t1aro
alZarif
Dr.Schmeisser
KhanBagatur
gurvinek2005
Crusader556
Haktar
Mady
Valyrian_Legionnaire
DinarMayor
Corrector
kosak4
Farin Frostgeir
Spoiler (expand)
Вопрос о роли Персии в последний период Пелопоннесской войны представляется нам очень важным. Но для лучшего понимания внутренних механизмов спартано-персидского альянса необходимо вкратце изложить всю ту цепь военно-политических и дипломатических отношений, которые существовали между Персией и Спартой до 413 г. Что касается источников по этому вопросу, то тут самым ценным и полным нужно признать труд Геродота по истории Греко-персидских войн. Живому интересу Геродота к истории Востока мы обязаны многими сохранившимися сведениями о ранних контактах Персии и Греции. У Геродота имеется целый комплекс новелл, охватывающих отношения лидийских и персидских царей с греческим миром и, в частности, со Спартой. Для периода после Греко-персидских войн и до 413 г. основным нашим источником является Фукидид.
- 185 -
Последний этап Пелопоннесской войны обычно именуют Ионийской войной, и это вполне правомерно, ибо главным театром военных действий с 413 по 404 г. стало побережье Малой Азии. Здесь в конечном итоге решилась и судьба всей Пелопоннесской войны. Спартанская коалиция с 413 по 411 г. претерпела существенные изменения. В ее состав вошли многие бывшие союзники и данники Афин, отпавшие от них сразу же после сицилийской катастрофы.
После распада Афинской архэ вторым по своим катастрофическим последствиям для Афин стало появление на сцене нового партнера Спарты - Персии. Персидская держава до той поры активно не вмешивалась в общегреческую войну. Теперь же Персия решила, что наступил самый удобный момент для заключения союза с будущей державой-победительницей, и на роль таковой она выбрала (правда, с известными колебаниями) Спарту. Только союз со Спартой мог вернуть ей греческие города Малой Азии и обезопасить ее западные границы. С данного момента начинаются дипломатические переговоры Персии и Спарты, которые через два года, в 411 г., привели к заключению серии спартано-персидских договоров, в результате которых Спарта получила необходимые средства для ведения войны.
Судя по данным античной традиции, архаическая Спарта была открыта для торговых и культурных контактов с Египтом и странами Востока. К середине VI в. она выходит уже на уровень государственных отношений с этими странами. Так, согласно Геродоту (I, 69), между 550 и 546 г. Спарта заключила союз с лидийским царем Крезом. Не приходится сомневаться в достоверности этого сообщения Геродота. Его рассказ, выдержанный в обычном для Геродота новеллистическом стиле, перемежается выражениями, явно заимствованными из документальной прозы. Например, фраза из речи Креза: "...Желаю быть вашим другом и союзником без коварства и обмана" (I, 69) прямо взята из эпиграфических документов того времени. Да и сама процедура заключения союза, когда Крез послал подарки, а спартанцы их приняли, является обычной для договорного процесса VI в.133
Для Креза договор со Спартой был одним из ряда аналогичных договоров, которые он заключил с дружественными государствами, желая организовать антиперсидскую коалицию (Her. I, 77). Выбор царя пал на Спарту не случайно: он хорошо был осведомлен
- 186 -
о военной мощи возглавляемого Спартой Пелопоннесского союза и надеялся обрести там неисчерпаемый рынок высокопрофессиональных наемников134. В этом достаточно деликатном деле он вполне мог рассчитывать на посредничество Дельф, с которыми у него были самые теплые отношения (Her. I, 54)135. Союз был заключен, и тем самым Спартой был сделан первый шаг в азиатскую политику.
Понятно, зачем Крезу нужен был данный союз, но чем руководствовалась Спарта при его заключении? Возможно, Спарта заключила этот договор, вообще ничего не зная о персидской угрозе или плохо себе представляя степень могущества Персии136. Греки того времени считали Лидию самой могущественной и богатой державой в мире, и союз с ней, очевидно, казался Спарте очень выгодным в экономическом плане и совершенно необременительным - в политическом. Действительно, Лидия кроме всего прочего была богата драгоценными металлами и экспортировала их во многие греческие города, в том числе и в Спарту (Her. I, 69).
Слишком малый объем информации не дает нам возможности однозначно ответить на вопрос о том, какие цели ставила перед собою Спарта, заключая союз с Лидией. Но сам факт заключения подобного союза - явное свидетельство заинтересованности Спарты в расширении своих международных контактов. Правда, несмотря на просьбы Креза, помощь ему так и не была послана. Однако, судя
- 187 -
по свидетельству Геродота, Спарта не была виновата в происшедшем: о лидийской катастрофе стало известно в тот момент, когда спартанский флот готов был уже отплыть в Азию (I, 83).
В 546 г. в Спарту прибыли послы от греческих городов Малой Азии с просьбой оказать им военную помощь в борьбе с персидским царем Киром (Her. I, 141; 152). К Спарте малоазийские греки отчасти обратились потому, что знали о существовании между Спартой и Лидией союзнических отношений, скрепленных официальным договором. Будучи подданными Лидии, они справедливо считали, что данный договор распространяется и на них. Во главе посольства стоял фокеец Пиферм, и это, по-видимому, не случайно. Архаическая Спарта, скорее всего, имела постоянные торговые сношения как с Фокеей, так и с другими крупными торговыми центрами Малой Азии137.
Широкий экспорт лаконской керамики, особенно между 575 и 550 гг., предполагает, что морское искусство было хорошо знакомо, по крайней мере, части спартанских периеков138. Без флота невозможны были бы ни торговые, ни военные контакты Спарты с Востоком. Судя по некоторым моментам, Спарта действительно обладала в архаический период собственным флотом (Her. I, 83). Вряд ли Крез обратился бы за помощью к государству, полностью лишенному флота. Успешная борьба с Аргосом за контроль над восточным побережьем Лаконии и островом Киферой (середина VI в.) также была бы невозможна, не имей спартанцы военных кораблей. У нас нет сведений о спартанских гаванях в архаический период. Не исключено, что около 600 г. такая гавань была на Тенаре: согласно преданию, Арион из Метимны был вынесен на берег из моря именно там (Her. I, 24, 6). Еще одним аргументом в пользу наличия у Спарты флота является указание Мирона на существование в Спарте особой категории вольноотпущенников, называемых desposionau'tai, "которых посылали для морских операций" (ap. Athen. VI, 271 f). Возможно, под desposionau'tai имелись в виду
- 188 -
торговые агенты из числа бывших илотов, которые занимались исключительно морской торговлей (ср. qeravponte" в ольвийских надписях - IOSPE, I2, № 20, 21, 23). Хотя сообщение Мирона не датируется за отсутствием данных, тем не менее нельзя исключить возможности, что подобная профессиональная категория сформировалась уже в VI в.
Вернемся, однако, к посольству приморских греков в Спарту. По словам Геродота, спартанская апелла, заранее настроенная против оказания какой-либо помощи ионийцам, даже толком не выслушала фокейского посла (I, 152). Решительное нежелание Спарты конфликтовать с Персией, с точки зрения М. Клаусса, объясняется тем, что после падения Лидии "поблек стимул, который заключался в богатстве лидийского царя и в вере в собственную непобедимость"139. Однако, желая быть в курсе происходящих событий, спартанцы послали к берегам Малой Азии свой разведывательный корабль (Her. I, 152).
Иония после незначительного сопротивления была вынуждена подчиниться и признать свою вассальную зависимость от Персии. Спартанцы же post factum отправили посольство в Сарды, где находился тогда Кир, с высокомерным, но лишенным какого-либо реального смысла заявлением, что они якобы "не позволят ему (Киру) разорить ни одного эллинского города" (Her. I, 152). Данное сообщение Геродота о посольстве в Сарды и о странном заявлении спартанского представителя некоторые комментаторы считают вымышленным. По их мнению, оно понадобилось Геродоту только для того, чтобы показать контраст между ионийской роскошью и спартанской простотой нравов140. Однако нам кажется, на это можно взглянуть и с другой стороны. Спартанцы отказали малоазийским грекам в военной помощи, но кто им мог помешать высказать свою точку зрения на поведение Персии по отношению к попавшим ей в руки греческим полисам? Конечно, на Кира заявление спартанских послов не могло произвести какого-либо впечатления, тем не менее для Спарты было важно "сохранить свое лицо". Подобные дипломатические шаги должны были только усилить моральный авторитет Спарты среди греков.
Свою первую, уже военную экспедицию на греческий Восток спартанцы совершили в 524 г. Она была направлена против тирана
- 189 -
Самоса Поликрата. Поводом для спартанской агрессии послужила та помощь, которую Поликрат оказал Камбису во время его похода в 525 г. против египетского царя Амасиса.
Для Геродота данное мероприятие спартанцев было настолько масштабным событием, что он даже назвал его "первым походом в Азию лакедемонских дорийцев". Геродот приводит подробный рассказ об этих событиях. Его информация, по-видимому, зиждется на вполне надежных источниках: местной самосской традиции и семейной традиции спартанца Архия, погибшего на Самосе (III, 55). Поводом к военному вмешательству послужило обычное в таких случаях обращение к Спарте политических противников тирана, самосских аристократов, а официальным мотивом - месть за пиратскую деятельность Поликрата, от которой пострадали, в частности, и спартанцы (III, 44-46).
Геродот рассказывает, что спартанцы, высадившись на Самосе, легко захватили весь остров, кроме самого города, к осаде которого они и приступили. Однако, по словам Геродота, "после сорокадневной безуспешной осады города Самоса они отплыли назад в Пелопоннес" (III, 56). Таким образом, их первый поход на Восток фактически окончился неудачей. Очевидно, спартанцы настолько вяло вели военные действия на Самосе, что ходили даже слухи, будто спартанское командование было подкуплено Поликратом. Геродот считает эту версию недостоверной (III, 56), хотя, с другой стороны, спартанская история буквально наполнена эксцессами подобного рода, которые свидетельствуют о сильной коррумпированности спартанской политической элиты.
Зачем же спартанское правительство решило вмешаться в дела Самоса, с которым до того у Спарты не было никаких трений, а вмешавшись, так вяло проводило военную кампанию? Здесь возможно несколько объяснений. Отчасти борьбу с Поликратом можно рассматривать и как очередное звено в принципиальной антитиранической политике Спарты (Her. I, 59; Thuc. I, 18; 122, 3; V, 59, 5; Plut. De mal. Her. 21-22)141. Однако в эту схему никак не укладываются отдельные факты, например заступничество Спарты
- 190 -
за Гиппия, изгнанного тирана Афин (Her. V, 91). Очевидно, вмешательство Спарты в дела Самоса, кроме принципиальных идеологических моментов, важных для общественного мнения, объясняется главным образом давлением Коринфа, самого влиятельного после самой Спарты члена Пелопоннесского союза. Геродот прямо говорит, что "коринфяне со своей стороны содействовали тому, чтобы поход против Самоса состоялся" (III, 48). Надо заметить, что вообще большинство внешнеполитических инициатив Спарты, даже таких важных, как Пелопоннесская война, во многом инициировались Коринфом. Торговые интересы Коринфа очень страдали от владычества на море пиратского флота Поликрата, который господствовал в Эгейском море и "разорял без разбора земли друзей и врагов" (Her. III, 39)142. Коринф, кроме того, был встревожен дружескими связями, которые установились между Самосом и его непокорной колонией Керкирой (Her. III, 48-49; Plut. De mal. Her. 22). Можно согласиться с мнением Г. Гранди, что здесь, как и во многих других случаях, инициатива принадлежала Коринфу143. Но, с другой стороны, ошибочно было бы рассматривать Спарту только как пассивный объект коринфских внешнеполитических инициатив. Поход на Самос, конечно, свидетельствует о желании Спарты расширить круг своих союзников и сделать данный остров спартанским агентом влияния на Востоке.
Но рост могущества Персидской державы и ее активная экспансия в Малую Азию заставили Спарту на время отказаться от каких-либо военных авантюр на Востоке. Так, спартанцы решительно отказались помочь восставшим в 499/8 г. ионийцам, которые могли рассчитывать на успех только в случае эффективной помощи со стороны метрополии. Однако их обращение к Спарте, наиболее сильному в военном отношении государству, оказалось тщетным (Her. V, 49-51). Спартанцы были не в состоянии и не хотели ввязываться в эту весьма сомнительную и опасную с их точки зрения авантюру, которая могла навлечь на них гнев Великого царя,
- 191 -
тем более что во главе Ионийского восстания, по большей части, стояли тираны, ставленники самих персов. Один из них, Аристагор, тиран Милета, прибыл в Спарту и лично попытался убедить царя Клеомена начать военные действия против Персии. Он даже привез с собою медную доску с картой Персии и объяснил Клеомену, что народы, населяющие Персидскую империю, "гораздо богаче всех остальных: прежде всего - золотом, потом - серебром, медью, пестрыми одеждами, вьючными животными и рабами" (Her. V, 49). Тем не менее, согласно Геродоту, Клеомен немедленно прервал переговоры, узнав, что путь от побережья Малой Азии до Суз преодолевается за три месяца (V, 50). Ведь любому спартанцу было понятно, что армия, удалившись так далеко от морского побережья, вряд ли останется боеспособной.
Даже если предположить, что царь Клеомен лично был за оказание помощи ионийским грекам144, он не мог быть уверен в том, что члены Пелопоннесского союза Коринф и Эгина, обладающие флотом, последуют примеру Спарты. Флоты этих государств (хотя они и считались значительными в Греции) никак не могли равняться с финикийским флотом, который специально предназначался Великим царем для охраны малоазийского побережья. Момент для вмешательства в восточные дела был неудачен еще и потому, что именно тогда Спарта стояла на пороге военного конфликта со своим старым наследственным врагом Аргосом. Для войны же на два фронта Спарта не имела необходимых материальных и людских ресурсов.
Спарту уже в древности не раз обвиняли в отсутствии патриотизма и предательстве дела восточных эллинов. Однако Геродот, прекрасно знавший все перипетии Ионийского восстания, полностью оправдывает поведение Спарты. При этом позицию же Афин он, наоборот, считает весьма неразумной и недальновидной, ибо их двадцать кораблей, посланных в Малую Азию, не могли принести реальной пользы, но зато в дальнейшем послужили прекрасным поводом для нападения персов на материковую Грецию. По данному поводу Геродот заявляет: "А эти корабли стали началом всех бед для эллинов и варваров" (V, 97).
Персидская держава после подавления Ионийского восстания уже была готова начать экспансию на Запад. Генеральная репетиция в Ионии показала, что партикуляризм отдельных полисов -
- 192 -
чрезвычайно удобная среда для завоевания всей Греции. Дальнейшие события не раз подтверждали верность этого положения. И если бы не Афины, которые сумели объединить Грецию в единый военный лагерь, будущая судьба греческого мира могла бы быть иной. Выдающаяся роль Афин в деле спасения Эллады ни в античной, ни в современной историографии не вызывает сомнений.
Не таков взгляд на участие Спарты в войне с персами. Эта первенствующая в военном отношении держава далеко не сразу включилась в общеэллинское дело. Только когда ее государственные мужи поняли, что война одинаково грозит эллинам по обе стороны Истма, спартанцы приняли решение принять активное участие в военной кампании. До 477 г. верховное командование объединенной армией принадлежало Спарте. Но по целому ряду причин, главным образом благодаря активной позиции Афин, верховенство Спарты в войне к 477 г. стало уже анахронизмом. Эта метаморфоза во многом объясняется как негибкой политикой спартанских властей, так и грубыми просчетами спартанских командующих. Как известно, после взятия Византия союзники отказались подчиняться спартанскому руководству и предложили начальство в морской войне афинянам.
Спарта приняла данное решение союзников без всяких возражений145. Такая странная уступчивость Спарты не может не вызывать удивления. Ведь в это время она еще оставалась, по мнению не только греков, но и персов, самым сильным в военном отношении государством. Недаром в битве при Платеях Мардоний поставил против спартанцев самую сильную часть своего многонационального войска - персов (Her. IX, 31). Таким образом, не военная слабость была причиной столь удивительной уступчивости Спарты в вопросе военной гегемонии. Фукидид так объясняет этот акт миролюбия: спартанские власти боялись, что "посланные за рубеж полководцы могут быть подкуплены (как это они уже испытали на примере Павсания)" (I, 96, 7). Ту же причину отказа Спарты от гегемонии приводит и Плутарх (Arist. 23).
- 193 -
Какова же роль в этом деле спартанского наварха Павсания? Ведь именно его поведение послужило формальным предлогом для замены спартанских адмиралов афинскими. Незаменимым источником в данном вопросе является Фукидид (I, 128-134)146. Очевидно, в распоряжении Фукидида имелись бумаги из архива Павсания. Во всяком случае, он цитирует два письма из переписки Павсания с Ксерксом. Г. Шефер усматривает стилистическое сходство писем с текстами спартано-персидских договоров 413-411 гг., приводимых Фукидидом (VIII, 18; 37; 58)147. Комментатор Фукидида А. Гомм, отказываясь судить о том, как сохранились эти письма, считает их подлинными, основываясь на некоторых текстуальных совпадениях писем с сохранившимися надписями148. М. А. Дандамаев, оценивая, в частности, письмо Ксеркса к Павсанию (Thuc. I, 129, 3), отмечает, что по стилю оно напоминает ахеменидские надписи и, бесспорно, является подлинным. Он полагает, что Фукидид имел копию с греческого перевода персидского оригинала149.
Эта переписка между спартанским навархом и персидским царем - весьма знаменательное явление. Судьба Греко-персидских войн к 479-478 гг. была решена, и Персия, проиграв их в военном отношении, по-видимому, решила исправить дело путем дипломатических интриг. Уже первые контакты с греками показали персам, что греческие государственные деятели, как правило, не могут устоять перед взятками. Именно поэтому Ксеркс после серии военных неудач решил обратиться к подкупу. Случай скоро представился. Павсаний, опекун малолетнего царя Плистарха, а тогда главнокомандующий объединенным греческим флотом в Геллеспонте, сам шел на сближение с Персией150. Он, пользуясь
- 194 -
своим положением, сумел оказать ряд важных услуг персидскому царю и благодаря этому наладить личные контакты с Ксерксом. Так, он тайно вернул царю нескольких его родственников, которые попали в плен после взятия греками Византия. Данная акция была его личной инициативой, осуществленной втайне от прочих греков (Thuc. I, 128, 5-6).
Вопрос заключается в том, действовал ли Павсаний полностью на свой страх и риск или за ним стояли какие-то заинтересованные круги в самой Спарте, желающие заключения союза с Персией в качестве противовеса все возрастающей мощи Афин. Детальный рассказ Фукидида об аресте Павсания наводит на мысль, что, по крайней мере, часть эфоров сочувствовала регенту (I, 128-134, особенно 134, 1). Так что имеет под собой некоторое основание взгляд Ф. Г. Мищенко, что "дружественные отношения его с персидским царем не только не осуждались, но до известного предела даже поощрялись сильной политической партией в Лакедемоне"151. Во всяком случае, только при наличии сторонников в Спарте Павсаний мог безнаказанно в течение долгого времени проводить более чем странную для спартанского царя политику. Общая вражда к Афинам часто будет соединять Спарту с Персией и впоследствии.
Конечно, вряд ли стоит полностью согласиться с мнением Геродота, который даже употребляет в отношении Павсания термин tuvranno" (V, 32), и Фукидида, что Павсаний стремился "к владычеству над всей Элладой" (I, 128, 3; см. также: Dem. LIX, 97-98). Его амбиции, возможно, так далеко не простирались. Но Фукидид верно передает то общее впечатление, которое сложилось в обществе о неприемлемом для грека поведении спартанского лидера. Не могла не возмущать, например, вызывающая надпись, которую после битвы при Платеях Павсаний приказал начертать на треножнике, посвященном в Дельфы (Thuc. I, 132, 2). В ней он объявлял лично себя победителем при Платеях. Спартанские власти замяли скандал, приказав выскоблить с треножника имя Павсания и "взамен вырезать имена всех городов", участвовавших в битве. В высокомерии и спеси обвиняли Павсания также и за посвятительную надпись, которую он поместил на медном кратере, поставленном на морском побережье вблизи Византия. В эпиграмме, цитируемой Афинеем, Павсаний называет себя
- 195 -
"начальником (архонтом) обширной Эллады" (XII, 536 a; cp.: Her. IV, 81). Разумеется, подобные факты и легли в основу представления (впрочем, вполне справедливого) о Павсании как о непомерном честолюбце.
Но если у Павсания и были далеко идущие планы относительно всей Греции, первые шаги по их осуществлению он должен был сделать дома. Для начала ему следовало добиться первенствующего положения в самой Спарте, став там царем152. В глазах людей, получивших спартанское воспитание и проникнутых духом корпоративной исключительности, карьерный успех в Спарте имел абсолютную ценность. Только царская власть могла дать Павсанию возможность действовать более или менее самостоятельно, оставаясь при этом в рамках конституции. Его принадлежность к дому Агиадов, с одной стороны, и имевшиеся в его распоряжении большие денежные средства - с другой, были надежными основаниями для инициирования изменений в законе о престолонаследии, тем более что перед Павсанием стояла задача более простая, чем это будет в случае с Лисандром. Ведь он, в отличие от последнего, уже принадлежал к царскому дому.
Павсаний свои широкомасштабные планы по частичному изменению конституционных основ государства во многом связывал с установлением долговременных связей Спарты с Персией. Причем себя он мыслил в этой конструкции главным менеджером, через которого потекут деньги из Персии в Спарту (в конце Пелопоннесской войны именно по такому сценарию будет действовать Лисандр). Источники дают нам представление и о механике дела. С помощью женитьбы Павсаний хотел сблизиться с персидской элитой и получить щедрое приданое, необходимое ему для осуществления своих планов. Для этого он, по одной версии, пытался жениться на дочери персидского царя (Thuc. I, 128, 6), по другой - на дочери Мегабата, сатрапа Фригии, причем, по словам Геродота, с последней он даже успел обручиться (V, 32).
- 196 -
Первая версия кажется нам заведомо фантастичной. Ведь, согласно персидским обычаям, дочь царя могла выйти замуж только за персидского аристократа153. Однако в дипломатической переписке обсуждение подобного гипотетического брака могло быть обычной для Востока формулой вежливости с обязательным для этого жанра элементом преувеличения. Примером подобного восточного гротеска способны служить слова Кира Младшего, обращенные к спартанскому наварху Лисандру. Во время переговоров в Сардах (407 г.) Кир заявил, что готов отдать Лисандру не только привезенные от отца 500 талантов, но и все свои личные средства, включая драгоценный трон, на котором он в тот момент сидел (Xen. Hell. I, 5, 3-4).
Что касается второй версии об обручении Павсания с дочерью сатрапа Мегабата, то ничего невероятного здесь нет. Брачные союзы между представителями персидской и греческой элит иногда заключались. Так, Фемистокл получил в дар от Ксеркса не только три города, но и жену, происходящую из знатного персидского рода (Diod. XI, 57,6; ср.: Her. VIII, 136). Эта практика будет продолжена и в период эллинизма.
Однако брачным планам Павсания не суждено было осуществиться. Мегабат по какой-то причине был отрешен от должности и вместо него был прислан перс Артабаз с поручением оказывать всяческое содействие Павсанию и пересылать его письма царю (Thuc. I, 129). Но эти уже налаженные контакты с персидским царем вскоре были прерваны. Павсаний по требованию союзников был смещен с должности наварха и вызван в Спарту для объяснений. Павсания обвиняли в том, что он окружил себя двором наподобие восточного монарха и пышной свитой, набранной из варваров. Не нравилось его греческому окружению и то, что он затруднил доступ к своей особе (Thuc. I, 130; Diod. XI, 46, 2-3)154.
- 197 -
В начале 477 г. уже как частное лицо Павсаний обосновался в Колонах (в Троаде)155. Выбор Колон в качестве возможного убежища, очевидно, был не случаен. Данный город располагался недалеко от Даскилия, резиденции сатрапа Артабаза. Как это было в обычае у персов, Колоны, скорее всего, были подарком Павсанию от царя. Как известно, целый ряд крупных политических деятелей Греции, оказавшись в изгнании, стали правителями приморских греческих городов156. Это, по-видимому, была принципиальная линия персидской политики - в многонациональной стране ставить наместниками отдельных областей и городов местных национальных лидеров. В случае с греческими городами ими часто становились известные политики-эмигранты из материковой Греции. Думается, если бы Павсаний не вернулся в Спарту, он разделил бы участь прочих знатных греческих изгнанников и закончил бы жизнь вассалом персидского царя.
Здесь, в Колонах, Павсаний продолжил свою интригу с Артабазом (Thuc. I, 131, 1). Как долго эти сношения продолжались, неизвестно, но, скорее всего, несколько месяцев157. Наконец разразился скандал и эфоры были вынуждены во второй раз отозвать Павсания в Спарту. Павсаний подчинился. Он не боялся ответственности за свои действия в Азии, рассчитывая на поддержку друзей и единомышленников в самой Спарте. Фукидид утверждает,
- 198 -
что Павсаний собирался "уладить дело подкупом" (I, 131, 2)158. На этом, очевидно, и зиждилась его уверенность в своей безнаказанности. Возможно, ему и на сей раз удалось бы выйти сухим из воды, но он погубил себя связью с илотами, которым, как рассказывает Фукидид, "обещал свободу и права гражданства" (I, 132). Это было самое тяжкое преступление против спартанской конституции, и Павсанию оно стоило жизни159.
Павсаний, этот предтеча Лисандра, первым из греков сделал ставку на союз с Персией, поискам которого он посвятил последние годы своей жизни. Интересы его собственной карьеры, интересы той "партии", которая стояла за ним, были непосредственно связаны с созданием спартано-персидской коалиции. Но время для нее пока не пришло. Спарта времен Павсания еще не находилась у той роковой черты, чтобы оплачивать финансовую помощь Персии фактическим признанием своей полувассальной от нее зависимости. Но уже в конце V в. спартанские военачальники станут обивать пороги дворцов персидских сатрапов и самого Великого царя, униженно прося денег на содержание армии и флота.
Что касается персидского царя, то для него опыт с Павсанием не прошел даром. С этого времени персидский двор начинает пристально следить за событиями, развертывающимися в Греции, и использовать все возрастающую вражду между Афинами и Спартой для укрепления собственных позиций в Малой Азии. Персидский двор, гостеприимно принимая многочисленных греческих изгнанников, мог получать через них достоверную информацию о политическом состоянии ведущих греческих государств.
К числу самых знатных изгнанников, нашедших себе приют в Персии, относятся Гиппий (Her. V, 96; Thuc. VI, 59), Демарат (Her. VI, 67, 70) и Фемистокл (Thuc. I, 137-138). К грекам, которые поддерживали тесную связь с Персией, можно отнести также тиранов городов западных сатрапий. Большую группу составляли предводители наемных отрядов и послы от различных греческих городов. Последние иногда на долгие годы задерживались в Персии. Многочисленной была и греческая диаспора при дворе
- 199 -
Великого царя и его сатрапов: эллины служили в качестве переводчиков, врачей, строителей, архитекторов, прорицателей, поваров и т. д. Греки были уже в свите первых персидских царей, Кира Старшего и Дария I (Her. I, 153; III, 38; 129-138). Поездки на Восток воспринимались эллинами как способ поправить свое материальное положение. Так, комедиограф Платон в комедии "Послы" предлагал своим согражданам вместо того, чтобы каждый год выбирать девять архонтов, посылать в Сузы в качестве послов девять беднейших афинян для того, чтобы они вернулись оттуда богатыми господами160. Таким образом, уже в V в. греки, скорее всего, имели больше сведений об Ахеменидской империи, чем о соседнем Крите161.
После 459 г. основным направлением политики персов в Греции становится поддержка ими любых партий и движений антиафинского толка (Thuc. I, 115). Подобные настроения в Персии во многом были спровоцированы афинской стороной. В 459 г. афиняне вмешались во внутренние дела Персии, послав на помощь восставшему Египту флот из 200 кораблей (об этих событиях см.: Her. III, 12; 15; VII, 7; Thuc. I, 104; 109-110; Diod. XI, 71; 74-75; 77; XII, 3). Оказавшись в весьма затруднительном положении, Артаксеркс попытался использовать антагонизм Афин и Спарты с тем, чтобы побудить последнюю открыть "второй фронт". По рассказу Фукидида (I, 109-110), в 458 г. царь послал в Спарту посольство во главе с Мегабазом, имея целью склонить спартанцев к вторжению в Аттику. По расчетам персидской стороны, интервенция Спарты в Аттику неминуемо побудила бы Афины отозвать свой флот из Египта. Мегабаз, хотя и широко использовал технику денежных подарков, никаких конкретных результатов, однако, не достиг. По словам Фукидида, "деньги были растрачены напрасно, и Мегабазу с остатком денег пришлось возвратиться в Азию" (I, 109, 3). Диодор дает ту же версию, что и Фукидид, но отрицает факт подкупа (XI, 74, 6).
Очевидно, прав Фукидид, утверждающий, что, по крайней мере, часть персидских денег осела в Спарте, но была потрачена, как мы сейчас сказали бы, не целевым образом. Именно в эти годы Спарта
- 200 -
пребывала в состоянии глубокого внутреннего кризиса. Она в течение десяти лет, начиная с 464 г., не могла справиться с восстанием илотов, которое началось в год великого землетрясения (Thuc. I, 101-103; Diod. XI, 63-64). Таким образом, деньги, полученные от персов (если они хотя бы частично попали в государственную казну, а не в карманы коррумпированных магистратов), были использованы для устранения последствий природных и социальных катаклизмов.
449 г. считается годом окончания Греко-персидских войн. Афинское командование после победы у Саламина отозвало флот с Кипра и начало с персидским царем переговоры, в результате которых был заключен Каллиев мир (Diod. XII, 4, 4-6; Plut. Cim. 13)162. По-видимому, обе стороны воспринимали этот мир как вынужденный компромисс. Афиняне освободили от персов Эгейское море, но греческие города Малой Азии в целом остались под властью Персии. Косвенным подтверждением тому, что и после 449 г. Малая Азия вместе с греческими городами формально оставалась законной территорий Персидской империи, является одно замечание Геродота (VI, 42), согласно которому подати, установленные еще Артаферном в 492 г. для городов Малой Азии, неизменно выплачивались Персии "вплоть до сего дня" (т. е. до 20-х гг. V в.). Во всяком случае, в Афинах данный договор считался позорным, а его автора Каллия обвинили во взяточничестве и привлекли к суду (Dem. XIX, 273).
Чем же были недовольны афиняне? Очевидно, тем, что им официально пришлось признать всю Малую Азию, включая греческие города, наследственным владением персидской царской династии. Правда, судя по некоторым деталям, царь Персии de facto уступил им право сбора фороса с части городов своих западных сатрапий. По крайней мере, так можно понять одну любопытную
- 201 -
реплику у Исократа, где он говорит о том, что афиняне устанавливали некоторые из налогов для городов, которые, судя по всему, формально относились к владениям персидского царя (Paneg. 120). Это замечание в какой-то степени может объяснить реальную расстановку сил в Малой Азии после заключения Каллиева мира. Царю пришлось скрепя сердце даровать афинянам то, что они уже отобрали у него силой. Правда, судя по одному замечанию Фукидида (VIII, 5, 5), формально царь никогда не отказывался от своих владений в Малой Азии, и малоазийские греческие города, несомненно, продолжали присутствовать в персидском налоговом реестре и после установления там афинского господства163. Компромисс здесь заключался, по-видимому, в следующем: часть приморских греческих городов, попавших в сферу афинского влияния, продолжали и после Каллиева мира платить форос Афинам, а города со смешанным населением - Диодор их называет "двуязычными" (XI, 60), - безусловно, возвращались царю. Для персидской стороны подобная практика делегирования налогов была в порядке вещей. Так, например, спартанскому наварху Лисандру Кир Младший в конце Пелопоннесской войны предоставил право взимать форос с городов западных сатрапий (Xen. Hell. II, 1, 14; Diod. XIII, 104, 4).
В своей оценке Каллиева мира мы согласны с С. Я. Лурье, по словам которого, "персы в 449 г. переуступили афинянам право взимать с городов Малой Азии царский форос приблизительно в тех же размерах, в каких он уплачивался царю, и право непосредственно управлять этими городами под верховной властью царя"164. Во всяком случае, после 449 г. враждебные действия между Грецией и Персией прекратились. Начался период (с 449 по 412 г.), который по аналогии с современностью некоторые западные историки называют периодом "холодной войны" между Афинами и Персией165.
Афины за сравнительно короткий срок несколько раз увеличивали форос, собираемый с союзников, и, возможно, какие-то из малоазийских общин справедливо считали, что в составе Персидской
- 202 -
монархии им жилось намного лучше166. Как полагает Г. Гранди, будь у них право свободного выбора, многие греческие города предпочли бы господство Персии господству Афин167. Такие антиафинские настроения всячески культивировались самими персами. Правители малоазийских сатрапий, очевидно, не жалели денег для поддержки проперсидских партий внутри греческих городов, а иногда даже прибегали к посылке прямой вооруженной помощи своим сторонникам. Так, в 430 г. сатрап Сард Писсуфн направил своего офицера в Колофон с тем, чтобы тот помог изгнать из города сторонников Афин (Thuc. III, 34).
Десятью годами раньше, в 440 г., Писсуфн открыто поддержал восставший Самос168. Он направил на остров 700 своих наемников, и с их помощью самосским олигархам удалось устроить государственный переворот и подавить выступления проафинских элементов. Афинский гарнизон, находящийся на острове, был взят в плен и передан в руки Писсуфна (Thuc. I, 115; Diod. XII, 27, 3).
Подобные действия Писсуфна были, конечно, нарушением Каллиева мира и при известной поддержке персидского царя могли привести к открытому вооруженному конфликту между Персией и Афинами. Думается, что само восстание на Самосе было бы невозможно, если бы не уверенность восставших в безусловной поддержке Персии. Самосский флот, состоящий из 55 триер, был слишком слаб, чтобы в одиночку сражаться с флотом Афинского союза. Судя же по количеству кораблей (160!), которые афиняне
- 203 -
направили в самосские воды, они были очень встревожены не столько восстанием на Самосе, сколько возможностью последующего общего восстания союзников вкупе с персидской угрозой. Писсуфн имел огромную власть. Действия его как племянника Великого царя и сатрапа Сард могли быть прологом к новой войне с Персией. Это понимали и в Афинах, и в Сузах. Но Артаксеркс в тот момент не решился пойти на открытый военный конфликт с Афинами: ведь Афинская империя была на своем подъеме, а ее флот ничуть не уступал флоту персидского царя. Отсюда вполне объяснимые колебания и нерешительность персидской стороны. Царь Персии, несмотря на просьбы Писсуфна, так и не дал ему финикийский флот, за которым уже было отправлено пять самосских кораблей (Thuc. I, 116). Восставшие самосцы, оставшись один на один с афинянами, потерпели поражение. В результате на Самосе была восстановлена демократия, и впредь самосские демократы всегда оставались самыми верными союзниками Афин. Зачинщики восстания, олигархи, были изгнаны и поселились на противоположном берегу в Анеях (Thuc. IV, 75, 1). Данный город, скорее всего, контролировали персы.
В 431 г. Спарта объявила Афинам войну. Она продолжалась без малого 30 лет и вошла в историю под названием Пелопоннесской. Афины и Спарта, главы двух враждующих коалиций, с первого дня войны начали активную агитацию за вступление в свои союзы всех нейтральных государств. Естественно, рассматривался вопрос и о возможности союза с Персией. Фукидид среди прочих приготовлений к войне упоминает и о том, что оба лагеря собирались отправить посольства к персидскому царю (II, 7, 1). Действительно, уже в следующем 430 г. мы узнаем о посольстве Спарты в Персию (Thuc. II, 67). Что касается афинского посольства, то оно, по всей вероятности, имело место не ранее 425/424 г. (Thuc. IV, 50). Правда, в "Ахарнянах" Аристофана, поставленных годом раньше, упоминается какое-то посольство к царю Персии (61-125)169, но свидетельство комедиографа в данном случае не слишком надежный источник, хотя, с другой стороны, выведение на сцену персидских послов вряд ли является простой случайностью.
- 204 -
По-видимому, вопрос о союзе с Персией всерьез обсуждался на афинской агоре и почитался за злободневный170.
Для Спарты, чье финансовое положение всегда оставляло желать лучшего, альянс с Персией был жизненно необходим. Ведение войны требовало огромных денежных средств. Первоначально Спарта большие надежды возлагала на казну Олимпии и Дельф (Thuc. I, 121; 123). Но финансовой поддержки от жрецов добиться было гораздо сложнее, чем моральной. Что касается союзников в Балканской Греции, то они даже при всем желании не могли полностью взять на себя все финансовые расходы. У греков же Запада в это время были свои проблемы. Оказавшись в таком положении, Спарта была вынуждена буквально в первые дни войны обратиться к персам за финансовой поддержкой.
Первое известное нам спартанское посольство к персидскому царю было послано в 430 г. Фукидид подробно рассказывает и о составе посольства, и о его дальнейшей судьбе (II, 67). Кроме официальных членов посольство сопровождал "частным образом некий Поллис из Аргоса" (II, 67, 1). Наличие в посольстве аргосца даже в качестве частного лица давало возможность надеяться на хороший прием в Персии. У Аргоса была старая дружба с Персией. По преданию, персидский царский дом происходил из Аргоса (Her. VII, 150).
Миссия спартанских послов была очень трудной: ведь Афины и их союзники контролировали все пути, ведущие к персидской территории. Послы надеялись на протекцию сатрапа Фарнака, который обещал сопровождать их к царю. Однако перебраться на ту сторону Геллеспонта им не удалось. Они были схвачены союзником Афин фракийским царем Ситалком и переданы в руки афинян. Так неудачно закончилось первое посольство Спарты к Великому царю.
- 205 -
Между 430 и 425 гг., по-видимому, имело место несколько посольств, но никаких конкретных сведений о них не сохранилось, кроме единственного упоминания у Фукидида (IV, 50, 2). Вряд ли эти посольства достигли каких-либо конкретных результатов. Война только что началась, и престарелый царь Артаксеркс I предпочитал пока наблюдать за тем, как будут разворачиваться события. Спартанское правительство, в свою очередь, испытывало большие колебания по поводу союза с Персией: отсюда недостаток ясности и расплывчатость формулировок в предложениях спартанцев, в чем их неоднократно упрекала персидская сторона. Спартанцы не хотели открыто обсуждать судьбу малоазийских греков, по крайней мере, не раньше, чем они будут уверены в получении существенной помощи от персов. А для персидского царя эти переговоры и вовсе не имели цены без официального признания Спартой его прав на всю Малую Азию. Таким образом, в первые годы Пелопоннесской войны будущие союзники только присматривались друг к другу. Судя по всему, никаких конкретных переговоров не велось, скорее шел процесс постепенного сближения интересов обеих сторон.
В 425/4 г. Артаксеркс решил, что настал удобный момент начать серьезные переговоры со Спартой. В самой Персии только что был подавлен очередной дворцовый переворот. В Малой Азии удалось достичь определенных успехов, а именно захватить Колофон, Кавн и некоторые другие греческие города. Спартанцев же, наоборот, постигла большая неудача в Пилосе и Сфактерии, и они уже были готовы заключить мир с Афинами. Но Персию мир в Греции не устраивал. Она неизбежно потеряла бы те преимущества, которых только что добилась в Малой Азии. В такой ситуации персидский двор был склонен положительно решить вопрос о субсидиях Спарте. Для ведения переговоров в начале зимы 425/424 г. в Спарту был послан Артаферн, знатный перс из царского рода. В его обязанности входило доставить письмо от Артаксеркса и договориться о посылке спартанского посольства в Персию. Однако Артаферну так и не удалось достичь Пелопоннеса. У реки Стримон его перехватила афинская эскадра и доставила в Афины (Thuc. IV, 50). По словам Фукидида, "Артаферна перевезли в Афины, где его послания перевели с ассирийского письма и прочитали. Помимо прочего, содержание их в основном сводилось к следующему: царь не понимает, чего хотят лакедемоняне, так как все их послы, приезжавшие к нему, говорили разное; и вот, если они желают ясно объясниться, то должны с этим персом отправить к нему послов" (IV, 50, 2).
- 206 -
Судя по тексту письма, спартанцы не раз уже вступали в переговоры и с западными сатрапами, и с самим царем. Цель подобных переговоров понятна: за счет Персии решить трудно решаемые для Спарты финансовые проблемы. Но спартанцы, чьим главным пропагандистским лозунгом в этой войне было освобождение греков от афинской тирании, не были еще готовы подписать с Персией официальный договор о разделе сфер влияния. Персидскую сторону уже не устраивал двусмысленный Каллиев мир. Царь готов был финансировать спартанцев, но за это, конечно, требовал от них полного отказа от каких-либо притязаний на малоазийскую территорию. Колебания спартанских властей и их нежелание "ясно объясниться" вполне понятны: в глазах всех греков подобный договор был глубоко аморален. Тем не менее, если бы не смерть Артаксеркса в 424 г. (Diod., XII, 64, 1), союз со Спартой был бы заключен уже тогда. Однако сложная внутриполитическая обстановка заставила Персию на несколько лет дистанцироваться от греческих дел. В Сузах сразу после смерти Артаксеркса началась борьба за власть между несколькими претендентами на трон Ахеменидов (Ctes. Pers. 44-48; Diod. XII, 71, 1). Вступление Дария II на престол в начале 423 г. было ознаменовано восстаниями в нескольких сатрапиях. Их подавление стало основной задачей персидского царя на ближайшие годы. В такой ситуации Дарий II был очень заинтересован в сохранении мира в Малой Азии и, по-видимому, в 423 г. во время переговоров с афинянами согласился возобновить Каллиев мир (ср.: Andoc. III, 29)171.
- 207 -
После его возобновления и до 414 г. в отношениях Афин и Персии наступила некоторая стабильность. Обе стороны всячески избегали конфликтных ситуаций и строго соблюдали условия мирного договора. Дарию II приходилось все еще бороться с мятежами в собственной империи, Афины же бросили все силы на подготовку экспедиции на Запад. Но в 414 г. афиняне сами нарушили этот хрупкий баланс. Как видно, имперская мечта о расширении своих владений постоянно провоцировала Афины на авантюры, подобные сицилийской экспедиции или помощи восставшему против царя сатрапу Писсуфну. Неуклюжее вмешательство Афин в персидские дела окончательно спровоцировало их разрыв с Персией.
В 414 г. сатрап Сард Писсуфн, исполняющий эту должность уже более 25 лет, поднял антиправительственный мятеж. Ситуация была настолько серьезной, что против Писсуфна царь послал трех известных персидских военачальников, среди них и Тиссаферна, сына знатного перса Гидарна. Мятежный сатрап, в свою очередь, воспользовавшись посредничеством карийского династа Аморга, своего внебрачного сына, обратился за помощью в Афины, и афиняне с присущим им авантюризмом опять вмешались во внутренние дела Персидской империи. Весной 414 г. они послали к Писсуфну наемное войско во главе с Ликоном и тем самым вступили в открытый конфликт с Дарием II (Thuc. VIII, 5, 5; Andoc. III, 29; Ctes. Pers. 52). Это был в высшей степени легкомысленный и опасный шаг, ибо афиняне, во-первых, оказавшись на стороне проигравших, ничего не получили от своего предприятия, во-вторых, окончательно испортили отношения с Дарием. Неприятным для репутации афинян оказалось и поведение их командующего Ликона, передавшего Писсуфна в руки военачальников царя Персии. По словам Ктесия, "за свое предательство он получил от царя города и земли" (Pers. 52).
Данная история положила конец сомнениям Дария. Он не мог простить афинянам вмешательства во внутренние дела его империи и твердо выбрал курс на союз со Спартой. В 413 г. после возобновления военных действий в Греции персидский царь начал переговоры со Спартой о заключении союза против Афин.
Подводя итоги сказанному, хочется отметить следующие, на наш взгляд, важные моменты.
Многолетние отношения с Персией являются показателем того, что Спарта, однажды пробужденная к внешнеполитической активности, результатом которой стало создание ею Пелопоннесской лиги, не ограничилась рамками одного Пелопоннеса. Уже в середине VI в.
- 208 -
Спарта заключает союз с Лидией, пытается вести какую-то свою игру с Персией, осуществляет военную экспедицию против тирана Поликрата. В определенной мере к внешнеполитической активности Спарту подталкивал Коринф, самый авторитетный член Пелопоннесского союза. Например, бесспорна ключевая роль Коринфа в организации экспедиции на Самос против Поликрата. Но кроме внешних обстоятельств, к разряду которых можно отнести давление на Спарту ее влиятельных союзников, были и внутренние факторы, разрушающие изнутри привычный изоляционизм Спарты. Главный такой фактор - это деятельность сильных политических лидеров в самой Спарте. Они увязывали свой карьерный успех с обращением Спарты к активной внешней политике. Так, для Павсания союз с Персией был обязательным условием для реализации его личных амбиций как у себя дома, так и в масштабах всей Греции. Объективно же заключение подобного союза вело к нарушению баланса биполярного существования греческого мира в пользу Спарты. Желание подтолкнуть Спарту в сторону Персии разделяла с Павсанием и часть спартанской молодежи (Diod. XI, 50 - oiJ newvteroi). Уже в 70-60 гг. V в. спартанские граждане, особенно воевавшие за границей вместе с Павсанием, были охвачены страстью к личному обогащению. Во многом именно страхом спартанских властей перед разлагающим влиянием Востока объясняется свертывание всех внешнеполитических инициатив Павсания. Спарта пойдет на союз с Персией только в 413 г. Данный союз для Спартанского государства окажется бомбой замедленного действия. Он запустит механизм, который за два десятилетия изменит облик ликурговой Спарты. Лисандр осуществит то, что не удалось Павсанию. С помощью Персии он сделает ее самым богатым государством Греции, но это будет уже другая Спарта.
- 185 -
Последний этап Пелопоннесской войны обычно именуют Ионийской войной, и это вполне правомерно, ибо главным театром военных действий с 413 по 404 г. стало побережье Малой Азии. Здесь в конечном итоге решилась и судьба всей Пелопоннесской войны. Спартанская коалиция с 413 по 411 г. претерпела существенные изменения. В ее состав вошли многие бывшие союзники и данники Афин, отпавшие от них сразу же после сицилийской катастрофы.
После распада Афинской архэ вторым по своим катастрофическим последствиям для Афин стало появление на сцене нового партнера Спарты - Персии. Персидская держава до той поры активно не вмешивалась в общегреческую войну. Теперь же Персия решила, что наступил самый удобный момент для заключения союза с будущей державой-победительницей, и на роль таковой она выбрала (правда, с известными колебаниями) Спарту. Только союз со Спартой мог вернуть ей греческие города Малой Азии и обезопасить ее западные границы. С данного момента начинаются дипломатические переговоры Персии и Спарты, которые через два года, в 411 г., привели к заключению серии спартано-персидских договоров, в результате которых Спарта получила необходимые средства для ведения войны.
Судя по данным античной традиции, архаическая Спарта была открыта для торговых и культурных контактов с Египтом и странами Востока. К середине VI в. она выходит уже на уровень государственных отношений с этими странами. Так, согласно Геродоту (I, 69), между 550 и 546 г. Спарта заключила союз с лидийским царем Крезом. Не приходится сомневаться в достоверности этого сообщения Геродота. Его рассказ, выдержанный в обычном для Геродота новеллистическом стиле, перемежается выражениями, явно заимствованными из документальной прозы. Например, фраза из речи Креза: "...Желаю быть вашим другом и союзником без коварства и обмана" (I, 69) прямо взята из эпиграфических документов того времени. Да и сама процедура заключения союза, когда Крез послал подарки, а спартанцы их приняли, является обычной для договорного процесса VI в.133
Для Креза договор со Спартой был одним из ряда аналогичных договоров, которые он заключил с дружественными государствами, желая организовать антиперсидскую коалицию (Her. I, 77). Выбор царя пал на Спарту не случайно: он хорошо был осведомлен
- 186 -
о военной мощи возглавляемого Спартой Пелопоннесского союза и надеялся обрести там неисчерпаемый рынок высокопрофессиональных наемников134. В этом достаточно деликатном деле он вполне мог рассчитывать на посредничество Дельф, с которыми у него были самые теплые отношения (Her. I, 54)135. Союз был заключен, и тем самым Спартой был сделан первый шаг в азиатскую политику.
Понятно, зачем Крезу нужен был данный союз, но чем руководствовалась Спарта при его заключении? Возможно, Спарта заключила этот договор, вообще ничего не зная о персидской угрозе или плохо себе представляя степень могущества Персии136. Греки того времени считали Лидию самой могущественной и богатой державой в мире, и союз с ней, очевидно, казался Спарте очень выгодным в экономическом плане и совершенно необременительным - в политическом. Действительно, Лидия кроме всего прочего была богата драгоценными металлами и экспортировала их во многие греческие города, в том числе и в Спарту (Her. I, 69).
Слишком малый объем информации не дает нам возможности однозначно ответить на вопрос о том, какие цели ставила перед собою Спарта, заключая союз с Лидией. Но сам факт заключения подобного союза - явное свидетельство заинтересованности Спарты в расширении своих международных контактов. Правда, несмотря на просьбы Креза, помощь ему так и не была послана. Однако, судя
- 187 -
по свидетельству Геродота, Спарта не была виновата в происшедшем: о лидийской катастрофе стало известно в тот момент, когда спартанский флот готов был уже отплыть в Азию (I, 83).
В 546 г. в Спарту прибыли послы от греческих городов Малой Азии с просьбой оказать им военную помощь в борьбе с персидским царем Киром (Her. I, 141; 152). К Спарте малоазийские греки отчасти обратились потому, что знали о существовании между Спартой и Лидией союзнических отношений, скрепленных официальным договором. Будучи подданными Лидии, они справедливо считали, что данный договор распространяется и на них. Во главе посольства стоял фокеец Пиферм, и это, по-видимому, не случайно. Архаическая Спарта, скорее всего, имела постоянные торговые сношения как с Фокеей, так и с другими крупными торговыми центрами Малой Азии137.
Широкий экспорт лаконской керамики, особенно между 575 и 550 гг., предполагает, что морское искусство было хорошо знакомо, по крайней мере, части спартанских периеков138. Без флота невозможны были бы ни торговые, ни военные контакты Спарты с Востоком. Судя по некоторым моментам, Спарта действительно обладала в архаический период собственным флотом (Her. I, 83). Вряд ли Крез обратился бы за помощью к государству, полностью лишенному флота. Успешная борьба с Аргосом за контроль над восточным побережьем Лаконии и островом Киферой (середина VI в.) также была бы невозможна, не имей спартанцы военных кораблей. У нас нет сведений о спартанских гаванях в архаический период. Не исключено, что около 600 г. такая гавань была на Тенаре: согласно преданию, Арион из Метимны был вынесен на берег из моря именно там (Her. I, 24, 6). Еще одним аргументом в пользу наличия у Спарты флота является указание Мирона на существование в Спарте особой категории вольноотпущенников, называемых desposionau'tai, "которых посылали для морских операций" (ap. Athen. VI, 271 f). Возможно, под desposionau'tai имелись в виду
- 188 -
торговые агенты из числа бывших илотов, которые занимались исключительно морской торговлей (ср. qeravponte" в ольвийских надписях - IOSPE, I2, № 20, 21, 23). Хотя сообщение Мирона не датируется за отсутствием данных, тем не менее нельзя исключить возможности, что подобная профессиональная категория сформировалась уже в VI в.
Вернемся, однако, к посольству приморских греков в Спарту. По словам Геродота, спартанская апелла, заранее настроенная против оказания какой-либо помощи ионийцам, даже толком не выслушала фокейского посла (I, 152). Решительное нежелание Спарты конфликтовать с Персией, с точки зрения М. Клаусса, объясняется тем, что после падения Лидии "поблек стимул, который заключался в богатстве лидийского царя и в вере в собственную непобедимость"139. Однако, желая быть в курсе происходящих событий, спартанцы послали к берегам Малой Азии свой разведывательный корабль (Her. I, 152).
Иония после незначительного сопротивления была вынуждена подчиниться и признать свою вассальную зависимость от Персии. Спартанцы же post factum отправили посольство в Сарды, где находился тогда Кир, с высокомерным, но лишенным какого-либо реального смысла заявлением, что они якобы "не позволят ему (Киру) разорить ни одного эллинского города" (Her. I, 152). Данное сообщение Геродота о посольстве в Сарды и о странном заявлении спартанского представителя некоторые комментаторы считают вымышленным. По их мнению, оно понадобилось Геродоту только для того, чтобы показать контраст между ионийской роскошью и спартанской простотой нравов140. Однако нам кажется, на это можно взглянуть и с другой стороны. Спартанцы отказали малоазийским грекам в военной помощи, но кто им мог помешать высказать свою точку зрения на поведение Персии по отношению к попавшим ей в руки греческим полисам? Конечно, на Кира заявление спартанских послов не могло произвести какого-либо впечатления, тем не менее для Спарты было важно "сохранить свое лицо". Подобные дипломатические шаги должны были только усилить моральный авторитет Спарты среди греков.
Свою первую, уже военную экспедицию на греческий Восток спартанцы совершили в 524 г. Она была направлена против тирана
- 189 -
Самоса Поликрата. Поводом для спартанской агрессии послужила та помощь, которую Поликрат оказал Камбису во время его похода в 525 г. против египетского царя Амасиса.
Для Геродота данное мероприятие спартанцев было настолько масштабным событием, что он даже назвал его "первым походом в Азию лакедемонских дорийцев". Геродот приводит подробный рассказ об этих событиях. Его информация, по-видимому, зиждется на вполне надежных источниках: местной самосской традиции и семейной традиции спартанца Архия, погибшего на Самосе (III, 55). Поводом к военному вмешательству послужило обычное в таких случаях обращение к Спарте политических противников тирана, самосских аристократов, а официальным мотивом - месть за пиратскую деятельность Поликрата, от которой пострадали, в частности, и спартанцы (III, 44-46).
Геродот рассказывает, что спартанцы, высадившись на Самосе, легко захватили весь остров, кроме самого города, к осаде которого они и приступили. Однако, по словам Геродота, "после сорокадневной безуспешной осады города Самоса они отплыли назад в Пелопоннес" (III, 56). Таким образом, их первый поход на Восток фактически окончился неудачей. Очевидно, спартанцы настолько вяло вели военные действия на Самосе, что ходили даже слухи, будто спартанское командование было подкуплено Поликратом. Геродот считает эту версию недостоверной (III, 56), хотя, с другой стороны, спартанская история буквально наполнена эксцессами подобного рода, которые свидетельствуют о сильной коррумпированности спартанской политической элиты.
Зачем же спартанское правительство решило вмешаться в дела Самоса, с которым до того у Спарты не было никаких трений, а вмешавшись, так вяло проводило военную кампанию? Здесь возможно несколько объяснений. Отчасти борьбу с Поликратом можно рассматривать и как очередное звено в принципиальной антитиранической политике Спарты (Her. I, 59; Thuc. I, 18; 122, 3; V, 59, 5; Plut. De mal. Her. 21-22)141. Однако в эту схему никак не укладываются отдельные факты, например заступничество Спарты
- 190 -
за Гиппия, изгнанного тирана Афин (Her. V, 91). Очевидно, вмешательство Спарты в дела Самоса, кроме принципиальных идеологических моментов, важных для общественного мнения, объясняется главным образом давлением Коринфа, самого влиятельного после самой Спарты члена Пелопоннесского союза. Геродот прямо говорит, что "коринфяне со своей стороны содействовали тому, чтобы поход против Самоса состоялся" (III, 48). Надо заметить, что вообще большинство внешнеполитических инициатив Спарты, даже таких важных, как Пелопоннесская война, во многом инициировались Коринфом. Торговые интересы Коринфа очень страдали от владычества на море пиратского флота Поликрата, который господствовал в Эгейском море и "разорял без разбора земли друзей и врагов" (Her. III, 39)142. Коринф, кроме того, был встревожен дружескими связями, которые установились между Самосом и его непокорной колонией Керкирой (Her. III, 48-49; Plut. De mal. Her. 22). Можно согласиться с мнением Г. Гранди, что здесь, как и во многих других случаях, инициатива принадлежала Коринфу143. Но, с другой стороны, ошибочно было бы рассматривать Спарту только как пассивный объект коринфских внешнеполитических инициатив. Поход на Самос, конечно, свидетельствует о желании Спарты расширить круг своих союзников и сделать данный остров спартанским агентом влияния на Востоке.
Но рост могущества Персидской державы и ее активная экспансия в Малую Азию заставили Спарту на время отказаться от каких-либо военных авантюр на Востоке. Так, спартанцы решительно отказались помочь восставшим в 499/8 г. ионийцам, которые могли рассчитывать на успех только в случае эффективной помощи со стороны метрополии. Однако их обращение к Спарте, наиболее сильному в военном отношении государству, оказалось тщетным (Her. V, 49-51). Спартанцы были не в состоянии и не хотели ввязываться в эту весьма сомнительную и опасную с их точки зрения авантюру, которая могла навлечь на них гнев Великого царя,
- 191 -
тем более что во главе Ионийского восстания, по большей части, стояли тираны, ставленники самих персов. Один из них, Аристагор, тиран Милета, прибыл в Спарту и лично попытался убедить царя Клеомена начать военные действия против Персии. Он даже привез с собою медную доску с картой Персии и объяснил Клеомену, что народы, населяющие Персидскую империю, "гораздо богаче всех остальных: прежде всего - золотом, потом - серебром, медью, пестрыми одеждами, вьючными животными и рабами" (Her. V, 49). Тем не менее, согласно Геродоту, Клеомен немедленно прервал переговоры, узнав, что путь от побережья Малой Азии до Суз преодолевается за три месяца (V, 50). Ведь любому спартанцу было понятно, что армия, удалившись так далеко от морского побережья, вряд ли останется боеспособной.
Даже если предположить, что царь Клеомен лично был за оказание помощи ионийским грекам144, он не мог быть уверен в том, что члены Пелопоннесского союза Коринф и Эгина, обладающие флотом, последуют примеру Спарты. Флоты этих государств (хотя они и считались значительными в Греции) никак не могли равняться с финикийским флотом, который специально предназначался Великим царем для охраны малоазийского побережья. Момент для вмешательства в восточные дела был неудачен еще и потому, что именно тогда Спарта стояла на пороге военного конфликта со своим старым наследственным врагом Аргосом. Для войны же на два фронта Спарта не имела необходимых материальных и людских ресурсов.
Спарту уже в древности не раз обвиняли в отсутствии патриотизма и предательстве дела восточных эллинов. Однако Геродот, прекрасно знавший все перипетии Ионийского восстания, полностью оправдывает поведение Спарты. При этом позицию же Афин он, наоборот, считает весьма неразумной и недальновидной, ибо их двадцать кораблей, посланных в Малую Азию, не могли принести реальной пользы, но зато в дальнейшем послужили прекрасным поводом для нападения персов на материковую Грецию. По данному поводу Геродот заявляет: "А эти корабли стали началом всех бед для эллинов и варваров" (V, 97).
Персидская держава после подавления Ионийского восстания уже была готова начать экспансию на Запад. Генеральная репетиция в Ионии показала, что партикуляризм отдельных полисов -
- 192 -
чрезвычайно удобная среда для завоевания всей Греции. Дальнейшие события не раз подтверждали верность этого положения. И если бы не Афины, которые сумели объединить Грецию в единый военный лагерь, будущая судьба греческого мира могла бы быть иной. Выдающаяся роль Афин в деле спасения Эллады ни в античной, ни в современной историографии не вызывает сомнений.
Не таков взгляд на участие Спарты в войне с персами. Эта первенствующая в военном отношении держава далеко не сразу включилась в общеэллинское дело. Только когда ее государственные мужи поняли, что война одинаково грозит эллинам по обе стороны Истма, спартанцы приняли решение принять активное участие в военной кампании. До 477 г. верховное командование объединенной армией принадлежало Спарте. Но по целому ряду причин, главным образом благодаря активной позиции Афин, верховенство Спарты в войне к 477 г. стало уже анахронизмом. Эта метаморфоза во многом объясняется как негибкой политикой спартанских властей, так и грубыми просчетами спартанских командующих. Как известно, после взятия Византия союзники отказались подчиняться спартанскому руководству и предложили начальство в морской войне афинянам.
Спарта приняла данное решение союзников без всяких возражений145. Такая странная уступчивость Спарты не может не вызывать удивления. Ведь в это время она еще оставалась, по мнению не только греков, но и персов, самым сильным в военном отношении государством. Недаром в битве при Платеях Мардоний поставил против спартанцев самую сильную часть своего многонационального войска - персов (Her. IX, 31). Таким образом, не военная слабость была причиной столь удивительной уступчивости Спарты в вопросе военной гегемонии. Фукидид так объясняет этот акт миролюбия: спартанские власти боялись, что "посланные за рубеж полководцы могут быть подкуплены (как это они уже испытали на примере Павсания)" (I, 96, 7). Ту же причину отказа Спарты от гегемонии приводит и Плутарх (Arist. 23).
- 193 -
Какова же роль в этом деле спартанского наварха Павсания? Ведь именно его поведение послужило формальным предлогом для замены спартанских адмиралов афинскими. Незаменимым источником в данном вопросе является Фукидид (I, 128-134)146. Очевидно, в распоряжении Фукидида имелись бумаги из архива Павсания. Во всяком случае, он цитирует два письма из переписки Павсания с Ксерксом. Г. Шефер усматривает стилистическое сходство писем с текстами спартано-персидских договоров 413-411 гг., приводимых Фукидидом (VIII, 18; 37; 58)147. Комментатор Фукидида А. Гомм, отказываясь судить о том, как сохранились эти письма, считает их подлинными, основываясь на некоторых текстуальных совпадениях писем с сохранившимися надписями148. М. А. Дандамаев, оценивая, в частности, письмо Ксеркса к Павсанию (Thuc. I, 129, 3), отмечает, что по стилю оно напоминает ахеменидские надписи и, бесспорно, является подлинным. Он полагает, что Фукидид имел копию с греческого перевода персидского оригинала149.
Эта переписка между спартанским навархом и персидским царем - весьма знаменательное явление. Судьба Греко-персидских войн к 479-478 гг. была решена, и Персия, проиграв их в военном отношении, по-видимому, решила исправить дело путем дипломатических интриг. Уже первые контакты с греками показали персам, что греческие государственные деятели, как правило, не могут устоять перед взятками. Именно поэтому Ксеркс после серии военных неудач решил обратиться к подкупу. Случай скоро представился. Павсаний, опекун малолетнего царя Плистарха, а тогда главнокомандующий объединенным греческим флотом в Геллеспонте, сам шел на сближение с Персией150. Он, пользуясь
- 194 -
своим положением, сумел оказать ряд важных услуг персидскому царю и благодаря этому наладить личные контакты с Ксерксом. Так, он тайно вернул царю нескольких его родственников, которые попали в плен после взятия греками Византия. Данная акция была его личной инициативой, осуществленной втайне от прочих греков (Thuc. I, 128, 5-6).
Вопрос заключается в том, действовал ли Павсаний полностью на свой страх и риск или за ним стояли какие-то заинтересованные круги в самой Спарте, желающие заключения союза с Персией в качестве противовеса все возрастающей мощи Афин. Детальный рассказ Фукидида об аресте Павсания наводит на мысль, что, по крайней мере, часть эфоров сочувствовала регенту (I, 128-134, особенно 134, 1). Так что имеет под собой некоторое основание взгляд Ф. Г. Мищенко, что "дружественные отношения его с персидским царем не только не осуждались, но до известного предела даже поощрялись сильной политической партией в Лакедемоне"151. Во всяком случае, только при наличии сторонников в Спарте Павсаний мог безнаказанно в течение долгого времени проводить более чем странную для спартанского царя политику. Общая вражда к Афинам часто будет соединять Спарту с Персией и впоследствии.
Конечно, вряд ли стоит полностью согласиться с мнением Геродота, который даже употребляет в отношении Павсания термин tuvranno" (V, 32), и Фукидида, что Павсаний стремился "к владычеству над всей Элладой" (I, 128, 3; см. также: Dem. LIX, 97-98). Его амбиции, возможно, так далеко не простирались. Но Фукидид верно передает то общее впечатление, которое сложилось в обществе о неприемлемом для грека поведении спартанского лидера. Не могла не возмущать, например, вызывающая надпись, которую после битвы при Платеях Павсаний приказал начертать на треножнике, посвященном в Дельфы (Thuc. I, 132, 2). В ней он объявлял лично себя победителем при Платеях. Спартанские власти замяли скандал, приказав выскоблить с треножника имя Павсания и "взамен вырезать имена всех городов", участвовавших в битве. В высокомерии и спеси обвиняли Павсания также и за посвятительную надпись, которую он поместил на медном кратере, поставленном на морском побережье вблизи Византия. В эпиграмме, цитируемой Афинеем, Павсаний называет себя
- 195 -
"начальником (архонтом) обширной Эллады" (XII, 536 a; cp.: Her. IV, 81). Разумеется, подобные факты и легли в основу представления (впрочем, вполне справедливого) о Павсании как о непомерном честолюбце.
Но если у Павсания и были далеко идущие планы относительно всей Греции, первые шаги по их осуществлению он должен был сделать дома. Для начала ему следовало добиться первенствующего положения в самой Спарте, став там царем152. В глазах людей, получивших спартанское воспитание и проникнутых духом корпоративной исключительности, карьерный успех в Спарте имел абсолютную ценность. Только царская власть могла дать Павсанию возможность действовать более или менее самостоятельно, оставаясь при этом в рамках конституции. Его принадлежность к дому Агиадов, с одной стороны, и имевшиеся в его распоряжении большие денежные средства - с другой, были надежными основаниями для инициирования изменений в законе о престолонаследии, тем более что перед Павсанием стояла задача более простая, чем это будет в случае с Лисандром. Ведь он, в отличие от последнего, уже принадлежал к царскому дому.
Павсаний свои широкомасштабные планы по частичному изменению конституционных основ государства во многом связывал с установлением долговременных связей Спарты с Персией. Причем себя он мыслил в этой конструкции главным менеджером, через которого потекут деньги из Персии в Спарту (в конце Пелопоннесской войны именно по такому сценарию будет действовать Лисандр). Источники дают нам представление и о механике дела. С помощью женитьбы Павсаний хотел сблизиться с персидской элитой и получить щедрое приданое, необходимое ему для осуществления своих планов. Для этого он, по одной версии, пытался жениться на дочери персидского царя (Thuc. I, 128, 6), по другой - на дочери Мегабата, сатрапа Фригии, причем, по словам Геродота, с последней он даже успел обручиться (V, 32).
- 196 -
Первая версия кажется нам заведомо фантастичной. Ведь, согласно персидским обычаям, дочь царя могла выйти замуж только за персидского аристократа153. Однако в дипломатической переписке обсуждение подобного гипотетического брака могло быть обычной для Востока формулой вежливости с обязательным для этого жанра элементом преувеличения. Примером подобного восточного гротеска способны служить слова Кира Младшего, обращенные к спартанскому наварху Лисандру. Во время переговоров в Сардах (407 г.) Кир заявил, что готов отдать Лисандру не только привезенные от отца 500 талантов, но и все свои личные средства, включая драгоценный трон, на котором он в тот момент сидел (Xen. Hell. I, 5, 3-4).
Что касается второй версии об обручении Павсания с дочерью сатрапа Мегабата, то ничего невероятного здесь нет. Брачные союзы между представителями персидской и греческой элит иногда заключались. Так, Фемистокл получил в дар от Ксеркса не только три города, но и жену, происходящую из знатного персидского рода (Diod. XI, 57,6; ср.: Her. VIII, 136). Эта практика будет продолжена и в период эллинизма.
Однако брачным планам Павсания не суждено было осуществиться. Мегабат по какой-то причине был отрешен от должности и вместо него был прислан перс Артабаз с поручением оказывать всяческое содействие Павсанию и пересылать его письма царю (Thuc. I, 129). Но эти уже налаженные контакты с персидским царем вскоре были прерваны. Павсаний по требованию союзников был смещен с должности наварха и вызван в Спарту для объяснений. Павсания обвиняли в том, что он окружил себя двором наподобие восточного монарха и пышной свитой, набранной из варваров. Не нравилось его греческому окружению и то, что он затруднил доступ к своей особе (Thuc. I, 130; Diod. XI, 46, 2-3)154.
- 197 -
В начале 477 г. уже как частное лицо Павсаний обосновался в Колонах (в Троаде)155. Выбор Колон в качестве возможного убежища, очевидно, был не случаен. Данный город располагался недалеко от Даскилия, резиденции сатрапа Артабаза. Как это было в обычае у персов, Колоны, скорее всего, были подарком Павсанию от царя. Как известно, целый ряд крупных политических деятелей Греции, оказавшись в изгнании, стали правителями приморских греческих городов156. Это, по-видимому, была принципиальная линия персидской политики - в многонациональной стране ставить наместниками отдельных областей и городов местных национальных лидеров. В случае с греческими городами ими часто становились известные политики-эмигранты из материковой Греции. Думается, если бы Павсаний не вернулся в Спарту, он разделил бы участь прочих знатных греческих изгнанников и закончил бы жизнь вассалом персидского царя.
Здесь, в Колонах, Павсаний продолжил свою интригу с Артабазом (Thuc. I, 131, 1). Как долго эти сношения продолжались, неизвестно, но, скорее всего, несколько месяцев157. Наконец разразился скандал и эфоры были вынуждены во второй раз отозвать Павсания в Спарту. Павсаний подчинился. Он не боялся ответственности за свои действия в Азии, рассчитывая на поддержку друзей и единомышленников в самой Спарте. Фукидид утверждает,
- 198 -
что Павсаний собирался "уладить дело подкупом" (I, 131, 2)158. На этом, очевидно, и зиждилась его уверенность в своей безнаказанности. Возможно, ему и на сей раз удалось бы выйти сухим из воды, но он погубил себя связью с илотами, которым, как рассказывает Фукидид, "обещал свободу и права гражданства" (I, 132). Это было самое тяжкое преступление против спартанской конституции, и Павсанию оно стоило жизни159.
Павсаний, этот предтеча Лисандра, первым из греков сделал ставку на союз с Персией, поискам которого он посвятил последние годы своей жизни. Интересы его собственной карьеры, интересы той "партии", которая стояла за ним, были непосредственно связаны с созданием спартано-персидской коалиции. Но время для нее пока не пришло. Спарта времен Павсания еще не находилась у той роковой черты, чтобы оплачивать финансовую помощь Персии фактическим признанием своей полувассальной от нее зависимости. Но уже в конце V в. спартанские военачальники станут обивать пороги дворцов персидских сатрапов и самого Великого царя, униженно прося денег на содержание армии и флота.
Что касается персидского царя, то для него опыт с Павсанием не прошел даром. С этого времени персидский двор начинает пристально следить за событиями, развертывающимися в Греции, и использовать все возрастающую вражду между Афинами и Спартой для укрепления собственных позиций в Малой Азии. Персидский двор, гостеприимно принимая многочисленных греческих изгнанников, мог получать через них достоверную информацию о политическом состоянии ведущих греческих государств.
К числу самых знатных изгнанников, нашедших себе приют в Персии, относятся Гиппий (Her. V, 96; Thuc. VI, 59), Демарат (Her. VI, 67, 70) и Фемистокл (Thuc. I, 137-138). К грекам, которые поддерживали тесную связь с Персией, можно отнести также тиранов городов западных сатрапий. Большую группу составляли предводители наемных отрядов и послы от различных греческих городов. Последние иногда на долгие годы задерживались в Персии. Многочисленной была и греческая диаспора при дворе
- 199 -
Великого царя и его сатрапов: эллины служили в качестве переводчиков, врачей, строителей, архитекторов, прорицателей, поваров и т. д. Греки были уже в свите первых персидских царей, Кира Старшего и Дария I (Her. I, 153; III, 38; 129-138). Поездки на Восток воспринимались эллинами как способ поправить свое материальное положение. Так, комедиограф Платон в комедии "Послы" предлагал своим согражданам вместо того, чтобы каждый год выбирать девять архонтов, посылать в Сузы в качестве послов девять беднейших афинян для того, чтобы они вернулись оттуда богатыми господами160. Таким образом, уже в V в. греки, скорее всего, имели больше сведений об Ахеменидской империи, чем о соседнем Крите161.
После 459 г. основным направлением политики персов в Греции становится поддержка ими любых партий и движений антиафинского толка (Thuc. I, 115). Подобные настроения в Персии во многом были спровоцированы афинской стороной. В 459 г. афиняне вмешались во внутренние дела Персии, послав на помощь восставшему Египту флот из 200 кораблей (об этих событиях см.: Her. III, 12; 15; VII, 7; Thuc. I, 104; 109-110; Diod. XI, 71; 74-75; 77; XII, 3). Оказавшись в весьма затруднительном положении, Артаксеркс попытался использовать антагонизм Афин и Спарты с тем, чтобы побудить последнюю открыть "второй фронт". По рассказу Фукидида (I, 109-110), в 458 г. царь послал в Спарту посольство во главе с Мегабазом, имея целью склонить спартанцев к вторжению в Аттику. По расчетам персидской стороны, интервенция Спарты в Аттику неминуемо побудила бы Афины отозвать свой флот из Египта. Мегабаз, хотя и широко использовал технику денежных подарков, никаких конкретных результатов, однако, не достиг. По словам Фукидида, "деньги были растрачены напрасно, и Мегабазу с остатком денег пришлось возвратиться в Азию" (I, 109, 3). Диодор дает ту же версию, что и Фукидид, но отрицает факт подкупа (XI, 74, 6).
Очевидно, прав Фукидид, утверждающий, что, по крайней мере, часть персидских денег осела в Спарте, но была потрачена, как мы сейчас сказали бы, не целевым образом. Именно в эти годы Спарта
- 200 -
пребывала в состоянии глубокого внутреннего кризиса. Она в течение десяти лет, начиная с 464 г., не могла справиться с восстанием илотов, которое началось в год великого землетрясения (Thuc. I, 101-103; Diod. XI, 63-64). Таким образом, деньги, полученные от персов (если они хотя бы частично попали в государственную казну, а не в карманы коррумпированных магистратов), были использованы для устранения последствий природных и социальных катаклизмов.
449 г. считается годом окончания Греко-персидских войн. Афинское командование после победы у Саламина отозвало флот с Кипра и начало с персидским царем переговоры, в результате которых был заключен Каллиев мир (Diod. XII, 4, 4-6; Plut. Cim. 13)162. По-видимому, обе стороны воспринимали этот мир как вынужденный компромисс. Афиняне освободили от персов Эгейское море, но греческие города Малой Азии в целом остались под властью Персии. Косвенным подтверждением тому, что и после 449 г. Малая Азия вместе с греческими городами формально оставалась законной территорий Персидской империи, является одно замечание Геродота (VI, 42), согласно которому подати, установленные еще Артаферном в 492 г. для городов Малой Азии, неизменно выплачивались Персии "вплоть до сего дня" (т. е. до 20-х гг. V в.). Во всяком случае, в Афинах данный договор считался позорным, а его автора Каллия обвинили во взяточничестве и привлекли к суду (Dem. XIX, 273).
Чем же были недовольны афиняне? Очевидно, тем, что им официально пришлось признать всю Малую Азию, включая греческие города, наследственным владением персидской царской династии. Правда, судя по некоторым деталям, царь Персии de facto уступил им право сбора фороса с части городов своих западных сатрапий. По крайней мере, так можно понять одну любопытную
- 201 -
реплику у Исократа, где он говорит о том, что афиняне устанавливали некоторые из налогов для городов, которые, судя по всему, формально относились к владениям персидского царя (Paneg. 120). Это замечание в какой-то степени может объяснить реальную расстановку сил в Малой Азии после заключения Каллиева мира. Царю пришлось скрепя сердце даровать афинянам то, что они уже отобрали у него силой. Правда, судя по одному замечанию Фукидида (VIII, 5, 5), формально царь никогда не отказывался от своих владений в Малой Азии, и малоазийские греческие города, несомненно, продолжали присутствовать в персидском налоговом реестре и после установления там афинского господства163. Компромисс здесь заключался, по-видимому, в следующем: часть приморских греческих городов, попавших в сферу афинского влияния, продолжали и после Каллиева мира платить форос Афинам, а города со смешанным населением - Диодор их называет "двуязычными" (XI, 60), - безусловно, возвращались царю. Для персидской стороны подобная практика делегирования налогов была в порядке вещей. Так, например, спартанскому наварху Лисандру Кир Младший в конце Пелопоннесской войны предоставил право взимать форос с городов западных сатрапий (Xen. Hell. II, 1, 14; Diod. XIII, 104, 4).
В своей оценке Каллиева мира мы согласны с С. Я. Лурье, по словам которого, "персы в 449 г. переуступили афинянам право взимать с городов Малой Азии царский форос приблизительно в тех же размерах, в каких он уплачивался царю, и право непосредственно управлять этими городами под верховной властью царя"164. Во всяком случае, после 449 г. враждебные действия между Грецией и Персией прекратились. Начался период (с 449 по 412 г.), который по аналогии с современностью некоторые западные историки называют периодом "холодной войны" между Афинами и Персией165.
Афины за сравнительно короткий срок несколько раз увеличивали форос, собираемый с союзников, и, возможно, какие-то из малоазийских общин справедливо считали, что в составе Персидской
- 202 -
монархии им жилось намного лучше166. Как полагает Г. Гранди, будь у них право свободного выбора, многие греческие города предпочли бы господство Персии господству Афин167. Такие антиафинские настроения всячески культивировались самими персами. Правители малоазийских сатрапий, очевидно, не жалели денег для поддержки проперсидских партий внутри греческих городов, а иногда даже прибегали к посылке прямой вооруженной помощи своим сторонникам. Так, в 430 г. сатрап Сард Писсуфн направил своего офицера в Колофон с тем, чтобы тот помог изгнать из города сторонников Афин (Thuc. III, 34).
Десятью годами раньше, в 440 г., Писсуфн открыто поддержал восставший Самос168. Он направил на остров 700 своих наемников, и с их помощью самосским олигархам удалось устроить государственный переворот и подавить выступления проафинских элементов. Афинский гарнизон, находящийся на острове, был взят в плен и передан в руки Писсуфна (Thuc. I, 115; Diod. XII, 27, 3).
Подобные действия Писсуфна были, конечно, нарушением Каллиева мира и при известной поддержке персидского царя могли привести к открытому вооруженному конфликту между Персией и Афинами. Думается, что само восстание на Самосе было бы невозможно, если бы не уверенность восставших в безусловной поддержке Персии. Самосский флот, состоящий из 55 триер, был слишком слаб, чтобы в одиночку сражаться с флотом Афинского союза. Судя же по количеству кораблей (160!), которые афиняне
- 203 -
направили в самосские воды, они были очень встревожены не столько восстанием на Самосе, сколько возможностью последующего общего восстания союзников вкупе с персидской угрозой. Писсуфн имел огромную власть. Действия его как племянника Великого царя и сатрапа Сард могли быть прологом к новой войне с Персией. Это понимали и в Афинах, и в Сузах. Но Артаксеркс в тот момент не решился пойти на открытый военный конфликт с Афинами: ведь Афинская империя была на своем подъеме, а ее флот ничуть не уступал флоту персидского царя. Отсюда вполне объяснимые колебания и нерешительность персидской стороны. Царь Персии, несмотря на просьбы Писсуфна, так и не дал ему финикийский флот, за которым уже было отправлено пять самосских кораблей (Thuc. I, 116). Восставшие самосцы, оставшись один на один с афинянами, потерпели поражение. В результате на Самосе была восстановлена демократия, и впредь самосские демократы всегда оставались самыми верными союзниками Афин. Зачинщики восстания, олигархи, были изгнаны и поселились на противоположном берегу в Анеях (Thuc. IV, 75, 1). Данный город, скорее всего, контролировали персы.
В 431 г. Спарта объявила Афинам войну. Она продолжалась без малого 30 лет и вошла в историю под названием Пелопоннесской. Афины и Спарта, главы двух враждующих коалиций, с первого дня войны начали активную агитацию за вступление в свои союзы всех нейтральных государств. Естественно, рассматривался вопрос и о возможности союза с Персией. Фукидид среди прочих приготовлений к войне упоминает и о том, что оба лагеря собирались отправить посольства к персидскому царю (II, 7, 1). Действительно, уже в следующем 430 г. мы узнаем о посольстве Спарты в Персию (Thuc. II, 67). Что касается афинского посольства, то оно, по всей вероятности, имело место не ранее 425/424 г. (Thuc. IV, 50). Правда, в "Ахарнянах" Аристофана, поставленных годом раньше, упоминается какое-то посольство к царю Персии (61-125)169, но свидетельство комедиографа в данном случае не слишком надежный источник, хотя, с другой стороны, выведение на сцену персидских послов вряд ли является простой случайностью.
- 204 -
По-видимому, вопрос о союзе с Персией всерьез обсуждался на афинской агоре и почитался за злободневный170.
Для Спарты, чье финансовое положение всегда оставляло желать лучшего, альянс с Персией был жизненно необходим. Ведение войны требовало огромных денежных средств. Первоначально Спарта большие надежды возлагала на казну Олимпии и Дельф (Thuc. I, 121; 123). Но финансовой поддержки от жрецов добиться было гораздо сложнее, чем моральной. Что касается союзников в Балканской Греции, то они даже при всем желании не могли полностью взять на себя все финансовые расходы. У греков же Запада в это время были свои проблемы. Оказавшись в таком положении, Спарта была вынуждена буквально в первые дни войны обратиться к персам за финансовой поддержкой.
Первое известное нам спартанское посольство к персидскому царю было послано в 430 г. Фукидид подробно рассказывает и о составе посольства, и о его дальнейшей судьбе (II, 67). Кроме официальных членов посольство сопровождал "частным образом некий Поллис из Аргоса" (II, 67, 1). Наличие в посольстве аргосца даже в качестве частного лица давало возможность надеяться на хороший прием в Персии. У Аргоса была старая дружба с Персией. По преданию, персидский царский дом происходил из Аргоса (Her. VII, 150).
Миссия спартанских послов была очень трудной: ведь Афины и их союзники контролировали все пути, ведущие к персидской территории. Послы надеялись на протекцию сатрапа Фарнака, который обещал сопровождать их к царю. Однако перебраться на ту сторону Геллеспонта им не удалось. Они были схвачены союзником Афин фракийским царем Ситалком и переданы в руки афинян. Так неудачно закончилось первое посольство Спарты к Великому царю.
- 205 -
Между 430 и 425 гг., по-видимому, имело место несколько посольств, но никаких конкретных сведений о них не сохранилось, кроме единственного упоминания у Фукидида (IV, 50, 2). Вряд ли эти посольства достигли каких-либо конкретных результатов. Война только что началась, и престарелый царь Артаксеркс I предпочитал пока наблюдать за тем, как будут разворачиваться события. Спартанское правительство, в свою очередь, испытывало большие колебания по поводу союза с Персией: отсюда недостаток ясности и расплывчатость формулировок в предложениях спартанцев, в чем их неоднократно упрекала персидская сторона. Спартанцы не хотели открыто обсуждать судьбу малоазийских греков, по крайней мере, не раньше, чем они будут уверены в получении существенной помощи от персов. А для персидского царя эти переговоры и вовсе не имели цены без официального признания Спартой его прав на всю Малую Азию. Таким образом, в первые годы Пелопоннесской войны будущие союзники только присматривались друг к другу. Судя по всему, никаких конкретных переговоров не велось, скорее шел процесс постепенного сближения интересов обеих сторон.
В 425/4 г. Артаксеркс решил, что настал удобный момент начать серьезные переговоры со Спартой. В самой Персии только что был подавлен очередной дворцовый переворот. В Малой Азии удалось достичь определенных успехов, а именно захватить Колофон, Кавн и некоторые другие греческие города. Спартанцев же, наоборот, постигла большая неудача в Пилосе и Сфактерии, и они уже были готовы заключить мир с Афинами. Но Персию мир в Греции не устраивал. Она неизбежно потеряла бы те преимущества, которых только что добилась в Малой Азии. В такой ситуации персидский двор был склонен положительно решить вопрос о субсидиях Спарте. Для ведения переговоров в начале зимы 425/424 г. в Спарту был послан Артаферн, знатный перс из царского рода. В его обязанности входило доставить письмо от Артаксеркса и договориться о посылке спартанского посольства в Персию. Однако Артаферну так и не удалось достичь Пелопоннеса. У реки Стримон его перехватила афинская эскадра и доставила в Афины (Thuc. IV, 50). По словам Фукидида, "Артаферна перевезли в Афины, где его послания перевели с ассирийского письма и прочитали. Помимо прочего, содержание их в основном сводилось к следующему: царь не понимает, чего хотят лакедемоняне, так как все их послы, приезжавшие к нему, говорили разное; и вот, если они желают ясно объясниться, то должны с этим персом отправить к нему послов" (IV, 50, 2).
- 206 -
Судя по тексту письма, спартанцы не раз уже вступали в переговоры и с западными сатрапами, и с самим царем. Цель подобных переговоров понятна: за счет Персии решить трудно решаемые для Спарты финансовые проблемы. Но спартанцы, чьим главным пропагандистским лозунгом в этой войне было освобождение греков от афинской тирании, не были еще готовы подписать с Персией официальный договор о разделе сфер влияния. Персидскую сторону уже не устраивал двусмысленный Каллиев мир. Царь готов был финансировать спартанцев, но за это, конечно, требовал от них полного отказа от каких-либо притязаний на малоазийскую территорию. Колебания спартанских властей и их нежелание "ясно объясниться" вполне понятны: в глазах всех греков подобный договор был глубоко аморален. Тем не менее, если бы не смерть Артаксеркса в 424 г. (Diod., XII, 64, 1), союз со Спартой был бы заключен уже тогда. Однако сложная внутриполитическая обстановка заставила Персию на несколько лет дистанцироваться от греческих дел. В Сузах сразу после смерти Артаксеркса началась борьба за власть между несколькими претендентами на трон Ахеменидов (Ctes. Pers. 44-48; Diod. XII, 71, 1). Вступление Дария II на престол в начале 423 г. было ознаменовано восстаниями в нескольких сатрапиях. Их подавление стало основной задачей персидского царя на ближайшие годы. В такой ситуации Дарий II был очень заинтересован в сохранении мира в Малой Азии и, по-видимому, в 423 г. во время переговоров с афинянами согласился возобновить Каллиев мир (ср.: Andoc. III, 29)171.
- 207 -
После его возобновления и до 414 г. в отношениях Афин и Персии наступила некоторая стабильность. Обе стороны всячески избегали конфликтных ситуаций и строго соблюдали условия мирного договора. Дарию II приходилось все еще бороться с мятежами в собственной империи, Афины же бросили все силы на подготовку экспедиции на Запад. Но в 414 г. афиняне сами нарушили этот хрупкий баланс. Как видно, имперская мечта о расширении своих владений постоянно провоцировала Афины на авантюры, подобные сицилийской экспедиции или помощи восставшему против царя сатрапу Писсуфну. Неуклюжее вмешательство Афин в персидские дела окончательно спровоцировало их разрыв с Персией.
В 414 г. сатрап Сард Писсуфн, исполняющий эту должность уже более 25 лет, поднял антиправительственный мятеж. Ситуация была настолько серьезной, что против Писсуфна царь послал трех известных персидских военачальников, среди них и Тиссаферна, сына знатного перса Гидарна. Мятежный сатрап, в свою очередь, воспользовавшись посредничеством карийского династа Аморга, своего внебрачного сына, обратился за помощью в Афины, и афиняне с присущим им авантюризмом опять вмешались во внутренние дела Персидской империи. Весной 414 г. они послали к Писсуфну наемное войско во главе с Ликоном и тем самым вступили в открытый конфликт с Дарием II (Thuc. VIII, 5, 5; Andoc. III, 29; Ctes. Pers. 52). Это был в высшей степени легкомысленный и опасный шаг, ибо афиняне, во-первых, оказавшись на стороне проигравших, ничего не получили от своего предприятия, во-вторых, окончательно испортили отношения с Дарием. Неприятным для репутации афинян оказалось и поведение их командующего Ликона, передавшего Писсуфна в руки военачальников царя Персии. По словам Ктесия, "за свое предательство он получил от царя города и земли" (Pers. 52).
Данная история положила конец сомнениям Дария. Он не мог простить афинянам вмешательства во внутренние дела его империи и твердо выбрал курс на союз со Спартой. В 413 г. после возобновления военных действий в Греции персидский царь начал переговоры со Спартой о заключении союза против Афин.
Подводя итоги сказанному, хочется отметить следующие, на наш взгляд, важные моменты.
Многолетние отношения с Персией являются показателем того, что Спарта, однажды пробужденная к внешнеполитической активности, результатом которой стало создание ею Пелопоннесской лиги, не ограничилась рамками одного Пелопоннеса. Уже в середине VI в.
- 208 -
Спарта заключает союз с Лидией, пытается вести какую-то свою игру с Персией, осуществляет военную экспедицию против тирана Поликрата. В определенной мере к внешнеполитической активности Спарту подталкивал Коринф, самый авторитетный член Пелопоннесского союза. Например, бесспорна ключевая роль Коринфа в организации экспедиции на Самос против Поликрата. Но кроме внешних обстоятельств, к разряду которых можно отнести давление на Спарту ее влиятельных союзников, были и внутренние факторы, разрушающие изнутри привычный изоляционизм Спарты. Главный такой фактор - это деятельность сильных политических лидеров в самой Спарте. Они увязывали свой карьерный успех с обращением Спарты к активной внешней политике. Так, для Павсания союз с Персией был обязательным условием для реализации его личных амбиций как у себя дома, так и в масштабах всей Греции. Объективно же заключение подобного союза вело к нарушению баланса биполярного существования греческого мира в пользу Спарты. Желание подтолкнуть Спарту в сторону Персии разделяла с Павсанием и часть спартанской молодежи (Diod. XI, 50 - oiJ newvteroi). Уже в 70-60 гг. V в. спартанские граждане, особенно воевавшие за границей вместе с Павсанием, были охвачены страстью к личному обогащению. Во многом именно страхом спартанских властей перед разлагающим влиянием Востока объясняется свертывание всех внешнеполитических инициатив Павсания. Спарта пойдет на союз с Персией только в 413 г. Данный союз для Спартанского государства окажется бомбой замедленного действия. Он запустит механизм, который за два десятилетия изменит облик ликурговой Спарты. Лисандр осуществит то, что не удалось Павсанию. С помощью Персии он сделает ее самым богатым государством Греции, но это будет уже другая Спарта.
. По мнению И. А. Шишовой, "запрещение убивать пенестов могло обратить на себя внимание потому, что именно этим пенесты более всего отличались от илотов"76.