в некоторых случаях, как в Южной Иснании, государственную) структуру, ограничиваясь взятием заложников, как в Испании. Иногда же, когда это было особенно важно, карфагеняне ставили подданных под «прямое» управление: так сделал Ганнибал с племенем баргусиев в Северо-Восточной Иснании [102, с. 87]. Но все они привлекались насильственно к военной службе. Это с несомненностью засвидетельствовано для ливийцев ( Diod . XIII , 44, 1; 54, 1), в последние десятилетия III в. до н. э. — для балеар ( Liv . XXVIII , 37, 9) и народов Южной и Юго-Восточной Испании ( Polyb . Ill , 33, 8-9; Liv . XXI , 21, 11-13; XXIII , 29, 4; XXVIII , 12, 13).

Подданные облагались тяжелым налогом, который к тому же можно было произвольно увеличивать, как это было во время I Пунической войны ( Polyb . I , 72, 1 — 2). Точный размер этого налога неизвестен, но во время войны он достигал (после увеличения) половины урожая. В Сицилии он составлял одну десятую доходов с полей ( Diod . XIII , 59, 3). Но надо учесть, что сицилийские общины находились в более выгодном по сравнению с другими положении. В той же Сицилии налогом облагались не отдельные владельцы, а целые общины, которые уже сами распределяли фискальную тяжесть между своими членами [110, с. 248; 255, с. 271]. То же, по-видимому, имело место и в Испании, так как Полибий ( III , 13, 7) пишет об обложении денежным сбором Алтеи и других городов (а не их жителей). Такой же принцип применялся и в Африке, по крайней мере по отношению к тем общинам, которые Полибий { I , 72, 2) называет городами. Жестокий налоговый гнет, тяжелая обязанность проливать кровь за интересы господ, произвол карфагенских чиновников — все это вызывало лютую ненависть к Карфагену. И ливийцы, и сардинцы, и испанцы не раз восставали против Карфагенской державы, самое крупное из восстаний охватило все карфагенские владения после I Пунической войны.

Наконец, карфагеняне в той или иной степени властвовали и над «союзниками». Последние упоминаются во II римско-карфагенском договоре и в договоре Ганнибала с Филинпом V Они управлялись самостоятельно, но были лишены внешнеполитической инициативы (в договорах от их имени выступает Карфаген) и должны были поставлять контингенты в карфагенскую армию. Их попытка уклониться от подчинения карфагенянам рассматривалась как мятеж ( Diod . XX , 38, 1). На них накладывалась подать ( Diod . XXV -, 10, 3), их верность обеспечивалась заложниками ( Diod . XXIV , 10, 2). Однако понятие «союзники» было довольно широким. Как полагают некоторые исследователи, подобные отношения устанавливались только с теми союзниками, которые жили в непосредственной близости от границ Карфагенской державы [61, с. 41]. А чем дальше от них, тем самостоятельнее становились местные царьки, династы, племена. Видимо, взаимоотношения пунийцев и их «союзников» варьировались в зависимости от конкретных обстоятельств. Если в 230 г . до н. э. зять Гамилькара Гасдрубал силой привел в покорность союзных нумидийцев, уничтожив восемь тысяч врагов, захватив десять тысяч и наложив на остальных подать ( Diod . XXV , 10, 3), то в 204 г . до н. э. другой Гасдрубал, сын Гисгона, был вынужден выдать свою дочь замуж за нумидийского царька Сифакса, чтобы обеспечить его верность ( Liv . XXIV , 23, 3), ибо Сифакс вел себя самостоятельно и даже пытался играть посредническую роль в римско-пунической войне. Подлинными союзниками (а не подданными, чье положение прикрывалось таким названием) были во времена II Пунической войны илергеты в Испании ( Polyb . Ill , 76, 6).

На весь этот сложный конгломерат городов, народов и племен, вероятно, накладывалась сетка территориального деления (может быть, подобно фискальным округам Афинского морского союза). Так, вполне вероятно, особый округ образовывали так называемые Эмпории с центром в Лептисе, и в этот округ входили как финикийские города, так и территории, населенные местными жителями. Другим таким округом могли быть Метагонии, о которых уже упоминалось и которые охватывали земли, расположенные в первую очередь на побережье, к западу от Карфагена и его хоры. В качестве особых округов, вероятно, можно выделить африканские земли вблизи самого Карфагена, Сардинию и Испанию.

Выше говорилось, что после свержения Магонидов и до 195 г . до н. э. юридических изменений в структуре политической власти Карфагена не произошло. Но на «втором этаже» этой структуры такие изменения все же имели место. Во время I Пунической войны впервые (после ликвидации господства потомков Магона) встречаем в Африке стратега, выполняющего гражданские функции; собирающего налоги и подати. Вероятно, в это время в практику Карфагенской державы входит институт стратегии, аналогичный эллинистическим, с сосредоточием в одних руках военной и гражданской власти над определенной областью. Первым известным таким стратегом перед началом Ливийской войны был Ганнон. Аналогичным было, вероятно, положение боэтарха, как его называет на греческий манер Полибий ( I , 79, 2), в Сардинии [417, с. 139]. Это положение распространялось и на более низких должностных лиц. Так, в начале II в. до н. э. некий Карталон в Африке был и командиром отряда, и наместником какой-то территории, видимо, округа, «земли» (Арр. Lib . 68).

По-видимому, с юридической точки зрения от этого нового вида стратегии не отличалась и власть Баркидов в Испании, где фактически сложилась почти независимая от центрального правительства держава, охватывающая карфагенские владения на Пиренейском полуострове и управляемая в течение многих лет представителями одной семьи Баркидов — Гамилькаром, его зятем Гасдрубалом и сыновьями Ганнибалом и Гасдрубалом. Официально при полководцах находились члены карфагенского совета, им отдавал распоряжения совет. Однако фактически они действовали самостоятельно. Можно привести много примеров их самостоятельности, среди них заключение Гасдрубалом договора с Римом и выпуск собственной серебряной и бронзовой монеты. Интересен сам способ наследования власти: Гасдрубал встал во главе армии после гибели Гамилькара по воле народа; Ганнибала избрали после смерти Гасдрубала сами воины, а народ лишь утвердил этот выбор; Ганнибал же, двинувшись походом в Италию, просто оставил в Испании брата, и мы ничего не знаем о реакции в столице. Можно говорить, что Баркиды едва ли имели полномочия, каких не было ни у кого до сих пор, но осуществляли их самостоятельно. Этому способствовали тесные связи Баркидов с армией, с «демократической» группировкой в самом Карфагене и, наконец, с населением Испании, включая и местных жителей, и тирских и карфагенских колонистов, в том числе граждан основанных ими городов. Гасдрубал был даже провозглашен подчиненными иберами «царем» или стратегом-автократором и это положение как будто распространялось и на его преемников [102, с. 81—92].

Таким образом, в Испании мы наблюдаем качественно новое явление. Здесь фактически возникает новое политическое образование, для которого характерна сильная власть правителя, опирающегося в первую очередь на армию, а также на значительные слои местного населения, причем сама власть обусловлена в основном фактом завоевания. При этом Баркиды (начиная с Гасдрубала) пытаются привлечь в правящие круги испанцев, как финикийцев, так и местных жителей. Чеканя монеты, они помещают на них изображение бога Мелькарта, столь почитаемого в тирских колониях в Испании, особенно в Гадесе (правда, под видом этого бога они дают собственные портреты). Этой же цели служат браки Гасдрубала и Ганнибала с испанскими женщинами, а также провозглашение Гасдрубала стратегом-автократором иберов, что позволило карфагенскому полководцу встать во главе союза племен и государств Пиренейского полуострова. Все эти черты роднят державу Баркидов с эллинистическими монархиями Восточного Средиземноморья. Тот факт, что баркидские монеты чеканились по эллинистическому образцу и на некоторых (по-видимому, монетах Гасдрубала) профиль увенчан царской диадемой [204, с. 211], говорит о понимании и самими Баркидами своей схожести с диадохами. Однако между державой Баркидов и эллинистическими государствами была немаловажная разница: первая возникла в рамках Карфагенской республики и юридически подчинялась центральному правительству, причем это подчинение становилось реальным и все более сильным по мере военных неудач баркидской армии.
Итак, Карфагенская держава представляла собой обширное и сложное объединение. Карфагеняне были для своих подданных «суровыми и надменными господами» ( Liv . XXVIII , 44, 4). И большая часть подчиненных (те, кто не пользовался привилегиями) платила им неугасимой ненавистью. Стремясь ее ослабить и не допустить создания единого антикарфагенского фронта, пунические правители проводили политику «разделяй и властвуй», как это они делали и по отношению к зависимому и рабскому населению самого Карфагена.

[Redkout]

Глава IV.
Город и повседневная жизнь
Город и его развитие

Spoiler (expand)

Проблема топографии Карфагена почти столь же стара, как и изучение его истории. Город был полностью разрушен римлянами, а позже на его месте был основан уже новый, практически не имевший ничего общего со старым. Археологам с трудом удается добраться до пунических слоев, и то в очень немногих местах. Поэтому гораздо больше, чем археологические данные, дают сведения письменных источников. Однако сам пунический город мало интересовал античных авторов, и приходится пользоваться довольно отрывочными сообщениями, обычно вкрапленными в повествование о тех или иных событиях. Но обойти этот вопрос совершенно невозможно, тем более в работе, посвященной пунической культуре.

Карфаген был основан на полуострове. С востока его омывало Средиземное море, с севера и северо-запада — глубоко врезающийся в сушу залив, с юго-запада — большое озеро, отделенное от моря только узкой полоской земли шириной в полстадия, т. е. менее 100 м. Этот полуостров соединялся с материком перешейком в 25 стадий, т. е. шириной несколько больше четырех километров. По словам Полибия ( I , 75, 4), перешеек был покрыт холмами, что затрудняло переход через него. Полуостров был, таким образом, укреплен самой природой и походил на те мысы и полуострова, какие избирали финикийцы для основания своих колоний ( Thuc . VI , 2).

Накануне III Пунической войны перешеек имел мощные укрепления. Аппиан (Lib . 95) говорит о тройном ряде стен, перерезающих перешеек от озера до залива. Каждая стена, по его словам, была высотой 30 локтей, т. е. несколько меньше 15 м , не считая зубцов и башен, и шириной 30 футов , или немногим больше 9 м . На расстоянии двух плетров (несколько более 60 м.) друг от друга поднимались четырехэтажные башни. Сами стены внутри были разделены на два этажа, и на нижнем располагались стойла для слонов, а на верхнем — конюшни, рассчитанные на четыре тысячи лошадей, запасы фуража и ячменя, а также казармы для 20 тыс. пехотинцев. Видимо, на второй этаж вели какие-то сходни, по которым можно было вести лошадей. Впрочем, исследователи сомневаются в наличии тройной стены, так как в таком случае защитники двух последних стен не могли видеть, что делается перед первой, и прийти на помощь товарищам [313, т. II , с. 27—28; 498, с. 556].

Другие источники сообщают несколько иные данные. Страбон ( XVII , 3, 14) и Орозий ( IV , 22, 5) упоминают только об одной стене, а Полибий, свидетель взятия города римлянами, говорит о рве и частоколе, защищающем город со сторопы материка ( XXXIX , 1). Этот ров был обнаружен с самолета в 1949 г . [498, с. 556]. Видимо, тройная линия обороны состояла из рва и частокола впереди и, может быть, двух стен разной высоты, из которых последняя и была такой, как ее описал Аппиан [313, т. II , с. 28—30]. Стены охватывали весь город, в том числе и со стороны моря, а внутри города имелись и другие линии крепостных стен, которые делили Карфаген на три основные части: нижний город, цитадель Бирсу и пригород Мегару [458, с. 1282-1284, 1286-12-90]. Внутри стен (хотя и вне жилых кварталов) находились и некрополи.

Когда возникли все эти стены, неизвестно. Уже давно было высказано мнение, что поскольку в высокой стене на перешейке были устроены помещения для слонов, а последних карфагеняне стали использовать только в III в. до н. э., то и укрепление было построено не ранее этого века [398, т. Л, с. 176]. С этим доводом нельзя не согласиться. Но сами городские стены возникли, разумеется, гораздо раньше, уже в самом начале карфагенской истории. Высокие стены с зубцами окружали Тир: их видно на рельефе бронзовых ворот Салманассара III [320, табл. 47], их упоминает Иезекиил ( XXVII , И). Самые ранние сведения, позволяющие говорить об укреплениях Карфагена, относятся к середине VI в. до н. э., когда Малх, чтобы захватить город, должен был сначала его осадить ( lust . XVIII , 7, 6). Эти ранние стены, видимо, напоминали тирские. Дальнейшая история карфагенских укреплений неизвестна. В середине III в. до н. э. они, как мы видели, охватывали весь город, защищая его со всех сторон с суши и с моря.

Не все, конечно, пространство внутри тех стен, которые существовали в 149 г . до н. э., было изначально занято городом. Первые колонисты высадились, по-видимому, в районе будущего порта, на плоском берегу, на который столь удобно было затащить корабли. Позже в этом месте возникло архаическое святилище — тофет (см. ниже). Здесь где-то, видимо, располагался первоначальный порт, который тогда мог быть простым отлогим пляжем с несложными приспособлениями для хранения и вытаскивания на сушу кораблей, подобно ранним портам самой Финикии [222, с. 228]. Судя по рассказу Юстина ( XVIII , 5, 8—11) об основании города, само поселение возникло на холме Бирсы, на некотором отдалении от берега. Такое расположение самого города на расстоянии от порта не было уникальным. Месопотамский город, например, как правило, делился на три части: сам город, пригород и лежащая за пригородом пристань [66, с. 116]. На некотором расстоянии от моря были расположены такие значительные центры древности, как Угарит во II тысячелетии и Афины в I тысячелетии до н, э.

По мере роста населения явно рос и сам город, пространство между Бирсой и портом постепенно застраивается. И Бирса превращается в цитадель внутри города. Первоначально Карфаген, по-видимому, напоминал старые восточные города с их запутанной планировкой и тесными узкими улочками. Вокруг города располагались могилы. Они находились на склонах Бирсы и широкой дугой охватывали прибрежную долину с севера [207, с. 36; 367, с. 25; 505, с. 211-215].

С IV в. до н. э. начинаются значительные изменения в урбанистической системе Карфагена. Прежде всего надо отметить, что недалеко от старого Карфагена возникает новый город. О нем упоминает Диодор ( XX , 44), рассказывая о мятеже Иомилькара в 308 г . Возможно, новый город как бы охватывал старый, а затем, уже после мятежа и изгнания сиракузских войск, т. е. уже в III в. до н. э., поглотил его. Несомненно, в старом городе располагалась площадь ( Diod . XX , 44). Она была средоточием городской жизни. На ней собрались горожане в страхе перед нападением Агафокла в 310 г . до н. э. ( Diod . XX , 9). На эту площадь два года спустя Бомилькар собрал большое количество граждан и убил многих из них ( Diod . XX , 44, 3), и на ней же он был распят после поражения ( lust . XXII , 7, 8). Вновь на площади собрался народ в 203 г . до н. э. при высадке римлян в Африке ( Liv . XXX , 24, 10). Эта площадь располагалась между Бирсой и портом (Арр. Lib . 127), т. е. в самом сердце городского поселения. Между тем на Востоке обычно центром городской жизни были ворота, там находилось городское управление и там собирались горожане [66, с. 129]. То, что ворота играли в Карфагене значительную роль, видно из сохранения соответствующего пунического термина даже в римское время, как показывает надпись из Тугги, где, как отмечалось, долго сохранялись пунические институты [479, с. 218—222]. Возникновение площади было обязано, видимо, перестройке старого города.


Возможно, что именно в это время город принимает правильную прямоугольную планировку. Она возникла под несомненным греческим влиянием. В греческих городах Запада подобная планировка, позже получившая название «гипподамовой» (по имени архитектора V в. до н. э. Гипподама), встречается уже в VI в. до н. э., на столетие раньше, чем на Балканах [533, с. 121]. И уже тогда финикийские города Сицилии, как показывают раскопки Мотии, принимают подобный «регулярный» вид [210, с. 220; 342, с. 567-568; 521, с. 642-643]. По-видимому, в IV в. до н. э. при восстановлении Керкуана, городка вблизи Карфагена, разрушенного армией Агафокла, там также принимается правильный план с пересекающимися под прямыми углами улицами [406, с. 517]. Вероятно, тогда же этот план начинает использоваться и в Карфагене. Новая планировка, и особенно создание площади не около ворот, а в центре поселения, по-видимому, отражает определенные изменения в самом сознании карфагенян.

Вероятно, в первой половине IV в. до н. э. строится первый, известный теперь по раскопкам, искусственный порт, представляющий собой длинный канал, отходящий от моря, шириной 15—20 м. и глубиной приблизительно два метра [335, с. 21 —22; 336, с. 334—341]. По-видимому, с этим связан и первый выход города к морскому берегу севернее порта: здесь начиная с IV в. до н. э. строятся прямоугольные дома, разделенные прямыми улицами [202, с. 12].

В III в. до н. э. перестройка города продолжается. Перестраивается весь район между Бирсой и портом, как свидетельствует надпись этого времени, упоминающая о постройке новой улицы, ведущей к какой-то неизвестной нам пока еще площади Новых ворот [242, с. 116 —120]. Кстати, эта надпись свидетельствует и о том, что какие-то черты старой планировки сохраняются и в это время — приворотная площадь. На склонах Бирсы поверх давно уже не используемых могил обосновываются металлургические мастерские [366, с. 66—67; 367, с. 26].

Радикальные изменения происходят в порту. Канал оказался очень неудобным для стоянок кораблей, так как в нем отражалось любое волнение на море. Поэтому его довольно скоро (видимо, уже во второй половине IV в. до н. э.) засыпают, и вместо него и частично на его месте строят два порта, торговый и военный, соединенных друг с другом. Воздвигаются специальные эллинги для кораблей, которые туда затаскиваются. Сначала эллинги были деревянными, а в III в. до н. э. они заменяются каменными, причем их расположение несколько изменяется: они занимают радиальное положение по отношению к порту. Аппиан ( Lib . 127), Страбон ( XVII , 3, 14) и Диодор ( Ill , 44, 8) называют карфагенский порт Котоном. Полагают, что это слово имеет корень «резать, вырезать» и означает именно искусственную гавань [498, с. 557]. Остатки этого нового искусственного порта видны и сейчас. Его описание, данное Аппианом ( Lib . 96), и результаты раскопок, ведущихся здесь, позволяют, хотя археологические исследования еще не закончены, представить, каким был карфагенский порт в III в. до н. э. Он состоял из двух гаваней: торговой и военной. Торговая имела прямоугольную форму и соединялась непосредственно с морем проходом шириной около 70 футов ( 21 м ), закрывающимся железными цепями. Специальные ворота вели прямо из торговой гавани в город.

Затем проход вел в военную гавань, окруженную большой стеной, не дающей, возможности увидеть, что там делается. Сама военная гавань была круглой, и но ее берегу располагались эллинги, рассчитанные на 220 судов. Вход в них украшали две ионические колонны, что, по словам Аппиана, придавало гавани вид площади, окруженной портиками. Эллинги состояли из наклонного пандуса, поднимающегося в самой высокой части на 2 — 3 м над уровнем воды в самой гавани, и двора, в котором стоял корабль. Эллинг был покрыт крышей и имел высоту 6 — 8 м , достаточную для протаскивания корабля. Если верна реконструкция Ш. Джибсон, то крыша имела ступенчатый вид и состояла из трех ступеней, постепенно повышаясь к берегу. Каждая секция кровли опиралась не непосредственно на стену, а на колоннаду и была открыта со всех сторон, в том числе и сзади, и все это давало доступ в эллинг воздуху и свету.

В центре военной гавани находился круглый остров с шатром командующего флотом, наварха, как его называет по греческому образцу Аппиан. Отсюда наварх мог видеть то, что делалось в порту и на море, и отсюда мог подавать через трубачей и вестников различные сигналы. На острове, действительно, обнаружена высокая платформа, которая должна была подниматься выше крыш эллингов и на которой, видимо, располагалось какое-то легкое сооружение.

Полагают, что окончательно все это сооружение было завершено уже в середине II в. до н. э., т. е. незадолго до III Пунической войны [335, с. 21, 23—32 и рис. 3; 336, с. 341—344]. Однако мирным договором 201 г . до н. э. карфагенянам было запрещено иметь военный флот, а тайно соорудить такую сложную военную гавань они едва ли могли. Поэтому, вероятнее всего, она была построена до 201 г . до н. э.

В III в. до н. э., как уже говорилось, строятся и новые укрепления Карфагена. Во II в. до н. э., возможно в связи с наплывом в город населения из городов, захваченных римлянами и нумидийцами, Карфаген застраивается еще плотнее. Так, на склонах Бирсы вместо мастерских металлургов появляются жилые дома [367, с. 26'— 36]. Но в городе еще оставались участки, не застроенные домами, а принадлежавшие государству и храмам (Арр. Lib . 93).

Теперь посмотрим, что же представлял собой Карфаген с точки зрения урбанизма.

В высокой части Карфагена располагалась Бирса, городская цитадель, самая неприступная часть города (Арр. bib . 128). Она была окружена стеной с узкими воротами, которые могли закрываться, дабы не допустить врага внутрь цитадели. Перекрывалась и лестница, ведущая к расположенному в Бирсе храму Эшмуна (Арр. Lib . 130). В 146 г . до н. э. эта крепость и этот храм были последним убежищем защитников города, многие из которых предпочли погибнуть в пламени подожженного ими же самими храма, чем сдаться победителю.

Между Бирсой и портом располагался нижний город, «плоскость города», как он назван в надписи [242, с. 117 — 128]. В этом городе недалеко от порта находилась та площадь, о которой уже говорилось. Диодор ( XX , 44) говорит, что в 308 г . до н. э. Бомилькар разделил свое войско на пять частей, чтобы достичь площади. Видимо, в то время там соединялись пять улиц [313, т. [ I , с. 78, прим. 9]. Сохранилась ли такая планировка, неизвестно. Аппиан ( Lib . 128) упоминает три улицы, идущие от площади к Бирсе. Не исключено, разумеется, что некоторые могли идти от площади в другие стороны.

По-видимому, недалеко от площади находилось и здание совета, как это видно из сообщений Диодора (ХХХТГ, 6, 4) и Ливия ( XXX , 24, 10). Где-то в этом районе располагался храм Решефа, которого Аппиап ( Lib . 127) называет Аполлоном.

Хотя территория полуострова, на котором находился Карфаген, довольно значительна, более или менее плоского места, удобного для строительства зданий, было все же немного. Нижний город занимал сравнительно небольшое пространство. Поэтому он был застроен довольно высокими и тесными домами. Это было свойственно не одному Карфагену. Такая особенность ярко проявляется уже в Тире. Страбон ( XVI , 2, 23) упоминает высокие тирские здания, превосходящие высотой римские. Изображения на ассирийских рельефах позволяют представить внешний вид домов Тира, хотя, видимо, и не тех «небоскребов», о которых говорит географ. Это, как правило, двухэтажные дома, причем нижний этаж несколько больше верхнего. Окна располагались только наверху, и нижняя часть окна закрывалалась невысокой балюстрадой, опирающейся на низкие колонки.


Такого типа верхние окна носили название «тирских», они изображены и на финикийских рельефах из слоновой кости, найденных в Ассирии. Крыши домов — плоские, часто на них встречаются какие-то веерообразные украшения, которые Р. Бар-петт принимает за деревья сада, разбитого на кровле дома 179, с. 240; 135, стб. 304-305, рис. 305; 320, с. 132, рис. 37, табл. 47, 50, 61; 413, с. 68—69, рис. 6]. Вполне возможно, однако, что это украшения типа греческих акротериев.

Подобные дома строили и финикийцы, обосновавшиеся в Африке. На детском рисунке на стене гробницы IV — III в. до н. э. изображено какое-то поселение, может быть расположенное на склоне холма, заполненное такими домами с «тирскими» окнами и полукруглыми украшениями на плоских крышах [196, с. 54, табл. 53; 379, с. 187—188]. Строились ли они в самом Карфагене или только вне его (по крайней мере вне нижнего города), мы не знаем.

В Финикии встречаются и ульеподобные, или башнеподобные, многоэтажные дома круглого сечения, традиция строительства которых уходит еще во II тысячелетие до н. э., судя по находкам в Угарите [135, стб. 305, табл. 131]. Видимо, модель такого дома была найдена в святилище Тиннит и Баал-Хаммона в Карфагене: мы видим башню, имеющую не менее трех этажей, с высокими окнами с полукруглым завершением. На обломке стелы виден кусочек подобного здания, но с прямоугольными окнами [214а, с. 58, рис. 4]'.

Большая же часть нижнего города была заполнена домами иного типа. По словам Аппиана ( Lib . 128), три улицы, ведущие от площади к Бирсе, были застроены шестиэтажными зданиями с явно плоскими крышами. Они стояли так плотно, что римские солдаты перебрасывали с крыши на крышу балки и доски и так перебирались в другой дом. Бои шли и на этих ненадежных мостках, и на крышах домов. Такой дом, только не шестиэтажный, а четырехэтажный, представлен в миниатюре на золотой подвеске, найденной в карфагенском порту. Этот дом с плоской крышей не имеет никаких украшений. Его гладкие стены прорезают окна: на самом нижнем этаже (и в этом отличие от двухэтажных зданий, описанных выше) — традиционные «тирские» окна с балюстрадой, выше — квадратные, на третьем — прямоугольные горизонтальные и разделенные по горизонтали же, так что внизу выделяется какая-то часть окна, наподобие форточки или фрамуги, и, наконец, под самой крышей — прямоугольные вертикальные, украшенные пилястрами. Уже в IV в. до н. э. подобные дома заполняли город между портом и цитаделью ( Diod . XX , 44, 5). Улицы между ними были довольно узкими, шириной 6 — 7 м [498, с. 561], и, по всей вероятности, замощены. Сервий ( ad Аеп. I , 422) пишет, что пунийцы были первыми, кто начал мостить улицы. Когда это произошло, мы не знаем. В Мотии, например, замощенные улицы были еще в VI в. до н. э. [342, с. 569].

Наконец, раскопки на склоне холма Бирсы обнаружили еще один тип карфагенских домов. Здесь на сравнительно крутом подъеме с уклоном 16 —17° располагались прямолинейные улицы, на которые вели ступени. По обеим сторонам улиц размещались здания. С одной стороны улицы дома были большего размера, чем с другой, ширина же фасадов, выходящих на основную улицу, была одинакова у всех зданий: она равнялась 30 локтям. Собственно, это были не отдельные здания, а целые кварталы, в которых, тесно прижавшись поперечными стенами друг к другу, стояло несколько домов. В кварталах по правую сторону улицы было пять домов. Размеры первого составляли 30 на 20 локтей, и он был, по-видимому, самым значительным в таком квартальном блоке. Остальные дома были размерами 30 на 10 локтей, причем худшим был последний дом этого блока. В кварталах по левую сторону было по два дома размерами 30 на 10 локтей. Мы намеренно употребляем финикийскую меру, ибо она особенно отчетливо показывает, во-первых, что основной модуль для строительства таких зданий в Карфагене составлял 3/1, т. е. он был такой же, как в иерусалимском храме Соломона ( I Reg . VI , 2), построенном, как известно, тирским архитектором, и, во-вторых, что в основе этого модуля лежит, как отметили исследователи, вавилопская шестидесятиричная система. Эти дома, таким образом, были построены по принципам, вывезенным из метрополии. Но расположение домов в прямоугольных кварталах и, в значительной степени, внутренние планы соответствуют греческим образцам.

Снаружи эти дома были украшены расписной штукатуркой, причем роспись представляла собой расположенные друг под другом фризы, состоящие из голубых треугольников на белом фоне, чередующихся кругов и вертикальных овалов, сплошных лент и зубчиков. Внутри дома были более или менее стандартны. Так, средние дома большого квартала имели коридор, идущий через весь дом от одной улицы до другой и имевший, очевидно, два выхода на эти улицы, они служили и входом в сам дом. Приблизительно в середине коридора открывался двор, занимавший всю глубину пространства до следующего дома. По обе стороны от двора размещались комнаты: с северной (точнее, северо-западной) стороны — служебное помещение с полом, покрытым вымосткой из глины, а с противоположной — парадная комната, вымощенная кусочками белого мрамора. Судя по отсутствию на первом этаже собственно жилых помещений, они должны были находиться на втором этаже. Так что эти здания были по крайней мере двухэтажные. Впрочем, едва ли они были особенно высокими, так как строились на склоне.

Как было отмечено, первый дом квартала был более роскошным и имел центральный двор перистильного типа с колоннами по краям, вокруг которого и располагались сами помещения.

На противоположной стороне квартального блока находились дома с более простым планом, без двора. В доме могли находиться также лавки или мастерские, не соединенные с жилыми помещениями. В первом доме квартала имелась даже ванная комната, отсутствующая в других [367, с. 28—34]. Таким образом, в этом районе мы видим сочетание восточных, вывезенных из метрополии, и античных греческих элементов, столь характерное для карфагенской архитектуры.

По другую сторону Бирсы располагалась Мегара. Она была отделена стеной от Бирсы и остального города [458, с. 1288— 1289], но находилась внутри общего кольца городских стен. Эта часть Карфагена была совсем непохожа на нижний город с его огромными, тесно прижатыми друг к другу домами или квартальными блоками. В Мегаре было много садов и огородов, эта часть города была прорезана искусными и причудливо изгибающимися каналами, доставляющими воду для этих огородов и садов (Арр. Lib . 117). Проблема воды вообще была сложной в Карфагене. Ее собирали в цистернах и добывали в глубоких колодцах. Сейчас известен только один настоящий источник питьевой воды в самом городе — так называемый фонтан тысячи амфор [196, с. 21], служивший этой цели и в римское время, когда на месте пунического города была построена римская колония. Мегара же, видимо, обильно снабжалась водой. Здесь располагались жилища карфагенских аристократов. Они могли быть похожи на уединенные дома богатых финикийцев, изображенные на рельефе из дворца Саргона II - расположенные на берегу водоема небольшие домики с зубчатой крышей, опирающейся на колонны с протоионическими капителями [136, стб. 304 и рис. на стб. 306]. Здесь могли быть и дома, подобные более богатым домам из кварталов холма Бирсы или из Керкуана, с центральным перистильным двориком и комнатами вокруг него, с лестницей, ведущей на второй этаж или на террасу. Полы в керкуанских домах такого типа были покрыты мозаикой с геометрическим узором [256, с. 58 — 01; 406, с. 477—479]. Это было, по-видимому, характерно для всех богатых домов Карфагена и окрестностей.

Во вермя III Пунической войны Мегара располагалась внутри городских стен. И возникает вопрос: всегда ли это было? Полиэн ( V , 10, 1), говоря о восстании ливийцев в конце V или в самом начало IV в. до н. э. (см. выше), упоминает о захвате восставшими городских предместий, явно находившихся вне стен города. Рассказ Аппиана об осаде Карфагена, довольно подробный, ни о каких предместьях вне стен не упоминает, хотя говорит об имении какого-то пунического аристократа у самых городских укреплений ( Lib . 117). Возможно, при постройкие в III в. до н. э. новой оборонительной системы Карфагена (см. выше) в общее кольцо укреплений было включено и аристократическое предместье, хотя какая-то часть имений пунической знати могла остаться вне этого кольца.

Пунические аристократы обитали не только в своих домах и дворцах Мегары и, может быть, других частей города. Были у них и загородные жилища, о которых упоминает Магон { Col . I , 1, 18; Plin . XVIII , 35). Диодор ( XX , 8, 2-3) говорит о загородных виллах карфагенской знати: они были застроены красивыми домами, имеющими дворы, и в них было все, необходимое для «роскошной жизни». Некоторые имения пунических землевладельцев античные авторы именуют «башнями». Таково было владение Ганнибала в Бизацене ( Liv . XXXIII , 48). Само слово «башня» — воспроизведение финикийского термина, распространенного в метрополии уже во II тысячелетии до н. э. [50, с. 15]. На мозаиках уже римского времени появляются сельские жилища, укрепленные башнями. На одной мы видим дом, похожий на тирские здания на ассирийском рельефе, с дверью внизу и небольшими квадратными окнами под крышей и башней [76, рис. 105, 109, 110]. Не пришел ли этот тип вилл местных землевладельцев из пунической эпохи?

Строительная техника карфагенян была разнообразна. Фундаменты пунийцы строили обычно из массивных блоков песчаника и известняка, привозимых из каменоломен в районе мыса Бон. Часто использовался бетон из смеси глины с песком и другими материалами, подобно тому, как и в самой Финикии. Нижнюю часть стен, выходящих на улицу, приблизительно на высоту метра от разрушительной силы сточных вод защищало, по крайней мере в III — II вв. до н. э., специальное покрытие из черепицы. Сами стены, особенно внутренние стены домов и кварталов, строились чаще всего из сырцового кирпича. Бывали случаи, когда вся стена, включая фундамент, выполнялась из кирпича. Пунические строители широко использовали также дерево и различные легкие строительные материалы, и эту технику они вывезли из метрополии [197, с. 543; 367, 12/, с. 34-35; 406, с. 178; ср. 79, с. 240].

[Redkout]

Глава IV.
Город и повседневная жизнь
Размеры и население Карфагена

Spoiler (expand)

Карфаген был огромным по тем временам городом. Общая протяженность стен, опоясывающих его, составляла 22 или 23 мили ( Liv . epitome LI ; Oros . IV , 22, 5), т. е. более 32 км , так что все пространство внутри городских укреплений превышало 20 кв. км. Его размеры, таким образом, превосходили размеры многих крупнейших городов не только Средиземноморья, но и вообще древнего мира, таких, как Вавилон, раскинувшийся иа 10 кв. км во времена Навуходоносора [89, с. 274], или Александрия, чья площадь также составляла около 10 кв. км, или даже Рим, который в правление Аврелиана в III в. н. э. был окружен стеной длиной 19 км и имел общую площадь почти 18 кв. км [302, с. 10, 13; 453, стб. 1381].

Однако плотность его застройки была неравномерна. Большую часть этого огромного пространства занимала Мегара, настроенная сравнительно редко и малонаселенная [313, т. II , с. 85], и ее население, считая и хозяев особняков, и их слуг и рабов, не могло превышать 100 тыс. человек [204, с. 59]. Непосредственно сам город с Бирсой, по подсчетам Ф. Реньера, занимал несколько больше 500 га , т. е. 5 кв. км. При этом значительное пространство (около 100 га ), прилегающее непосредственно к стенам, оставалось, как полагает тот же исследователь, незастроенным, так как было предназначено для казарм и складов армии [458, с. 1289 — 1290]. Внутри города располагались некрополи, что еще уменьшало площадь, занятую зданиями. Зато остальная часть города была застроена очень плотно, и на многоэтажные дома приходилась значительная часть населения.

Страбон { XVII , 3, 15) говорит, что накануне III Пунической войны в Карфагене жили 700 тыс. человек. Как показали недавние исследования, цифры, кратные семи, в том числе 700 тыс., могут быть чисто риторическим оборотом и выражать понятие «очень много» [68, с. 192—196]. К тому же надо иметь в виду, что под словом nokiQ , географ мог подразумевать не только сам город в нашем смысле слова, но и его округу [368, с. 4—244; ср. 75, с. 54]. Поэтому при определении численности городского населения приходится обращаться к косвенным данным, учытывая при этом большую степень гипотетичности всех вычислений.

Диодор ( XX , 10, 5) рассказывает, что при неожиданном вторжении Агафокла в Африку карфагеняне, не дожидаясь ни союзников, ни войск из хоры, вывели в поле армию граждан, насчитывающую не меньше 45 тыс. пехотинцев, тысячу всадников и две тысячи колесниц, т. е. всего около 50 тыс. воинов. Опасность была столь велика, что были, по-видимому, мобилизованы все или почти все граждане, способные носить оружие, а таковые, по современным расчетам, составляют приблизительно '/з населения [25, с. 40]. Следовательно, в конце IV в. до н. э. гражданское население Карфагена составляло около 150 тыс. человек. Мы не знаем, каково было соотношение различных категорий карфагенского населения, сколько метеков, бодов, «сидонских мужей» и рабов приходилось на каждого гражданина. В Александрии в I в. до н. э. проживало около 300 тыс. свободных людей ( Diod . XVII , 52, 6); в эллинистическом Египте у лиц, принадлежащих к среднему слою населения, было приблизительно по два раба [67, с. 301]; поэтому все александрийское население считают примерно равным 1 млн. человек [302, с. 10].

Существовало ли такое соотношение в Карфагене? Учитывая довольно высокое развитие там рабства, это вполне возможно. А если принять во внимание другие категории негражданского населения, то на одного гражданина приходилось, по-видимому, еще больше других жителей. Поэтому не будет большим преувеличением определить численность всего населения Карфагена в конце IV в. до н. э. в 550—600 тыс. человек. Отбросив около 100 тыс. проживавших в Мегаре, мы получим плотность населения в нижнем городе в среднем 1250 человек на гектар. Эта плотность не будет слишком уж велика, ее можно сравнить с александрийской: в Александрии она достигала в среднем тысячи человек на гектар, а в отдаленных районах (вне роскошного квартала «бета») была явно гораздо большей. Карфаген, таким образом, был в числе самых крупных городов древнего мира. Для сравнения можно отметить, что все население Афин во времена Перикла достигало 200—300 тыс. человек, а в Риме при жизни Цезаря проживали 800 тыс. [25, с. 57; 302, с. 6, 12]. Численность населения, естественно, не оставалась неизменной. Во II в. до н. э. она, по-видимому, выросла из-за притока населения из городов, отошедших к римлянам и нумидийцам, свидетельством чему может, как уже говорилось, быть застройка склонов холма Бирсы. И в таком случае мы получаем цифру, достаточно близкую к сообщенной Страбоном.

Определенную долю населения Карфагена составляли иноземцы. Не говоря о рабах, привозимых сюда из различных районов Африки и Европы, в пунической столице временно или постоянно проживало немало иноземцев. Среди них было много ливийцев, в частности нумидийцев. В посвящениях Тиннит и Баал-Хаммону встречаются ливийские имена: Массилават, Екат, Цаканан, Зибак.


В некоторых случаях прямо указывается происхождение посвятителя из того или иного африканского города: например, Анан сын Шаанана из города Тубурсика ( CIS , 309). Жили здесь и этруски, один из них в надписи на дощечке из слоновой кости назвал себя карфагенянином [305, с. 36; 386, с. 371]. Возможно, воспоминания о связях с Карфагеном побудили уже в I в. до н. э. этрусков, устрашенных террором Суллы, эмигрировать именно в Африку и обосноваться сравнительно недалеко от разрушенного пунического города [328, с. 547— 549]. Перед III Пунической войной в Карфагене было довольно много других италиков, как это видно из сообщения Аппиана ( Lib . 92) об их убийстве отчаявшимися карфагенянами при известии об ультиматуме Рима.

Обитали в Карфагене и греки. Когда там появилась греческая колония, неизвестно. Мы только знаем, что в 396 г . до н. э. она уже существовала ( Diod . XIV , 77, 5). И с тех пор греки постоянно жили в этом городе, несмотря на все перипетии пунийско-эллинских взаимоотношений. Некоторые из иностранцев, проживавших в Карфагене, могли подняться до положения гражданина. Так, там натурализовался некий грек, дед Гиппократа и Эпикида, который бежал туда из Сиракуз ( Liv . XXIV , 6, 2). Гражданами становились дети карфагенян от их иноземных жен. Так, павшего при Гимере сына Магона Гамилькара родила сиракузянка ( Her . VII , 166).

Наконец, надо отметить выходцев из метрополии, которые по тем или иным причинам переезжали в Карфаген, как, например, женщины и дети, отправленные из Тира в Африку накануне македонской осады ( Diod . XVII , 41; lust . XI , 10, 14). Нам неизвестно правовое положение финикийских и тем более тирских переселенцев. Едва ли они рассматривались как простые метеки. Они могли довольно быстро слиться со своими пуническими родственниками. Если подобные случаи происходили, как мы видели, с греками, то это тем более могло случиться с финикийцами.

Вся эта разноплеменная, разноязыкая толпа наполняла огромный город, придавая ему космополитический облик, облегчая взаимопроникновение культур. Но все же «физиономию» города определяли в первую очередь пунийцы.

[Redkout]

Глава IV.
Город и повседневная жизнь
Повседневная жизнь

Spoiler (expand)

Финикийцы вообще были людьми сравнительно невысокими. Средний рост мужчины составлял 1,63 м , женщины — 1,57 [483, с. 93]. Видимо, пунийцы в принципе походили на своих восточных родственников. Однако они сравнительно рано стали смешиваться с представителями других народов, что подчеркивает Юстин ( XVIII , 5, 17), и среди них с ливийцами и африканцами. Это привело к тому, что в антропологическом типе карфагенян появились североафриканские и даже негроидные черты [204, с. 129]. Скелеты карфагенян принадлежат к грацильному типу.

Свою одежду пунийцы вывезли из метрополии и долгое время сохраняли ее. Носили карфагеняне широкую длинную тунику, ниспадающую вплоть до ступней, обычно не подпоясанную. Таким предстает, например, Гаипон в комедии Плавта «Пуниец» (1008, 1298). Но иногда, как показывают изображения на стелах, тунику все же подпоясывали [313, т. IV , с. 185]. Обычно, хотя и не всегда, карфагеняне ничего поверх туники не надевали, и в той же плавтовской комедии один из персонажей с насмешкой говорит о появившемся пуническом купце: «Он что, оставил плащ в бане?» (976). На ногах у них были башмаки или сандалии. Женщины носили такие же туники, только более короткие, обычно оставляющие открытыми ноги ниже колен. В отличие от мужчин они надевали пояс, иногда даже два: один под грудью, подчеркивающий ее, другой на талии. И мужская, и женская одежда была плиссированной, расшитой и довольно яркой — ее украшали полосы контрастных цветов, в том числе и пурпурного; одежда была перегружена вышивкой [222, с. 240—242]. Сверху женщины чаще, чем мужчины, носили плащ. Впрочем, карфагенянки довольно рано восприняли греческую моду, так что их одежда уже с V в. до н. э. мало отличалась от эллинской [191, т. I , табл. VIII ; 204, с. 135-139; 313, т. IV , с. 184-188].

В отличие от эллинов пунийцы обычно надевали какой-нибудь головной убор. Это могли быть конические шапочки или высокие цилиндрические шляпы без полей. Последнюю видно на голове жреца на одной из карфагенских стел [196, табл. 6]. Такая шапочка была вывезена из Финикии: точно такую же носил финикиец Ваалйатон, изображенный на стеле, ныне хранящейся в Копенгагене [221, т. III , рис. 897]. Женщины обычно украшали голову диадемой.

Карфагеняне любили разнообразные украшения. Нa статуэтках и рельефах стел видны серьги, ожерелья, кольца, браслеты. Аристотель ( Pol . VII , 2, 1324) сообщает, что карфагенские мужчины носили столько колец, сколько раз они участвовали в походах. Своеобразным украшением, которое, по-видимому, привлекало насмешливые взгляды греков и римлян, были кольца, носимые пунийцами в носу. Это старый ханаанейский обычай, воспринятый также и иудеями (например, Gen . XXIV , 47; Ez . XVT , 12) [204, с. 140—144]. Во всех этих украшениях чувствуется иностранное влияние. Сначала преобладало египетское. В пунических могилах найдено большое количество египетских скарабеев и скарабеоидов, амулетов, бус и других изделий [371, с. 95—1011. Очень скоро пунические ювелиры начали изготовлять собственные произведения, во многом воспроизводящие египетские образцы, и иногда столь точно, что трудно установить происхождение вещи [434, с. 177 —180]. В первое время в Карфагене использовались и месопотамские цилиндрические печати [121, с. 11 — 16; 122, с. 13—15], но они не привились. В IV в. до н. э., когда прекратился импорт украшений из Египта, карфагеняне начали привозить сардинские изделия, выполненные также по египетскому образцу 1434, с. 178]. Но в том же, IV в. до н. э. пунийцы начали все чаще использовать изделия эллинского и затем эллинистического мира, да и сами пунийцы воспринимали греческий стиль, как это сделал неизвестный резчик, создавший великолепную гемму с изображением пегаса, найденную в Утике 1196, с. 55 и табл. 56].

В своих домах аристократы жили со всеми удобствами, имели даже собственную баню. Но в то же время и на холме Пирсы, и в Керкуане имелись гораздо более скромные дома, лишенные удобств. Тем более простыми были, видимо, «коммунальные» здания нижнего города, поднимавшиеся на шесть этажей.

Раскопки позволили получить и некоторое представление о карфагенской мебели и о повседневных предметах, окружавших пунийцев в их обыденной жизни. Правда, мебель представлена главным образом маленькими копиями из металла и глины, сохранившимися в могилах; оттуда же происходит и большая часть повседневной керамики. Судя по всему этому, карфагеняне использовали невысокие столы, стулья, табуреты, плоские ложа. Почетное место в доме занимал большой деревянный сундук. В нем, видимо, хранились основные богатства дома. Те, кто был побогаче, покрывали его ковром, а бедняки циновкой 1204, с. 146—148; 214а, с. 62]. В темное время комнаты освещались керамическими лампами. Эти лампы давали достаточно света, особенно если их было несколько. Французские археологи вспоминают, что в 1943 г . они в течение нескольких месяцев использовали найденные пунические светильники и получали от них достаточно света [204, с. 146]. Существовали подставки типа торшеров, позволяющие поднять лампу и тем самым увеличить ее эффективность, и даже приспособления, с помощью которых светильники подвешивали к потолку, наподобие люстр [214а, с. 62 и рис. 12]. Обыденная посуда была самой простой, изготовлялась она обычно из обожженной глины. С V — IV вв. до н. э. богатые карфагеняне все чаще предпочитали пользоваться греческой посудой и греческими лампами.

Богатые карфагенские дома, часто перистильного типа, украшенные статуями по эллинскому образцу, в которых использовалась греческая керамика и греческие же светильники, все больше напоминали жилища греческих и эллинистических аристократов. Их хозяева носили греческие украшения, а их жены уже давно восприняли греческую моду. По своему образу жизни пуническая аристократия сближалась с эллинистической. О жизни простых людей мы знаем намного меньше. Можно полагать, что они в большей степени сохраняли старые обычаи, хотя бы потому, что у них едва ли были средства для покупки иноземных изделий.

Уже говорилось о цветущем сельском хозяйстве Карфагена. Ясно, что зерно и фрукты пунийцы использовали в пищу. Катон ( de agr . 85) упоминает «пуническую кашу», состоящую из полбы, творога, меда и яиц. В жертвенных тарифах, как, например, в «марсельском» ( KAI , 69), упоминаются многочисленные животные, приносимые в жертву, с указаниями, какие части жертвенного животного сжигаются, а какие остаются хозяину. Так что пунийцы, по крайней мере во время жертвоприношений, могли есть мясо. Юстин ( XIX , 1, 10) упоминает о попытке персидского царя запретить пунийцам есть собачье мясо. Видимо, такое блюдо было весьма распространено в Карфагене. Обилие остатков винных амфор свидетельствует о пристрастии карфагенян к вину. Платон ( leg . II , 674а) говорит о карфагенском законе, запрещающем пить вино воинам в лагере, правителям в течение года, когда они отправляют должность, кормчим и судьям при исполнении обязанностей, участникам всяких совещаний, всем людям днем, кроме как в случае болезни, ночью при брачном общении, рабам и рабыням в любое время. Насколько такой закон исполнялся, сказать трудно. Но само обилие запрещений свидетельствует о широком распространении вина.

Основной ячейкой повседневной жизни в Карфагене была семья. В какой степени сохранились родовые институты, мы говорить не можем. В одной из надписей встречается слово sph ( KAI , 69, 16). Это слово, как отмечают комментаторы, означает коллектив родственников, скорее всего род [274, с. 42; 315, с. 180; 239, т. II , с. 86; 498, с. 145]. Однако выступает он только в сакральной сфере. В обыденной жизни его роль не отмечается.

Карфагенская семья была патриархальной. Подавляющее большинство надписей, дошедших до нас, составлено мужчинами. Обычно женщины, видимо, не выступали самостоятельно ни в юридической, ни в религиозной сфере. Однако надписи, составленные женщинами ими от их имени, все же встречаются, хоти их и гораздо меньше, чем надписей мужчин. Такие надписи явно оставлены теми, кто так или иначе эмансипирован и стал самостоятельной личностью. Во многих таких надписях упоминается отец женщины (например, CIS , 253, 378, W 2). Возможно, что речь идет о жрицах, в том числе, может быть, о священных проститутках храма богини любви. Упоминание о генеалогии отца и иногда более далеких предков свидетельствует о сохранении такими женщинами каких-то связей с семьей. В таких генеалогиях очень редко встречается имя мужа и еще реже — мужа и отца одновременно (например, CIS , 1253). Может быть, такие надписи оставили вдовы? В эпиграфических памятниках предки перечисляются почти исключительно по отцовской линии. Но именно в виде исключения встречаются и упоминания матерей. Посвятители в таких случаях обычно женщины. Таковы Аришатбаал дочь Амаммелькарт дочери Абдмилар рабыни Астарты Эрицинской ( CIS , 3776) или Элишат дочь Киницти дочери Баалшиллека ( CIS , 3840). Иногда появляются и мужчины: Ариш сын Гуднамы дочери Лишат ( CIS , 902). Вероятнее всего, в этих случаях посвятителями были внебрачные дети, причем тогда, когда речь идет о дочери «рабыни», т. е., вероятнее всего, жрицы богини Летарты, это едва ли вызывает сомнение. Может быть, как полагал С. Гзелль, женщины, которые не упоминали генеалогии, также были внебрачными дочерьми [313, т. IV , с. 216 и прим. 6]. Мы не знаем, играло ли какую-нибудь роль при заключении брака желание жениха, но стремление невесты явно никак не принималось во внимание. Брак был сделкой, и в расчет брались любые обстоятельства и причины, кроме личного влечения. Это ясно видно из истории Софонисбы дочери Гасдрупла, которую рассматривали как разменную монету в политической игре, предлагая девушку двум соперничающим нумидийским царькам Сифаксу и Масиниссе, пока не предпочли первого, сочтя этот брак более выгодным для карфагенского дела ( Liv . XXIX , 23; Арр. Lib . 10 — 11). Позже дочь Гасдрубала погибла, отравленная Масиниссой, к которому попала в плен после paзгрома Сифакса. Историки рассказывают о твердости молодой женщины перед лицом смерти ( Liv . XXX , 15; Арр. Lib . 27). Такая твердость была, видимо, вообще свойственна карфагенянкам. Вспомним основательницу города, бросившуюся в огонь, чтобы не вступать в ненавистный брак с африканским царьком. Смерть в огне в подожженном защитниками храме предпочла рабству, к сожалению, безымянная жена Гасдрубала, последнего предводителя карфагенян в III Пунической войне (Арр. Lib . 131). Два костра, в которые бросились мужественные женщины, озаряют начало и конец истории Карфагена.

К сожалению, мы не имеем ни литературных, ни юридических свидетельств, которые позволили бы узнать структуру семьи, имущественные и прочие права ее членов. Судя по раскопкам некрополей, особенно более ранних, в могилах которых встречаются обычно два трупа — мужской и женский, можно думать, что в Карфагене господствовала моногамия [313, т. IV , с. 216, 435]. Как и вообще в ханаанейско-палестинском мире, основной целью заключения брака было законное потомство. Недаром карфагеняне в своих надписях так гордо перечисляют имена предков, подчеркивая тем самым свое законное происхождение.

Когда ребенок рождался, первым и важнейшим делом было дать ему имя. У карфагенян в обычае были теофорные имена: Ханнибаал (Ганнибал) — «Милостив ко мне Баал» (это имя могло быть и женским: RES , IV , 2001), Баалханнон— «Баал милостив», Абдмелькарт — «Раб Мелькарта», Бодмелькарт — «Слуга Мелькарта», Азрубаал (Гасдрубал) — «Баал помогает», Гермелькарт — «Покровительствуемый Мелькартом», Химилькат, или Ахмилькат (Гимилькон), — «Друг царицы», т. е. Астарты или Тиннит, Ханнон (Ганнон) — «Милостив», подразумевается какое-то божество, Аришатбаал — «Супруга Баала» и многие другие. Встречаются имена, которые на первый взгляд не связаны с божеством. Таковы Малх, или Малк, — «Царь», Магон — «Щит», Шафат, или Шуффет — «Судья». Но, видимо, и здесь подразумевается божество, правящее, судящее или охраняющее. Такие имена не случайны: получив имя в честь бога, человек оказывался под его защитой, обретал в божестве покровителя. Иногда случалось, что все члены семьи носили имена, связанные с одним каким-либо богом: например, Баалшиллек сын Баалханнона сына Баалйатона ( CIS , 1239) или Бодмелькарт сын Абдмелькарта сына Бодмелькарта ( CIS , 1334). Интересно, что среди карфагенских имен встречаются такие, которые можно назвать географическими: Цор (Тир), Цидон (Сидон), Мицри (Египет), Шарданат (Сардиния, точнее, Сардинянка) и др. Что отразилось в таких именах? Может быть, воспоминание о далекой родине, откуда уехали они или, скорее, их предки.

У карфагенян, видимо, был распространен тот же обычай, как и вообще в западносемитском мире: ребенок получал имя ближайшего умершего родственника, ибо, как тогда считали, в душе новорожденного как бы оживает частичка души мертвеца.

Поэтому столь часто встречаются у карфагенян имена дедов. Таковы, например, Азрубаал сын Ганнона сына Азрубаала (( IIS , 180), или Абдмелькарт сын Азрубаала сына Абдмелькарта (<1 IS , 2101). Порой у правнуков встречаются имена прадедов, как, например, у Ганнона сына Магона сына Баалханнона сына Ганнона ( CIS , 1116). Но есть случаи, когда сын назван именем отца: Абдмелькарт сын Абдмелькарта ( CIS , 199), Бодмелькарт сына Бодмелькарта ( CIS , 200), Абдэшмун сын Абдэшмуна ( CIS , .'1. г )0) и др. В этих случаях можно быть уверенным, что сын родился уже после смерти отца.

Такой обычай привел, однако, к тому, что набор имен оказался сравнительно ограниченным. В Карфагене появилось много Ганнибалов, Гисгонов, Ганнонов, Магонов, Гамилькаров и т. д. Недаром их частое повторение в исторических источниках вызывает путаницу и споры среди ученых. По-видимому, похожие имена путали не только нынешние исследователи, но и современники. Для различения тезок начинают использоваться прозвища типа римских когноменов. Таким прозвищем было, видимо, Великий, как был назван упомянутый в главе II Ганнон. Прозвищем было и слово «Варка» («Молния»), прибавленное к имени Гамилькара. Прозвища могли быть самыми разнообразными: географические — Гамилькар Самнит (Арр. Lib . 68) или Ганнибал Родосец ( Polyb . I , 46, 4) (может быть, такие прозвища связаны с тем, что эти люди долго жили в Самнии или на Родосе); названия животных или птиц — Козел (Арр. Lib . 34, ,'Ш) или Скворец (Арр. Lib . 68). Были и другие прозвища: единоборец ( Polyb . IX , 24, 4-6), Белый (Арр. Lib . 108), Лысый ( Liv . ХХШ, 32, 11 — 12). Возможно, некоторые прозвища передавались по наследству, как это происходило с римскими когноменами. Тогда станет более понятным, почему Ганнон именовался Великим (Арр. Hisp . 4): он мог быть потомком того Ганнона, который воевал в Сицилии и пытался совершить переворот в Карфагене (см. выше). Самое раннее упоминание когномена относится к V в. до н. э., когда появляется Ганнон Великий, воюющий против Сиракуз ( Trog . pro ]. XX ). В последующие два века таких упоминаний становится больше.

Однако надо подчеркнуть, что все прозвища карфагенян встречаются только в литературных источниках. Ни разу они не упоминаются в надписях, несмотря на то что их было довольно много. Это свидетельствует о том, что такие прозвища оставались сугубо неофициальными, не признаваемыми ни в юридической, ни в религиозной сферах. Основным путем, по которому пошли пунийцы, был тот, который уже давно использовался на Востоке, в том числе в Финикии: линейная генеалогия, когда к чьему-либо имени прибавлялось имя отца, деда и часто других предков. Сами генеалогические формулы были заимствованы пунийцами у своих родичей в метрополии, но там списки предков были довольно краткими. За исключением царей, стремящихся оправдать свои права на престол, финикийцы долгое время ограничивались только тремя поколениями, т. е. приводили имена отца и деда, и лишь после македонского завоевания генеалогические списки начали увеличиваться [527, с. 122 — 125]. Возможно, первоначально само появление этого обычая было связано с культом предков, но позже такие мотивы явно уже не играют большой роли [527, с. 123]. Карфагеняне, восприняв этот обычай и саму формулу, однако, стали, особенно с IV в. до н. э., резко увеличивать генеалогические списки. Обычной для карфагенян становится генеалогия в три-шесть поколений, правда, встречаются и более длинные, вплоть до совершенно чудовищного списка в 17 поколений ( CIS , 3778; KAI , 68) 2 . В таких списках, по-видимому, перечислены все предки автора надписи, включая первопоселенцев Карфагена [215, с. 466—469]. Не исключено, что в пунических городах в большей степени сохранялись культовые функции генеалогий [527, с. 123 —124]. Но еще большее значение имели житейские обстоятельства. Население было огромным, превосходящим население городов собственно Финикии, в том числе Тира, и длинный перечень предков становился необходимым для различения его жителей если не согражданами, то богами. Впрочем, встречаются в Карфагене и более краткие списки (два поколения), а иногда посвятитель и вовсе не указывает предков, даже отца. Особенно часто, как уже говорилось, отсутствие генеалогии в женских надписях. Судя по сохранившимся надписям, длина генеалогического списка, видимо, не зависела от социального положения гражданина. Например, в неоднократно цитировавшейся надписи о постройке новой улицы суффеты Шафат и Адонибаал не имеют генеалогии, зато ее имеют другие лица, здесь упоминаемые: магистраты и руководители работ [242, с. 117]. В другой же надписи ( CIS , 175) неизвестный по имени суффет представляет генеалогию по крайней мере в шесть поколений. Вероятно, составление генеалогического списка определялось какими-то конкретными обстоятельствами. Что же касается рабов, то они, как правило, не имели права на генеалогию, и раб указывал предков своего господина [110, с. 252]. Однако и при этом могли быть исключения. Так, называет своего отца и даже Гюлее далеких предков (надпись испорчена) некий Бодастарт сын Ганнибала сына. . . раб Аматмелькарт жены Адонибаала ( CIS , 3189). В данном случае, судя по именам, речь идет или о пунийце, каким-то образом попавшем в рабство, или о рабе, чьи предки уже достаточно давно жили в Карфагене и основательно пунизировались.

Кроме выбора имени важным актом, сопровождавшим рождение мальчика, было, по-видимому, установление «союза» между новорожденным и богом, и этой цели служило обрезание. Оно было широко распространено во всем ханаанейско-аморейском культурном круге, в том числе и у финикийцев {Мег. II , 104). Правда, Геродот ( II , 104) пишет, что финикийцы, знакомые с эллинскими обычаями, отказались от обрезания. Возможно, что и в Карфагене в некоторых аристократических семьях, испытавших влияние греческой культуры, его тоже уже не практиковали. Но в народе, приверженном старым обычаям, этот обряд был, видимо, распространен.

У пунийцев, как об этом будет подробнее сказано позже, существовал обычай жертвовать своих первенцев богу Ваал-Хам мону ( Diod . XX , 14). Это касалось в первую очередь детей из наиболее знатных фамилий. Аристократы, как писал Диодор, всячески пытались избежать такой участи, порой они покупали у бедняков их детей и, выдавая за своих, приносили в жертву божеству. Однако в моменты крайней опасности, это было при нападении Агафокла, именно детей самых могущественных граждан сжигали в честь Баал-Хаммона. Такой обычай, идущий от первобытных времен, не означал, конечно, что пунийцам было чуждо такое элементарное чувство, как любовь к детям. Скорее наоборот: самое дорогое, самое любимое они жертвовали ради общего блага.

Юлиан ( Or . I , 15 b - c ) говорит, что карфагеняне довольно рано отсылали детей из дома, заставляя их жить своим трудом. Это означает, что пунийцы рано начинали приучать детей к делу, видимо, в первую очередь к наследственному. Недаром карфагенские купцы были столь умелыми: их сыновья с ранних лет приучались заниматься торговлей, вникая во все ее тайны. В этой связи особый смысл приобретает и поступок Гамилькара, взявшего с собой в Испанию девятилетнего Ганнибала: в соответствии с обычаем, он решил с детства приучить его к трудному ремеслу воина и полководца.

Мы практически ничего не знаем о системе Карфагенского образования. Только некоторые отрывочные сведения позволяют нам говорить о его результатах. Известно, что Ганнибал был широко образованным человеком, общался с греческими историками, двое из которых, Силен и Сосил, находились в его штабе, сам писал произведения на греческом языке ( Nep . Ham . 13, 2—4). Греческий язык знал и знаменитый агроном Магон, судя но некоторым цитатам из его труда: например, по словам Плиния ( XXI , 111), Магон говорит, что греки называли «пистиной» кончики побегов морского латука. Правда, после измены Суниата в первой половине IV в. до н. э. карфагенское правительство, как пишет Юстин ( XX , о, 12 — 13), издало закон, запрещающий учить греческий язык и греческое письмо, дабы никто не мог общаться с врагом.

Однако если такой закон действительно существовал, то он явно не выполнялся. Об этом свидетельствуют в первую очередь примеры Магона и Ганнибала. Да он и не мог выполняться. С начала IV в. до н. э. греческая культура оказывает всестороннее воздействие на культуру и повседневную жизнь Карфагена. И в самом городе жило немало эллинов. При таких обстоятельствах уберечься от знания их речи и литературы было практически невозможно. И главное: сам характер карфагенской торговли требовал знания того языка, который был столь распространен в Средиземноморье. Некоторые пунийцы до того проникались духом эллинской культуры, что даже принимали эллинские имена. Так, например, сделал философ Гасдрубал, принявший в Афинах имя Клитомах ( Diod . Laert . Ill , 67). Греческое имя взял тот карфагенский купец, надпись в честь которого была найдена в Истрии (см. выше). Знание греческого языка открывало пунийцам богатство эллинской и эллинистической науки и литературы. И это не могло не оказать влияние и на карфагенскую культуру.

В какой степени карфагеняне овладевали всеми особенностями своего языка, его письмом и грамматикой, мы не знаем, хотя сама по себе грамотность была явно распространена, что неудивительно в таком государстве, где огромную роль в экономике играла торговля. Существовали люди, для которых письмо было профессией — писцы. Эта должность могла быть наследственной: так, отец писца Аземилка также был писцом ( CIS , 3749). Вербовались они из разных слоев карфагенского населения и, возможно, занимали в связи с этим различное положение. Например, писец Мицри был «сидонским мужем» ( CIS , 273). Те же, кто не оставил указания на свое сословное положение, были, видимо, гражданами. Некоторые писцы занимали должности в государственном аппарате, как упомянутые в римско-карфагенском договоре как представители государства. Чтобы выступать таковыми в отношениях с римлянами, они должны были знать язык своих контрагентов. Впрочем, в Карфагене были и профессиональные переводчики, как некий Азрубаал сын Абдэшмуна ( CIS , 350).

Из других профессий, требующих определенных знаний и, следовательно, специального обучения, надо упомянуть профессию врача. Имена врачей встречаются в надписях ( CIS , 321 — Л2'Л). О карфагенской медицине мы ничего сказать не можем, кроме того, что само лечение было явно платным, как это подчеркивает и пуническая пословица «чума любит монету, дай ей две, и она уйдет» ( August . Sermo 167, 4).

Сравнительно высокий уровень образования отличал карфагенскую аристократию. Едва ли Ганнибал и Магон были редкими исключениями. Знаменитый мореплаватель Ганнон оставил описание своего путешествия, которое и в переводе свидетельствует о литературных способностях автора. В аристократических фамилиях образование получали даже женщины. Так, по свидетельству Диона Кассия ( XVII , 57, 51), весьма образованной была уже упомянутая Софонисба дочь Гасдрубала. Специальное образование могли получать жрецы, и не исключено, что при храмах существовали какие-то школы.
Получив образование, практические навыки и умения, карфагеняне вступали в жизнь. В ней они занимались земледелием и ремеслом, торговлей и мореплаванием, государственными делами и служением богам. Религия, культ занимали важное место в жизни Карфагена.

[Redkout]

Источник:
To view the link Register
В частности, если кому-то интересно, по ссылке можно прочитать оставшиеся главы Циркина "Религия", "Словесность" и "Искусство". Но я бы не рекомендовал.

[Redkout]

To view the link Register