[Redkout]

ГЛАВА IХ
Литература и искусство. Продолжение

Spoiler (expand)

Между афинскими скульпторами Кефисодот является первым крупным представителем нового направления. О характере его творчества может дать нам представление т.н. Левкофея в Мюнхене, копия его статуи богини мира с младенцем Плутосом, воздвигнутой в Афинах в 374 г. по случаю заключения мира. Его сыном или братом был великий Пракситель, рядом с Фидием, Поликлетом и Лисиппом самый знаменитый из греческих ваятелей (около 350 г.). Из многочисленных произведений, созданных им, преимущественно из мрамора, одно дошло до нас в подлиннике, именно та статуя Гермеса из Гереона в Олимпии, нахождение которой уже одно вознаградило бы за труды и издержки по раскопке святилища на Алфее. Мы удивляемся совершенству мраморной техники, какого не достигал ни один из известных нам ваятелей древности или позднейшего времени, нас неодолимо влечет к себе мечтательный взор, который вперил в пространство молодой бог, машинально играя с сидящим у него на руке младенцем Дионисом. Между тем эта группа вовсе не принадлежит к числу лучших произведений Праксителя. Поэтому мы можем понять восторг, который возбуждала его Афродита Книдская, можем понять — почему любители отовсюду стекались в Феспии только для того, чтобы взглянуть на праксителева Эроса, которого подруга ваятеля, гетера Фрина, поставила там, в своем родном городе, в храме бога любви.
Кроме упомянутых, Афины произвели в этот период еще немало замечательных ваятелей, как, например, Тимофея, изготовившего рельефы для храма Асклепия в Эпидав-ре, Бриаксиса и Леохареса. Все трое работали вместе со Скопасом в галикарнасском Мавсолейоне; изображения войны
- 270 -

амазонок, украшавшие этот памятник, и теперь составляют одну из главных драгоценностей Британского музея, дают нам представление об их художественных приемах. Кроме того, до нас дошла копия одного из знаменитых произведений Леохареса — группа, изображающая похищение Гани-меда, которая теперь находится в Ватиканском музее. В Афинах работали и иностранные художники, как Эвфранор, который славился столько же в качестве живописца, как в качестве скульптора, и, по преданию, достиг большого совершенства особенно в изображении героев.
Наряду с этими знаменитыми художниками в Афинах подвизалось большое количество менее выдающихся скульпторов, имена которых большею частью забыты и из которых многие были, вероятно, простыми каменотесами; но им мы обязаны почти всем, что дошло до нас из оригинальных произведений греческой скульптуры этого времени. Их работы часто были, разумеется, весьма посредственными художественными произведениями, как раз по карману состоятельным частным людям, которые давали заказы таким мастерам. Но отблеск несравненной прелести и красоты, которыми дышали создания великих художников, озаряет и эти скромные произведения и сообщает им то обаяние, которого лишены претенциозные произведения позднейших эпох. Многие из этих памятников возвышаются даже до степени истинно художественных созданий. До нас дошли преимущественно рельефы, служившие для украшения гробниц; мертвый изображен обыкновенно в кругу своей семьи или занятый исполнением какой-нибудь повседневной работы; если он пал на войне, то его изображали также вооруженным или в схватке с врагом. Все дороги, ведшие от ворот Афин, были на далеком протяжении окаймлены такими памятниками, и ни один человек, посетивший Афины, не забудет той несравненной улицы гробниц перед Дипилоном, где памятники до сих пор или теперь снова стоят на своих старых местах.
Однако средоточием плодотворного развития пластики суждено было стать Пелопоннесу; творцом нового направления является Лисипп из Сикиона. По профессии простой
- 271 -

ремесленник, он стал художником благодаря силе собственного таланта. Разумеется, он находился под влиянием господствовавшей в его отечестве арголидской школы; он сам любил называть своим учителем поликлетова Копьеносца. Но благодаря непосредственному изучению природы и стремлению к реалистической правде он вскоре далеко опередил своего учителя. Он изобрел новую систему пропорций: он делал голову меньше и туловище стройнее, чем до тех пор было принято; он говорил, что его предшественники изображали людей такими, каковы они есть в действительности, он же — какими они кажутся зрителю. Сюда присоединялась необыкновенно тщательная отделка деталей, особенно более свободное изображение волос. Благодаря этому фигуры Лисиппа приобретали такую легкость и изящество, каких до сих пор еще не достигало греческое искусство. Статуя молодого атлета, счищающего с себя пыль палестры, т.н. Апоксименос в Ватиканском музее, мраморная копия бронзового оригинала Лисиппа, лучше всего другого знакомит нас с характером его творчества; трудно представить себе большую противоположность, чем та, которая существует между этим произведением и дюжим Копьеносцем По-ликлета.
Начав свою деятельность литейным мастером, Лисипп всю жизнь работал почти исключительно в бронзе. Его плодовитость изумительна: из его мастерской вышло, по преданию, 1500 статуй, в том числе колоссальная, в 40 локтей вышиною, статуя Зевса, поставленная в Таренте. Женских фигур он не создал почти ни одной, зато особенно охотно изображал Геракла; идеальный образ этого героя, сделавшийся типическим для позднейшего искусства, был создан Лисиппом. Его реалистическое направление должно было привести его к портретному ваянию, и в этой области он достиг, может быть, наибольшего совершенства и во всяком случае далеко превзошел всех своих предшественников и современников. Так, Александр позволял изображать себя только Лисиппу, и последний создал целый ряд статуй великого царя, всех возрастов, от ребенка до владыки мира. Лисиппу же было поручено и изготовление памятника, который
- 272 -

Александр воздвиг в Дионе лосле победы при Гранике; он изображает тех 25 всадников македонской лейб-гвардии, которые пали в этой битве, и представляет собою самую большую композицию Лисиппа и вместе с тем, вероятно, первую скульптурную группу исторического содержания. И в этой области Лисипп наметил путь для искусства позднейшего времени.
Но еще несравненно большие успехи, чем пластика, сделала в это же время живопись. И это искусство, благодаря великим художникам эпохи Пелопоннесской войны, владело теперь, если еще и не вполне совершенной, то все же очень замечательной техникой, и гораздо более, чем скульптура, было в состоянии дать то, чего прежде всего требовала эта эпоха, — естественность и тонкость психологической характеристики. Особенное внимание обращали теперь на колорит. Была создана или по крайней мере разработана особенная техника, энкавстика, состоявшая в том, что восковые краски растоплялись и смешивались раскаленной металлической палочкой: благодаря этому краска получала такой блеск, какого невозможно было достигнуть другим способом, так как древность не знала масляных красок. Но живопись восковыми красками была очень кропотливой работой, отнимавшей много времени, и потому этим способом можно было писать только небольшие картины. Да и вообще фресковая живопись теперь все более вытеснялась живописью на досках, допускавшею более тщательную отделку деталей. Такие картины часто употреблялись как жертвенные дары, и таким образом при многих знаменитых храмах начали возникать картинные галереи. Но и богатые частные лица начинают теперь собирать картины, вследствие чего цены поднимаются все выше. Так, Зевксис за свои фрески во дворце Пеллы получил от царя Архелая, по преданию, 400 мин; об Аристиде рассказывают, что он за каждую фигуру на своих дощатых картинах брал по 10 мин, так что одна его картина, изображавшая сражение из цикла греко-персидских войн и содержавшая 100 фигур, обошлась покупателю в тысячу мин, а Апеллес за портрет Александра получил от города Эфеса, по преданию, даже 20 талантов золотом или более
- 273 -

двухсот серебряных талантов. Эти и подобные им показания, несомненно, сильно преувеличены, но все-таки они показывают, как высоко уже в эту эпоху ценились картины лучших художников.
Ряд великих живописцев этого времени открывается Аристидом из Фив (ок. 380—340 гг.). Он был, по преданию, первым живописцем, которому удалось сообщить живое выражение лицам своих фигур. Его называют и в числе основателей энкавстической живописи; правда, его колорит отличается еще некоторой жесткостью. Его сын Никомах также был выдающимся живописцем, хотя его и затмила слава отца. Учеником Аристида называют коринфянина Эвфранора, о котором мы уже говорили как о ваятеле. Местом его деятельности были Афины; здесь, в стоа Зевса Освободителя, он нарисовал знаменитый цикл фресок: собрание двенадцати богов, Тесея между Демократией и Демосом, и конное сражение перед битвою при Мантинее (выше, с. 195), в котором пал сын Ксенофонта Грилл. Его лучшим учеником был афинянин Никий, живший во время Александра; он славился мастерством в изображении световых эффектов и пластической рельефностью своих фигур; наибольшей известностью пользовались его женские фигуры — Ио, Калипсо, Андромеда.
Другим центром греческой живописи в эту эпоху был цветущий промышленный город Сикион. Здесь Эвпомп в начале IV века основал нечто вроде академии живописи, благодаря его ученику Памфилу из Амфиполя (около 360 г.) эта школа приобрела известность во всей Греции. Особенное внимание обращали здесь на правильность рисунка, и с этой целью от учеников требовали математической подготовки; но при этом не оставляли в пренебрежении и колорит — напротив, именно в этой школе была усовершенствована эн-кавстическая техника. Первым выдающимся мастером восковой живописи был ученик Памфила Павсий из Сикиона, славившийся преимущественно своими картинами из детской жизни и изображениями цветов; наибольшей известностью пользовалась его "Веночница", по преданию — портрет его возлюбленной Гликеры. Большие картины на досках
- 274 -

он редко писал, но и здесь достигал блестящих эффектов в области колорита.
Но всех своих современников затмил Апеллес из Колофона, наиболее прославленный живописец всей древности. Первоначальное художественное образование он получил на своей ионийской родине; затем, будучи уже известным художником, он отправился в Сикион, чтобы здесь под руководством Памфила закончить свое образование. Отсюда он был приглашен царем Филиппом в Пеллу. Позднее он пользовался большим благоволением со стороны Александра; когда последний освободил Ионию от персидского владычества, Апеллес вернулся туда и поселился в Эфесе, где и создал свои знаменитейшие произведения. В виртуозности техники он не имел соперников; в красоте композиции некоторые живописцы превосходили его, как он сам охотно признавал, но что возвышало его над всеми художниками, это — несравненная грация, которою дышали все его создания. Его лучшим произведением, вызывавшим безграничное удивление в современниках и потомстве, было изображение выходящей из моря Афродиты, которое он написал для храма Асклепия в Косе, — достойная пара Афродите Книдской Праксителя:
Апеллес видел, как любви богиня
Из недр морских всплыла, еще кругом
Сребристою окутанная пеной,
И в блеске красоты изобразил,
Иль нет, — живую нам ее представил.
Все дивно в ней. Струей морскую влагу
Из тяжких кос богиня выжимает,
И взор ее горит огнем желанья.
И страсть волнует девственную грудь.
Владычица небес и ты, Афина,
Ваш голос слышу: "Мы сдаемся, Зевс".
Впрочем, знатоки ставили еще выше картину, изображавшую Артемиду в кругу ее нимф, где Апеллес, по преданию, превзошел знаменитое изображение Гомера. Но наибольшего совершенства он достиг в портретной живописи;
- 275 -

особенно он много раз изобразил Александра Великого. Ни один из современных ему и из позднейших художников не превзошел его в этой области и даже не сравнился с ним.
Художественная живопись должна была, разумеется, повлиять и на промышленную отрасль этого искусства — живопись на вазах. Сосуды с красными фигурами на черном фоне, которые массами изготовлялись в Афинах и вывозились в V веке, уже не соответствовали вкусу нового времени, и фабрикация их со времени Пелопоннесской войны начала быстро клониться к упадку. Взамен их теперь начинают выделывать т.н. "лекифы", длинные сосуды с тонким горлышком из белой глины, с разноцветными изображениями, — без сравнения, самое красивое, что было создано греками в области живописи на вазах. Эти сосуды обыкновенно клали в гроб мертвым, употреблялись они только в Аттике и соседних странах, как, например, Эвбее и вывозились лишь в малом количестве. Дело в том, что Нижняя Италия, представлявшая до сих пор главный рынок для сбыта аттических ваз, начала теперь освобождаться от этой зависимости. Здесь также обнаруживается стремление к многоцветности; правда, художники удержали черный фон, на котором фигуры выделяются своим бледно-красным цветом глины, но старались усилить эффект изображений посредством прибавления других красок, белой, темно-красной или желтой. Притом, эти сосуды часто были громадных размеров и украшавшие их изображения заключали в себе множество фигур, хотя по изяществу далеко уступали изображениям на аттических вазах. Это производство также служило преимущественно культу мертвых; его сосредоточием был Тарент. Но высшего своего расцвета оно достигло лишь в эпоху после Александра.
Более успешно развивались другие виды художественной промышленности и мелкие отрасли искусства. Гравировка на бронзе достигла большого совершенства; греческие изделия этого рода послужили образцом для этрусских зеркал и латинских бронзовых ящичков, которых так много найдено в могилах Средней Италии. Золотые изделия, сохранившиеся особенно в греческих и скифских могилах юж-
- 276 -

ной России, дают нам понятие о той высокой ступени, какой достигла эта отрасль художественной промышленности в
IV веке. Глиптика этого периода может претендовать на название искусства, хотя мы еще не можем составить себе ясного представления о ходе ее развития; из видных ее представителей назовем Пирготела, единственного художника, которому, по преданию, Александр позволил вырезать свой портрет на геммах. Гораздо больше сведений мы имеем об успехах монетной чеканки, так близко соприкасающейся с искусством резьбы по камню. В этой области первое место занимают Кимон и Эвайнет, работавшие в Сицилии в конце
V и начале IV века. Изготовленные ими штемпеля для сира-кузских декадрахм представляют собою высшие образцы, какие когда-либо были созданы в этой области. В греческой метрополии чеканка не достигла такого совершенства, и уже во второй половине IV столетия во всем греческом мире начинают обнаруживаться в этой отрасли художественной деятельности первые признаки упадка.
Подведем итоги развитию греческого искусства за этот период. Куда бы мы ни взглянули, в художественной деятельности этого времени господствуют стремление к реализму и борьба против всяких уз условности. Эта борьба начинается еще в эпоху Перикла в области трагедии и музыки вообще, в лице Еврипида и великих дифирамбиков; вскоре затем она охватывает все другие отрасли искусства, и повсюду старое уступает место новому. Можно спорить об абсолютной ценности новых идеалов, можно ставить Софокла выше Еврипида, Ласоса и Пиндара выше Фриниса и Тимофея, Полигнота выше Апеллеса, Фидия выше Праксителя; но именно нам, в чей век реализм снова сделался лозунгом искусства, менее всего подобает осуждать это новое направление. Ибо в конце концов и в искусстве — и здесь даже более, чем в других областях, — "человек есть мера всех вещей"; и кто судит беспристрастно, тот не может отрицать, что в общем художественные произведения IV века вполне выдерживают сравнение с памятниками предшествующего периода.
И все-таки искусство уже не являлоhttps://imtw.ru/index.php?showtopic=8612&st=15&#entry652806сь теперь, как еще в
- 277 -

эпоху Перикла, центром всех духовных интересов. Семя, брошенное великими софистами, теперь созрело; все в большем числе лучшие таланты отдавались молодой науке, и на ней главным образом покоится значение IV века для всемирно-исторического развития.

ГЛАВА Х
Расцвет греческой науки

Spoiler (expand)

В эпоху Пелопоннесской войны наука пережила кризис, грозивший гибелью всему, что было достигнуто ранее. Ибо как ни был велик контраст между миросозерцанием Сократа и миросозерцанием великих софистов, — в одном пункте они сходились: в скептицизме относительно возможности истинного познания природы. Вследствие этого греческая философия на время совершенно отвернулась от изучения природы, и на первый план выступила этика. Даже школа Демокрита, величайшего естествоиспытателя древности, не избегла влияния этих идей. И в нее после смерти ее основателя все более стали проникать гносеологические сомнения; Метродор Хиосский, самый знаменитый из учеников Демокрита, вообще отрицал возможность всякого истинного познания и, следовательно, мог признавать атомистическую теорию, которую он, правда, удержал лишь правдоподобной гипотезой. Ученик Метродора, Анаксарх, занимался уже преимущественно исследованиями в области этики; в лице его ученика, Пиррона из Элиды, учение Демокрита слилось со скепсисом.
В сократовской школе этика с самого начала стояла на первом плане. Но основанная на теологии этика, разработку которой начал Сократ и продолжал Платон, не могла удовлетворять тех, для кого научное мышление было потребностью. Ввиду этого некоторые из даровитейших учеников Сократа отказались от доктрины своего учителя и сделали попытку основать автономную этику, к чему уже до них стремились Протагор и Демокрит. Таково учение Аристиппа из Кирены. Так как объективное познание невозможно и истинны одни лишь наши ощущения, то благо, говорил он, может заключаться только в приятных ощущениях, т.е. в наслаждении. Следовательно, наилучшим для нас является то, что доставляет нам наиболее сильное наслаждение; поэтому Аристипп ставит телесное наслаждение выше духовного. Но полное наслаждение невозможно без благоразумия; мы
- 279 -

должны быть всегда готовы в случае надобности отказаться от наслаждения и должны стоять выше наших страстей. "Я владею наслаждением, а не оно владеет мною", — сказал однажды, по преданию, Аристипп. Именно в этом он видит добродетель мудреца; таким образом, Аристипп все-таки пришел к софистико-сократовскому принципу, что добродетель и благоразумие тождественны. Правда, его учение представляет собою, безусловно, индивидуалистическую этику, т.е. точную противоположность социальной этике Демокрита; поэтому Аристипп относится к общественной жизни совершенно безучастно. Так же равнодушен он и к религии, ибо уже Протагор показал, что существование богов не может быть доказано и, следовательно, они для нас не существуют. О распространении своих идей Аристипп мало заботился; поэтому его учение почти не выходило за пределы его родины Кирены, пока спустя немного поколений оно слилось с эпикуреизмом.
Диаметрально противоположную дорогу избрал другой ученик Сократа, Антисфен из Афин. Счастье и несчастье, учил он, основаны на субъективных ощущениях, следовательно, в нашей власти быть счастливыми: для этого мы должны сделать себя независимыми от всех внешних вещей. То, что нам действительно нужно, легко приобрести: плащ, хотя бы потертый и изорванный, кусок ячменного хлеба для утоления голода, воды для утоления жажды; жилище в греческом климате почти не нужно, найдется, вероятно, и какая-нибудь непотребная женщина, на которую больше никто не хочет смотреть. При этом не следует обращать внимания на хорошее или дурное мнение людей: честь и слава — вздор, всякое условное стеснение смешно. Существует лишь одно благо — добродетель, одно зло — порок. Кто так мыслит и живет, тому не страшны никакие удары судьбы, и даже ничтожнейшие удовольствия будут доставлять ему большее наслаждение, чем какое другой может купить за все свои сокровища. Вообще телесные удовольствия — ничто в сравнении с духовными радостями; а человек, которому так мало нужно для жизни, всегда располагает досугом для научных занятий. Действительно, научная деятельность Антисфена
- 280 -

была обширна и плодотворна; в то же время он путем преподавания и еще более личным примером старался улучшать людей и особенно ухаживал за людьми нравственно павшими, ибо во враче, говорил он, нуждаются больные. В кино-саргском гимнасии, в котором он учил, он и его ученики носили имя киников, и отчасти это имя было очень метко, так как они действительно жили наподобие собак и иногда любили выставлять напоказ истинно собачье презрение к самым элементарным требованиям пристойности. Правда, ввиду того строгого образа жизни, которого требовал Анти-сфен, он сумел собрать вокруг себя лишь небольшое число учеников. Самым выдающимся между ними был Диоген из Синопа, который ничтожностью своих потребностей еще превзошел учителя. На некоторых это учение производило магическое обаяние; так, фиванец Кратес раздал свое крупное состояние, чтобы жить аскетической жизнью своего учителя Диогена и, подобно ему, в лохмотьях и с сумой за спиною, скитаться по свету, проповедуя добродетель. Позднее эта школа пришла в упадок и в конце концов была поглощена стоической философией, которая многим обязана ей.
От этих крайностей, как они выразились в кинической и киренейской этике, остался свободен ученик Платона Аристотель, когда, переросши теологическое направление своего учителя, он сам приступил к созиданию этической системы на автономной основе. Правда, и он убежден, что высшее благо заключается в счастье, ибо целью всякой человеческой деятельности является добро, последней же целью может быть лишь то, к чему стремятся ради него самого, — а таково именно, по единогласному мнению всех людей, счастье. Для достижения его необходимо обладать внешними благами; но счастье состоит вовсе не в пользовании этими благами, а в разумной деятельности, которая всегда влечет за собою внутреннее удовлетворение. Высшее счастье доставляет нам занятие наукой; только оно способно возвысить человека над самим собой и сделать его причастным блаженству богов. Второе место после научных занятий принадлежит практической деятельности, которая является главной сфе-
- 281 -

рой человеческой деятельности и потому основным предметом этики. Но наша душа состоит из разума и воли; разум учит нас познавать добро в отличие от зла, но одного этого познания недостаточно: наша воля должна посредством упражнения быть приучена повиноваться разуму. Только этим путем можно приобрести "добродетель", т.е. то состояние души, которое делает нас способными поступать правильно. Главное же условие правильной деятельности состоит в том, чтобы правильно находить середину между крайностями, к которым влекут нас наши желания. Но и всего этого еще недостаточно для счастливой жизни, ибо, как говорит Аристотель, "никто не захочет жить без друзей, хотя бы он обладал всеми другими благами". Итак, лишь дружба делает счастье полным. Рассуждение об этом предмете приводит Аристотеля к исследованию государственной жизни, которое для него теснейшим образом связано с этикой.
Политические идеалы Аристотеля в общем тождественны с политическими идеалами его учителя Платона. Только образованные люди способны быть гражданами в идеальном государстве, и так как ручная работа и образованность взаимно исключают друг друга, то в идеальном государстве земледелием и ремеслами должны заниматься рабы и метеки, а граждане, совершенно так же, как у Платона, должны посвящать себя исключительно военной службе, правительственным делам и в часы досуга научным занятиям. Разумеется, и Аристотель требует, чтобы воспитание граждан было вверено государству; по политическим правам все граждане должны быть равны между собою, но доступ к государственным должностям должен быть открыт лишь тем, кто достиг более зрелого возраста. Однако, если в молодости Аристотель и был убежден в осуществимости подобного политического идеала, то позднее он понял, что искусственно создать государственный строй вообще невозможно, так как политические формы зависят от данных условий: например, монархия возможна лишь там, где один род влиянием и богатством далеко превосходит все остальные, аристократия — лишь там, где масса относится еще с почтением к знатным, "политая" — лишь там, где существует многочислен-
- 282 -

ное и сильное среднее сословие. Очевидно, именно это соображение и побудило Аристотеля либо совсем не разработать в деталях план идеального государства, либо позднее выбросить эти страницы, так что в дошедшей до нас "Политике" уцелели лишь глава об основных условиях существования государства и часть отдела о воспитании. Несравненно большая часть сочинения посвящена описанию существующих конституций. При этом спартанская и критская конституции, которые Платон ставил выше всех остальных, подвергаются резкой критике, что, впрочем, в данную минуту, после крушения Спартанской державы вследствие удара, нанесенного ей при Левктрах, было довольно банально. В общем, по мнению Аристотеля, и существующие конституции могут быть хороши, если только правители пользуются своей властью не в интересах одного только правящего класса, а в интересах всех граждан; сосредоточена ли эта власть в руках одного человека, или меньшинства, или всех граждан — это имеет лишь второстепенное значение. Таким образом, Аристотель различает шесть форм государственного устройства — три правильные, где целью является благо всех: монархию, аристократию и политию, и три извращенные: тиранию, олигархию и демократию, рассчитанные лишь на доставление выгод господствующему классу. Однако это схематическое деление не может быть проведено со строгой последовательностью. Ибо ограниченную конституцией монархию Аристотель совсем не признает монархией; между тем неограниченная монархия, в силу врожденных человеку свойств, неизбежно превращается в господство личной воли правителя, чего свободные эллины не потерпели бы, разве явился бы человек, который личными достоинствами настолько превосходил бы всех, что казался бы богом среди людей; такому человеку действительно следовало бы беспрекословно повиноваться, и это был бы лучший из всех возможных видов государственного устройства. Может быть, философ имел при этом в виду Филиппа и Александра. Столь же трудно, быть может, даже труднее, осуществить аристократию, "господство нравственно достойнейших", и в конце концов практически единственно правильной полити-
- 283 -

ческой формой остается "политая", господство среднего сословия. Но и извращенные конституции отнюдь не должны быть отвергнуты безусловно; напротив, они могут быть очень сносны, если приближаются к соответствующим "правильным" конституциям: тирания к монархии, если лицо, насильственно захватившее власть, заботится об общем благе; олигархия к аристократии, если правительство заботится о низших сословиях, наконец демократия к политии, если произвол толпы ограничивается. Этого требует и выгода самих правителей, как подробно доказывается в обстоятельном исследовании о причинах, которыми обусловливаются перемены в области политического устройства. При этом Аристотель излагает основы теории государственного права, устанавливает деление государственной власти на ее три отрасли, законодательную, исполнительную и судебную, и рассматривает отдельные ведомства. Этим главам преимущественно и обязана "Политика" своим непреходящим значением. Правда, воззрения той эпохи, в конце которой жил Аристотель, еще сохраняют полную власть над ним; и он еще понимает под государством отдельный город (?????) с его округом; он не замечает, что эта политическая форма пережила себя, что повсюду возникают федерации, где суверенитет городов ограничивается в пользу центральной власти; он не видит, как перед его глазами растет Македонская держава, хотя к ней принадлежал и его родной город Стаги-ра и хотя как раз в те годы, когда он писал свою "Политику" или придавал ей ее теперешнюю форму, вся Эллада была объединена под главенством Македонии и объединенная нация победоносно выступила на завоевание Азии; а если и встречаются у него разрозненные намеки на более правильное понимание вещей, то они не оказывают никакого влияния на его систему. Точно так же Аристотель не сумел возвыситься над господствовавшим в его время среди народной массы мнением, что рабство есть необходимый институт; мало того, он старается доказать нравственную законность рабства и при этом запутывается в целую сеть ложных выводов и противоречий. Таким образом, в этом отношении учение Аристотеля представляет решительный регресс не толь-
- 284 -

ко сравнительно с учениями великих софистов, но даже сравнительно с учением Платона, который по крайней мере признавал безнравственным порабощение эллинов эллинами.
В противоположность всем прежним работам этого рода политическая доктрина Аристотеля основана на изучении очень обширного индуктивного материала, собранного отчасти им самим, отчасти, под его руководством, его учениками. Позднее он издал эти материалы для всеобщего поль-. зования. Они представляли собою описание конституций 158 общин, разумеется, почти исключительно эллинских; однако среди них нашли место также Карфаген и Ликийский союз. Как показывает дошедшая до нас "Афинская политая", впереди давался краткий очерк политической истории, затем следовало подробное изображение господствовавшего в данное время политического строя; однако критическая проверка материала оставляла желать многого. Ученик Аристотеля Теофраст составил потом подобное же собрание законов, которое с тех пор служило такой же эмпирической основой для истории права, как собрание "Политий" — для политической истории и государственного права.
Появление такой колоссальной коллекции было бы, разумеется, невозможно, если бы уже ранее не существовало обширных подготовительных работ в области политической истории. Первые исследования этого рода были посвящены Афинам. После того, как Гелланик около 400 г. своей "Атти-дой" указал этот путь, постепенно возникла целая литература по истории и древностям Афин; в особенности следует упомянуть здесь сочинения Клидема (около 370—360 гг.) и Андротиона, который был современником Демосфена, несколько старше его, и много лет играл выдающуюся роль в политической жизни Афин. Основою для всех этих работ служили сохранившиеся в афинских архивах документы; авторы располагали свой материал анналистически, отказываясь от всяких риторических прикрас. Подобная "Аттида", быть может, "Аттида"Андротиона, лежит в основе аристотелевой "Афинской политий". Такие же исследования существовали, без сомнения, и для других городов, хотя мы имеем
- 285 -

об этом очень скудные сведения; правда, расцвет этого вида литературы относится уже к следующему веку.
И вообще историография, наряду с войнами и политическими событиями, начала обращать все больше внимания на внутреннее состояние государства. Здесь дорогу указал Фукидид в удивительном введении к своей "Истории". К сожалению, в своем повествовании он остается далеко позади поставленного им самим идеала и ограничивается в общем описанием военных событий. Еще в гораздо большей степени сказанное сейчас применимо к Ксенофонту, который продолжал оставшееся неоконченным сочинение Фуки-дида и довел рассказ до битвы при Мантинее; его сочинение представляет собою в сущности не что иное, как довольно неполное собрание материалов. Гораздо успешнее исполняет он менее крупные задачи; его описание в "Анабасисе" похода младшего Кира против его брата Артаксеркса и отступления греческих наемников после смерти Кира справедливо всегда считалось образцовым как по замечательной ясности, с какою он изображает военные операции, так и по изящной простоте слога, свободного от всякой риторической напыщенности.
Большое сочинение по ассиро-персидской истории написал в начале IV столетия Ктесий Асклепиад с Книда, бывший с 415 по 398 гг. медиком при персидском дворе. Он писал в манере Геродота, причем, подобно последнему, простодушно принимал за чистую монету все россказни своих восточных чичероне. В результате получилась, конечно, карикатура, которая, однако, в существенных чертах осталась на будущее время закономерной для античной историографии. Да в конце концов вопрос о том, как назывались ассирийские цари и какие военные подвиги они совершили, действительно имел и имеет ничтожное значение. Зато там, где он рассказывает как очевидец, Ктесий оказывается хорошим наблюдателем, и надо поставить ему в заслугу, что он показал греческому обществу верную действительности картину персидских порядков во всей их ужасающей дикости. Чтобы по достоинству оценить Ктесия, стоит только сопоставить его сочинение с идеализированным изображением тех же
- 286 -

порядков, которое дал Ксенофонт в своей "Киропедии" и отчасти в "Анабасисе".
Если Ктесий и даже Ксенофонт вернулись к старой ло-гографической манере, то достойного преемника Фукидид нашел в лице Филиста, министра и полководца обоих Дионисиев. Он написал историю своего родного острова, причем особенное внимание уделил событиям своего собственного времени, в которых сам играл выдающуюся роль. Такой человек, разумеется, не был в состоянии дать вполне объективное изображение; могучий образ первого Дионисия является центром всего сочинения, и Филист никогда не скрывает своего удивления к своему великому другу. Если краски его иногда и слишком ярки, то его сочинение все-таки проникнуто истинно политическим духом и занимает одно из первых мест в исторической литературе древности.
Но Элладе еще недоставало связного изложения всего хода ее истории от древнейших времен, и потребность в таком сочинении теперь настойчиво давала себя чувствовать. За исполнение этой задачи в эпоху Филиппа приблизительно одновременно взялись два представителя обеих главных риторических школ, последователь Поликрата Анаксимен из Лампсака и ученик Исократа Эфор из эолийской Кимы. Анаксимен начал с Теогонии и в довольно сжатом изложении (12 книг) довел рассказ до битвы при Мантинее; в двух дальнейших частях он более подробно изложил историю своего времени, т.е. царствований Филиппа и Александра. Его сочинение считалось классическим, но не сумело удержать за собою расположение читающей публики по выходе в свет более пространной "Истории" Эфора, — тем более что направление Поликрата и вообще было вытеснено исокра-товской школою.
Эфор благоразумно опустил мифический период и начал свой рассказ с возвращения Гераклидов в Пелопоннес, которое он считал первым достоверным историческим событием; однако в отдельных случаях он, разумеется, не раз принужден был возвращаться к событиям более ранней эпохи. Конечным пунктом его повествования должен был служить, вероятно, переход Александра в Азию, но он успел
- 287 -

довести рассказ только до занятия Дельф Филомелом. Затем уже его сын Демофил прибавил описание Священной войны и дальнейших событий до осады Перинфа Филиппом, вероятно, на основании оставленных отцом материалов. Из существовавшей в его время исторической и географической литературы Эфор черпал щедрой рукою, обыкновенно очень близко держась своих источников, так что, например, его изображение Персидских войн было почти сплошным экс-церптом из Геродота. Охотно пользовался он также поэтическими произведениями и надписями. При этом он, по крайней мере теоретически, руководился совершенно правильными критическими принципами; для отдаленных эпох следует, по его мнению, предпочитать те источники, которые сообщают голые факты, потому что детали событий не могут так долго удерживаться в памяти. Однако на практике необходимость сделать свое повествование удобочитаемым часто заставляла его далеко отступать от этих принципов. Вообще было бы очень несправедливо требовать от грека того времени, чтобы он относился к традиции так же непредубежденно, как мы; этому требованию не сумел удовлетворить даже Фукидид, и если вспомнить, что он, например, Троянскую войну считает вполне достоверным историческим фактом, то в сравнении с его повествованием метод Эфора во всяком случае должен быть признан крупным шагом вперед. Правда, в других отношениях Эфор далеко уступает Фукидиду. Последний был практическим государственным деятелем и воином, Эфор — ритором, плохо разбиравшимся в фактах политической и военной истории. Но этот недостаток не повредил успеху его сочинения, потому что читатели, на которых оно было рассчитано, имели, разумеется, еще меньше познаний в этих областях, чем автор. А Эфор давал именно то, что нужно было тогдашней публике: обильный и удобно расположенный материал в популярном, приноровленном ко вкусу общества изложении. Поэтому его сочинение сделалось источником, откуда все образованные люди черпали свои исторические сведения, и древнейшая греческая история с тех пор продолжала жить в сознании нации в таком виде, как изобразил ее Эфор.
- 288 -

Как в изображении древней истории Эфор, так в изображении современной истории Анаксимена затмил другой ученик Исократа, Теопомп с Хиоса (род. около 380 г.). Его отец Дамасистрат, принадлежавший к богатой и знатной фамилии, был изгнан за приверженность к Спарте, когда Хиос после восстания Фив в союзе с Афинами начал войну против Спарты, — и сын, еще ребенок, вместе с отцом отправился в изгнание. Однако мир со Спартою, заключенный вскоре после того, дал возможность Теопомпу вернуться на родину, тем более что Дамасистрата уже не было в живых. Затем юноша в Афинах под руководством Исократа изучил ораторское искусство. Будучи вполне обеспеченным человеком, он не имел надобности обращать свой талант в источник пропитания; зато торжественные речи, произнесенные им во всех крупнейших городах греческого мира, доставили ему славу во всей Элладе. На конкурсе, который объявила карийская царица Артемисия на панегирик ее покойному супругу Мавсолу, Теопомп одержал победу над первыми ораторами своего времени. Он принимал деятельное участие и в политической жизни своего родного города, как вождь олигархической партии; его противником в демократическом лагере был здесь Феокрит, тоже талантливый оратор исократов-ского направления, человек из бедной и незнатной семьи, собственными силами добившийся могущества и богатства. Так как Александр при завоевании Ионии опирался на демократию, то Теопомп попал в ряды оппозиции и в конце концов был изгнан; тогда он обратился к Александру со своими знаменитыми "Хиосскими письмами", где с неустрашимой смелостью раскрыл те злоупотребления, которые были допущены правителями государства во время похода царя в Индию. По реституционному указу Александра, вероятно, и ему разрешено было вернуться на родину; но во время смут после смерти Александра он снова принужден был бежать и после долгих скитаний, наконец, нашел приют у Птолемея, царя Египта.

Такой человек должен был испытывать неодолимое влечение к историографии. Вначале он пошел по стопам Фукидида; он написал продолжение его "Истории", оставшейся
- 289 -

незаконченною, и довел рассказ до битвы при Книде, т.е. до того рокового дня, когда Эллада принуждена была покориться персидскому влиянию. Потом, когда Филипп наконец осуществил мечту всех истинных эллинских патриотов, когда Греция была объединена и борьба с варварами возобновилась, — Теопомп задумал в обширном сочинении представить современникам и потомкам картину той великой эпохи, в которую он сам жил и виднейших деятелей которой знал лично. Руководящей нитью повествования была, разумеется, деятельность Филиппа; но рамки картины раздвинулись до размеров всемирной истории, охватившей все выдающиеся события, какие совершились в эту эпоху на всем протяжении греческого мира от Кипра и Египта до Сицилии. При этом он отнюдь не обращал внимания исключительно на военную историю, как поступил еще Фукидид: внутренняя история не в меньшей степени привлекает его внимание; особенно славился и в позднейшее время часто служил источником его этюд об афинских демагогах. Большое значение придавал он психологическому анализу, и в этой области он сильнее, чем какой-либо из предшествовавших ему историков. Если он при этом не раз впадал в тон проповедника, то это было естественно в такую эпоху, когда в области философии на первом плане стояли вопросы этики; столь же естественно и то, что ему приходится при этом больше порицать, чем хвалить. Его живой темперамент увлекал его иногда до невероятной брани и преувеличений; но он по крайней мере искренно старался равномерно распределять свет и тени и не менее беспощадно говорил всю правду или то, что казалось ему правдою, о своем герое Филиппе, которого как политика ставил чрезвычайно высоко, чем о любом из своих политических противников. В свое сочинение он вставил, конечно, множество речей; не пренебрегал он также и аллегорическими мифами в манере Платона. Этот материал был изложен со всем блеском исократовской стилистики, но таким пламенным языком, каким никогда не обладал учитель. Даже по немногим уцелевшим отрывкам можно понять, что это было одно из самых выдающихся, может быть, даже лучшее произведение греческой историографии.
- 290 -

Историю своего времени написал и Каллисфен из Олинфа, родственник Аристотеля и его ученик в философии и риторике. Он начал свое сочинение с Анталкидова мира и довел рассказ до Фокейской войны; на этом месте он прервал свою работу, получив от Александра приглашение сопутствовать ему в азиатском походе. Каллисфен тотчас, еще во время похода, начал записывать великие события, которых он был свидетелем. Его сочинение превратилось, разумеется, в восторженный панегирик македонскому царю; однако, когда Александр после завоевания Азии начал все более пристращаться к персидским обычаям и требовать себе божеских почестей, Каллисфен мужественно восстал против этого и заплатил за свою смелость жизнью (327 г.). Он писал как ритор, и позднейшие критики признавали его цветистый язык напыщенным, тогда как в современниках его слог вызывал безграничное удивление; при всем том Каллисфен умел очень правильно описывать военные операции, и упреки, которые делали ему и в этом отношении, в общем неосновательны. Во всяком случае, при всех своих недостатках, Каллисфен остается одним из самых крупных греческих историков, и его сочинение оказало очень сильное влияние на характер традиции о походах Александра.
Описательное землеведение искони шло рука об руку с историографией. Так, уже Гекатей, наряду с историей Греции в древнейший период, написал трактат по географии; в исторических сочинениях Геродота и Гелланика рассеян обильный географический и этнографический материал; Ктесий первый описал страну чудес — Индию, причем, правда, без разбора смешал в своем сочинении верные сведения и басни. В начале IV века Дамаст из Сигея и Филеас из Афин составили описания земли в манере Гекатея, но с гораздо большим количеством подробностей. Наконец, Эфор посвятил географии две книги своего обширного исторического труда, которые отчасти дошли до нас в стихотворной обработке т.н. Скимна Хиосского. Извлечением из какого-то географического сочинения этого времени является описание берегов (период) т.н. Скилакса из Карианды, которое, впрочем, не содержит ничего, кроме голого перечня геогра-
- 291 -

фических названий и сведений о расстояниях между различными пунктами; Авиэн, написавший в конце IV столетия по Р. X. географию в стихах, также положил в основу своего описания берегов Средиземного моря какой-то труд IV века до Р. X.
Внешний объем географических познаний в период времени от Гекатея до Эфора не увеличился значительно; лишь завоевание Азии Александром послужило в этой области началом новой эпохи. Тем большее значение имело то обстоятельство, что в течение IV века пифагорейское учение о шаровидности земли достигло наконец всеобщего признания. Оно и легло в основу научного землеведения, разработке которого оказали значительные услуги математик Эвктемон из Афин в эпоху Пелопоннесской войны, Эвдокс с Кни-да и пифагореец Архит из Тарента во времена Платона. В этот период начали определять географическую широту известных пунктов на земной поверхности и затем пытались по расстоянию двух лежащих на одном меридиане пунктов известной широты определять окружность земли. При несовершенстве существовавших тогда инструментов эти попытки должны были, разумеется, вначале оказываться очень неудачными; окружность земли определяли в 400 ООО стадий (около 74 ООО км), т.е. почти вдвое против ее действительной длины. Тем не менее замечательно уже то, что наука вообще принялась за решение этой задачи.
В это же время начали все более распространяться астрономические учения пифагорейцев. Правда, гипотеза о центральном огне и противоземле (см. выше, т.1, с.469) теперь уже не могла быть защищаема научно, и она действительно была отвергнута пифагорейцем Экфантом из Сиракуз и заменена учением о вращении земли вокруг ее собственной оси, причем земля рассматривалась как центр вселенной. Платон под конец жизни примкнул к этой теории, и его ученик Гераклид из понтийской Гераклеи не только последовал за ним в этом пункте, но даже установил, что обе внутренние планеты, Меркурий и Венера, вращаются вокруг солнца, т.е. предвосхитил систему Тихо де Браге. Но значительное большинство астрономов отказывалось принять эти
- 292 -

теории. Эвдокс Книдский снова признал землю неподвижным средоточием мира; вокруг нее, по его учению, вращаются остальные планеты на 27 концентрических сферах, которые все вместе совершают полный пробег вокруг земли в 24 часа, но, кроме того, обладают еще каждая своим собственным движением. Самую отдаленную из этих сфер занимают неподвижные звезды; каждая из пяти планет приводится в движение четырьмя, солнце тремя сферами, луна — тоже тремя. Как ни была остроумна эта система, она не давала возможности объяснить все неправильности видимых орбит; поэтому афинский астроном Каллипп прибавил еще 7 сфер, а Аристотель довел число сфер даже до 56. Несмотря на эти недостатки, система Эвдокса признавалась почти всеми до тех пор, пока Аполлоний из Перги выступил со своим учением об эпициклах; однако она была окончательно оставлена, лишь начиная с Гиппарха. И в других отраслях Эвдокс оказал астрономии большие услуги; деление звездного неба на созвездия, которого еще мы придерживаемся, в основных чертах было создано им.
Эти успехи астрономии в значительной степени являются результатом крупных успехов, достигнутых в это время математикой. Она была единственной наукой, о которую разбивались все атаки скептицизма, ибо в то время еще никому не приходило в голову, чтобы возможно было существование четвертого измерения и метаматематики. Правда, Сократ, всюду искавший только непосредственной практической пользы, полагал, что геометрия хороша лишь постольку, поскольку она служит для измерения полей, — взгляд, достойный простака Стрепсиада в "Облаках" Аристофана; и его точку зрения разделяли даже многие из философов. Зато Платон ревностно занимался математикой, с которою еще в ранней молодости ознакомил его Феодор из Кирены и интерес к которой позднее значительно усилился в нем благодаря его сношениям с пифагорейцами. Он вполне оценил и пропедевтическое значение математики; она была для него приблизительно тем же, чем для современных филологов является латинская грамматика. Таким образом, Академия сделалась одним из центров математических изы-
- 293 -

еканий; в этом отношении, как и во многих других, она явилась наследницей угасавшей тогда пифагорейской школы. Впрочем, сам Платон, по-видимому, не создал в области математики ничего замечательного; тем большие услуги оказали этой науке его ученики. Леодамант Фасосский открыл, по преданию, аналитический метод; Феайтет Афинский разработал учение об иррациональных величинах, Менехм дал одно из лучших решений знаменитой проблемы удвоения данного куба; выдающимися математиками называют также академиков Кизикена Афинского, Гермотима Колофонского и Филиппа из Менды. Тем не менее платоновская школа сделала, по-видимому, более для распространения, чем для углубления математических познаний; оба замечательнейших математика этого времени, Эвдокс Книдский и Архит Тарентский, хотя и находились в близких отношениях с Платоном, однако не принадлежали к Академии.
Медицина также не была задержана в своем развитии тем приговором умозрительной философии, которым всякое истинное познание природы признавалось невозможным. Правда, неосновательность тех философских систем, какие до сих пор были выставлены для объяснения явлений природы, должна была быть особенно ясна для врачей, в силу своей профессии принужденных постоянно производить наблюдения. Действительно, гиппократовская школа очень резко полемизировала против натурфилософии в том виде, в каком она являлась, например, у Эмпедокла. Но она была далека от мысли отвергать вместе с ложным и ту долю истины, которая заключалась в прежних теориях; она боролась только против произвольных, недоказуемых гипотез, но не против принципа, на котором были основаны эти гипотезы. Так, в книге "О старой медицине" говорится: "Если кто-нибудь произносит какое-либо суждение о небесных телах или о том, что происходит после нашей смерти, то ни он сам, ни его слушатели не знают, правильно ли это суждение или нет. Медицина же издревле располагает всем — как принципом, так и методом, которым уже в течение долгого времени было сделано много важных открытий и будет найдено также все остальное, если способные люди, усвоив содержание
- 294 -

своей науки, будут продолжать ее разработку на этой основе". Этим был намечен единственный путь, на котором возможно было плодотворное развитие науки.

[Redkout]

ГЛАВА Х
Расцвет греческой науки. Продолжение

Spoiler (expand)

Сама медицина, правда, на первых порах принимала в этом движении сравнительно малое участие. Здесь гений Гиппократа затормозил развитие. Учение Гиппократа сохраняло каноническое значение для его учеников, почему последние получили у позднейших историков медицины общее название догматиков. Между ними было, разумеется, немало хороших практических врачей; таковы сыновья Гиппократа Фессал и Дракон, его зять Полиб, его правнуки (от Фессала) Горгий, Дракон и Гиппократ. Более выдающимися медиками были Праксагор из Коса и Диокл из Кариста, жившие в эпоху Александра и первых диад охов; они деятельно подвизались и в научной области. Авторитет Гиппократовой школы оставлял в тени Книдскую школу. Знаменитейшими представителями последней были в это время Эвдокс, обязанный своей известностью, впрочем, более своим исследованиям в области математики и астрономии, чем своей врачебной деятельности, и его ученик Хрисипп. Обе школы продолжали стоять в оппозиции друг к другу и в александрийский период; из двух великих врачей конца IV и начала III века, положивших начало новой эпохе в области медицины, один — ученик Праксагора Герофил — примкнул к Гиппократу, другой — ученик Хрисиппа Эрасистрат — резко восстал против гиппократовского учения. В конце концов победа осталась, как известно, за школой Гиппократа.
Точно так же и анатомия в общем не сумела освободиться от уз гиппократовского учения, несмотря на целый ряд частичных приобретений, которыми она была обязана преимущественно Праксагору. Врачи все еще боялись вскрывать человеческие трупы, и лишь Эрасистрат и Герофил сумели преодолеть этот предрассудок. Поэтому более правильные воззрения очень медленно пролагали себе путь; еще Праксагор учил, что нервы выходят из сердца, и даже Аристотель не признавал мозга органом мышления.
Больших успехов достигла зоология. С тех пор, как Ал-кмеон и Демокрит основали эту науку, был накоплен огром-
- 295 -

ный запас наблюдений, который затем был разработан Аристотелем в его "Истории животных" и в трактатах "О частях животных" и "О возникновении животных" и др. В этих сочинениях Аристотель дал курс сравнительной анатомии, курс физиологии, где особенное внимание обращено на воспроизводительный процесс, и очерк основных законов психологии животных. Естественная система животного царства, предложенная им здесь, в своих основных чертах удержалась до настоящего времени, а в отделе о низших животных оказывается более совершенной, чем даже система Линнея.
Аристотель занимался и ботаникой, хотя гораздо менее обстоятельно, чем зоологией. Лишь его ученик Теофраст после смерти учителя в своих двух обширных сочинениях "История растений" и "Причины растений" подвел итоги познаниям по ботанике, какие накопились до его времени. Правда, его работы далеко уступают исследованиям Аристотеля в области зоологии. Это объясняется не меньшей гениальностью Теофраста, а тем, что в области ботаники науке приходилось решать гораздо более трудные проблемы, ибо в то время, как аналогия с человеком дает нам ключ к пониманию органов остальных видов животного царства, растительное царство совершенно чуждо нам. Сюда присоединялось еще то обстоятельство, что медицина обстоятельно изучала животных, растениями же занималась лишь постольку, поскольку они были пригодны для фармацевтических целей. Так, важнейшие органы растений — половые органы— Теофраст совсем не признал за таковые; точно так же он ничего не знал о семядолях. Вследствие этого он не пошел дальше первых начал морфологии и физиологии растений. Его систематика также носит совершенно внешний характер; он ограничивается делением растительного царства на деревья, кустарники, полукустарники и травы. Эти недостатки до известной степени искупаются обилием сообщаемых им сведений по ботанической географии и по истории культуры, причем кропотливое трудолюбие, тонкая наблюдательность и критическое чутье автора равно достойны удивления.
Ввиду этих успехов естествознания для философии ста-
- 296 -

новилось все менее возможным сохранять то отрицательное отношение к нему, в какое она стала со времени софистов и Сократа. Уже Платон под старость должен был признать это; но, к сожалению, он подпал влиянию пифагорейского учения, с которым близко познакомился во время своих поездок в Сицилию. Он сделал попытку сочетать мистику чисел, учение о гармонии и астрономию со своим учением об идеях, и в результате получилась, конечно, неимоверная путаница, смущавшая самого Платона. Его племянник Спевсипп, грубый и умственно ничтожный человек, который после смерти учителя (347 г.) именно из-за этого родства с ним был избран главой школы, совершенно отверг учение об идеях и всецело отдался мистике чисел. Напротив, его преемник Ксенократ из Калхедона (с 339 г.) удержал связь между идеями и пифагорейским учением о числах, но при этом создал дикую теологическую систему, где нашли себе место добрые и злые демоны и даже животным приписывалось сознание существования божества. Таким образом, Академия все более приходила в упадок, пока ее учение в лице Аркесилая не слилось со скептицизмом.
В этой атмосфере духовной косности мыслящие люди не могли дышать свободно. Таков был величайший ученик Платона, Аристотель. Он родился в 384/383 г. в Стагире на Халкидском полуострове и принадлежал к одной из тех фамилий, в которых врачебное искусство наследовалось из рода в род. Его отец Никомах был лейб-медиком при дворе македонского царя Аминты; без сомнения, и Аристотель предназначался для отцовской профессии и первоначально изучал медицину. Это наложило неизгладимую печать на все его позднейшее мышление; именно эта естественно-научная подготовка дала ему возможность освободиться от уз платоновского умозрительного метода. Однако медицина не удовлетворила Аристотеля, и так как он рано потерял отца, то, едва достигнув совершеннолетия, по восемнадцатому году (367/366 г.), он отправился в Афины, чтобы изучать риторику и философию. Здесь Платон стоял в это время на вершине своей славы; Аристотель вступил в самые близкие отношения с ним и оставался членом академического кружка до
- 297 -

смерти учителя (347 г.). В то же время он получал ценные указания от Исократа, хотя и не был его учеником в собственном смысле слова. Когда Платон умер и во главе Академии стал неспособный Спевсипп, Аристотелю более нечего было делать в Афинах; поэтому он отправился к Гермию, владетелю Атарнея и Асса в Малой Азии, с которым он близко сошелся еще в Академии. Здесь Аристотель прожил несколько счастливых лет, пока Гермий не пал жертвою измены персидского полководца Ментора (ниже, гл.XV). После этого Аристотель уехал в Митилену и вскоре затем (343/342 г.) принял приглашение македонского царя Филиппа, который поручил ему воспитание своего сына Александра, в то время тринадцатилетнего мальчика. Однако это обучение продолжалось недолго, так как Александр уже в 340 г. был привлечен к делам правления. Поэтому отношения между учителем и учеником никогда не были особенно близкими; зато во время своего пребывания в Македонии Аристотель сблизился с министром Филиппа Антипатром. Но как ни было блестяще положение, которое он занимал в Македонии, — его неудержимо влекло в его духовное отечество — Афины, в единственный город, где он мог найти то обширное поприще для научной деятельности, о котором он мечтал. И вот, как только политические условия позволили это, — тотчас после разрушения Фив и покорения Афин Александром, — Аристотель вернулся в Афины (335/334 г.). Во главе Академии он нашел своего друга Ксенократа; но сам он успел уже слишком перерасти платоновское учение, чтобы снова вступить в старый кружок. Поэтому он открыл собственную школу в ликейском гимнасии. Здесь Аристотель учил 12 лет, собирая вокруг себя с каждым годом все большее число учеников, пока восстание Афин против Македонии после смерти Александра не вынудило его покинуть место своей деятельности и искать убежища в Халкиде, где он вскоре затем (322 г.), лишь 62 лет, умер от болезни. После его смерти руководство школою перешло к его любимому ученику Теофрасту из Эреса.
В эти годы своего второго пребывания в Афинах Аристотель развил изумительную деятельность. Его лекции ох-
- 298 -

ватывали почти всю сумму тогдашнего знания — логику, риторику, метафизику, естественные науки, этику, политику, эстетику, — и по всем этим отраслям знания он составил учебники; характерно, что только математикой, игравшей такую выдающуюся роль в Академии, и отцовской наукой, медициной, он не занимался специально. Разумеется, он сумел совершить такой грандиозный труд только благодаря содействию своих учеников; правильная организация научной работы, начало которой положили уже Демокрит и Платон, была впервые систематически осуществлена Аристотелем. Были приняты меры также к тому, чтобы снабдить школу научными пособиями, и особенно собрана очень значительная по тогдашним условиям библиотека.
Однако для детальной разработки этих учебных книг краткого срока, проведенного Аристотелем в Афинах, оказалось, разумеется, недостаточно; он оставил лишь черновые наброски, которые после его смерти были просмотрены и дополнены его учениками, а многие из сочинений, носящих имя Аристотеля, даже целиком написаны его учениками. Но на всю эту совместную работу дух учителя наложил неизгладимую печать; и даже после того, как Аристотель покинул круг своих учеников, они продолжали работать в его духе. Правда, ни один из них не сумел совместить в своем уме, подобно учителю, всю совокупность человеческого знания; это стало невозможным уже вследствие колоссального увеличения научных данных, которым главные отрасли знания были обязаны самому Аристотелю. Таким образом, единая наука неизбежно должна была распасться на ряд специальных наук; эта дифференциация началась, правда, еще до Аристотеля, но только им была доведена до совершенства.
В своей философской системе Аристотель вполне является учеником Академии. Вместе с Платоном он полагал, что только общее может быть предметом истинного знания; но он был слишком естествоиспытателем, чтобы удовлетворяться платоновским дуализмом, где наряду с чувственным миром, но совершенно особняком от него стоит сверхчувственный мир чистых понятий. Соединить мостом оба эти ми-
- 299 -

ра Аристотель считал своей главной задачей. Эту работу он начал с исследования форм и законов научной аргументации. Источником всякого знания является опыт, из которого мы извлекаем общие принципы; задача науки состоит в том, чтобы посредством правильных умозаключений выводить из этих принципов частное. Учение о выводах, "силлогистика", и составляет главное содержание аристотелевой логики. Как бы мы ни оценивали достоинства этой логики, во всяком случае из всех созданий Аристотеля она имела наиболее глубокое влияние на историю человеческого мышления.
К сочинениям по логике примыкает теория риторики, т.е., по учению Аристотеля, теория доказательства вероятного. Далее, Аристотель исследовал и теорию искусств, но вполне обработал из нее только часть поэтики, причем в основу последней положил литературно-исторические исследования, продолженные затем его учениками.
Если в этой области Аристотель следовал по пути, указанному Платоном, то в своих естественно-научных исследованиях он совершенно независим от своего учителя. Мы уже видели, как подробно он изучал органический мир, особенно животное царство. Столь же тщательно изучал он физические и химические явления. Он исходил здесь из того принципа, давно получившего право гражданства в греческой философии, что абсолютного возникновения и исчезновения нет, а существует лишь изменение уже существующих вещей и что всякое изменение обусловливается движением. Но Аристотель далек от мысли объяснять естественные явления, подобно Демокриту, исключительно механическими причинами. Прежде всего, не существует ничего неограниченного, ибо неограниченное вообще немыслимо; не существует и пустого пространства, а время есть не что иное, как "мера движения", т.е. само по себе не существует. Из всего этого следует, что мир пространственно ограничен, во времени не имеет ни начала, ни конца и вечно находится в движении. Невозможно также допустить, что материя качественно едина, ибо в таком случае все вещи должны были бы быть подчинены закону тяготения, тогда как в действительности воздух и огонь стремятся не к центру земли, а
- 300 -

вверх, т.е. лишены тяжести. Исходя из этой точки зрения, Аристотель вернулся к учению Эмпедокда о четырех элементах. Правда, и эти элементы не неизменны; при известных условиях они могут даже переходить один в другой, чем, впрочем, уничтожается само понятие элемента. Но рядом с этими четырьмя земными элементами существует еще пятый — эфир, из которого образованы планеты; ему присуще наиболее совершенное движение, именно круговое, тогда как остальные элементы движутся по прямой линии, либо к центру Земли, либо вверх от него. Таким образом, вселенная, которую Аристотель, подобно пифагорейцам, представляет себе в форме наиболее совершенного тела, шара, распадается на две части — небо, где все совершенно и неизменно, и Землю, где все несовершенно и вечно меняется. В своих астрономических представлениях Аристотель следует учению Эвдокса о сферах, которое он, однако, без надобности усложняет умножением количества сфер (выше, с. 291—292); но при этом он признает планеты одушевленными существами — верование, коренившееся в греческой народной религии и разделявшееся также Платоном. Вообще Аристотель рассматривает неорганический мир по аналогии с органическим; даже элементам он приписывает род души, так что вся природа представлялась ему живым целым, действующим целесообразно, хотя и бессознательно. Таким образом, физические причины являются лишь посредствующими звеньями, истинные же причины суть телеологического свойства. Так в чертах естествоиспытателя Аристотеля мы в конце концов узнаем ученика Сократа.
На этом фундаменте построена метафизика Аристотеля. Все вещи состоят из материи и формы, причем существенной частью является форма, ибо бесформенная материя немыслима, тогда как форму мы можем представить себе и без вещества. Таким образом вещество, лишенное формы, существует лишь как возможность, и только приняв форму, оно становится реальным. Процесс, которым совершается этот переход материи из возможности в действительность, есть становление. Таким образом, платоновские "идеи" переносятся из трансцендентального мира в реальный, ибо аристо-
- 301 -

телевская "форма" есть в сущности не что иное, как платоновская "идея", сообразно с чем Аристотель для обозначения ее сохраняет и платоновский термин (эйдос), наряду с которым он употребляет, впрочем, и термин (тиорфе). Как естествоиспытатель, Аристотель хорошо знает, что только определяемая формою отдельная вещь имеет реальное бытие; но вместе с тем он настолько проникнут духом платоновского учения, что считает нужным приписать и видам метафизическую реальность. Отдельная вещь существует лишь постольку, поскольку в ней проявляется вид, и наоборот, вид существует, лишь поскольку он воплощается в отдельных вещах.
Однако вещество противодействует стремлению формы воплотиться в нем, как учил уже Платон; поэтому существуют двоякого рода причины возникновения вещей — целесообразные причины, исходящие от формы, и механические, исходящие от материи. Но формы, как и платоновские идеи, — не одинакового достоинства: движение низших форм обусловливается высшими, и таким образом мы в конце концов доходим до "первого двигателя", который, сам оставаясь неподвижным, вызывает всякое существующее движение. Это — чистая форма, совершенно лишенная вещества, вечная, неизменная, — совершенное бытие; она занята самой совершенной деятельностью — мышлением, и именно мышлением самого себя, как единственного достойного себя предмета. Движение же вызывается страстным желанием всех вещей принять вид этого высшего существа. Этот "первый двигатель" для Аристотеля — божество.
Эту систему можно было бы назвать монотеизмом, — и действительно, онтологическое доказательство существования божества в значительной степени заимствовано из аристотелевых определений природы высшего существа. Между тем дело обстоит совершенно иначе. Высшее существо, лишенное всяких этических свойств, нисколько не заботящееся о том, что совершается во вселенной, и занятое только мышлением самого себя, уже не есть божество, какое нужно религии. Именно здесь, может быть, наиболее резко обнаруживается глубокое различие между платоновской и аристо-
- 302 -

телевой системой. Оба они ставят во главе одну какую-нибудь идею; но у Платона это — идея добра, у Аристотеля — идея чистого разума.
Так же далек Аристотель и от платоновской эсхатологии. Душа есть, по Аристотелю, "форма" тела; поэтому душа так же не может быть отделена от тела, как и вообще форма от своего вещества. Следовательно, душа не может вселяться в любое тело, как полагали пифагорейцы. Далее, наша душа состоит, по Аристотелю, из трех частей: "питающей", какою обладают и растения, "чувствующей", которая присуща и животным, и, наконец, разума (нус), присущего только человеку. Этот "разум" несложен, неизменен, не подчинен никаким страданиям и вообще совершенно бесплотен; следовательно, он не может быть плодом зачатия, а входит в тело "извне" и, значит, также не погибает вместе с телом. А все то, что составляет нашу индивидуальность, — память, фантазия, чувства приятного и неприятного и сама воля — является продуктом низших частей души или возникает из их сочетания с "разумом", и потому должно погибнуть, как только эта связь расторгается смертью, и низшие части души, возникшие при зачатии, вместе с телом прекращают свое существование. Таким образом, о личном бессмертии, по учению Аристотеля, не может быть и речи; мертвые не чувствуют ни счастья, ни несчастья, ибо разум, который один продолжает существовать после смерти, вообще не способен испытывать ощущения.
Так Аристотель в этой области, как и во всех остальных, освободился от уз тех теологических предположений сокра-то-платоновской школы, которым он сам был подвластен в своей молодости; в его учении сохранились только рудименты их, не имеющие значения для системы как целого. Напротив, метафизические положения, унаследованные им от его учителя, гораздо более сохранили власть над ним. Аристотелева система является именно компромиссом между сократо-платоновской дедуктивной философией и опытным естествознанием. Аристотель решил эту задачу, насколько она вообще могла быть решена; но остался, разумеется, некоторый неустранимый остаток. Кроме того, Аристотель
- 303 -

лишь постепенно выработал свое миросозерцание, причем все более удалялся от Платона; окончательно завершить свою систему ему и вообще не удалось. Вследствие этого в дошедших до нас сочинениях Аристотеля встречаются всевозможные пробелы и противоречия. Но именно на том, чем система Аристотеля обязана Платону, покоится в наибольшей мере ее всемирно-историческое значение.

ГЛАВА ХI
Общество и его организация

Spoiler (expand)

Наука одержала верх; атака, которую теология и скепсис в конце V века предприняли против естествознания, была отбита. Те самые люди, которых взрастили Сократ и Платон, по большей части отреклись от миросозерцания своих учителей, хотя, быть может, и полагали, что остаются верны духу сократовского учения. Ибо работою одного столетия был накоплен огромный запас положительных знаний, который отныне служил несокрушимой преградой как против необузданного умозрения, так и против бесплодного отрицания.
И не только в глубину разрослась наука, но и вширь. Горсть одиноких мыслителей, которая в эпоху Перикла посвятила свои силы исканию истины, непонятая, а часто и гонимая образованной и необразованной массой, с течением времени приобретала все больше последователей; ее усилиями была создана обширная специальная литература, обнимавшая все отрасли тогдашнего знания.
Ввиду этих условий изменилось и отношение общества к науке. Со времени Сократа уже ни один философ не был гоним в Афинах за свое учение; если Аристотель после смерти Александра принужден был покинуть Афины, то это было обусловлено политическими причинами, и обвинение в оскорблении религии служило лишь предлогом. Правда, ни Афины, ни — насколько мы знаем — какая-либо другая греческая республика ничего не сделали в эту эпоху для поощрения науки. Школы, основанные Демокритом в Абдере, Платоном в Академии близ Афин и позднее Аристотелем в Ликее, были вполне частными учреждениями, которые содержались либо на средства самих основателей, либо на взносы учеников. Требование Платона, чтобы государство приняло на себя заботу об обучении юношества математике, астрономии, теории гармонии и философии, осталось благим желанием; когда афинское правительство в эпоху Филиппа начало следить за элементарным обучением детей, то это
- 305 -

было уже очень много. Зато монархия признала поощрение науки одной из задач государства. Оба сиракузских Дионисия, отец и сын, и македонский царь Пердикка II привлекали к своим дворам, философов и сами принимали деятельное участие в цх исследованиях; Филипп поручил Аристотелю воспитание своего сына Александра, а Клеарх Гераклейский, сам ученик Платона, был первым государем, основавшим библиотеку.
Распространение образования на все более широкие круги общества не могло не повлиять и на нравственный уровень последнего. Ибо если софистическо-сократовское положение, что добродетель основана на знании, в этой безусловной форме и неверно, то невозможно отрицать, что в общем образованные народы стоят в нравственном отношении выше необразованных, а в пределах одного и того же народа — образованные классы выше необразованных. Не будь этого — было бы жаль каждой копейки, истраченной государством на дело народного образования. Правда, современники обыкновенно не замечают этического прогресса: тем сильнее чувствуются недостатки существующего, а между тем люди во все времена были склонны идеализировать прошлое. Так, уже Гесиод оплакивает нравственный упадок своего времени; совершенно так же аттическая комедия противопоставляет современной испорченности доброе старое время марафонских бойцов, а у ораторов сопоставление добродетелей отцов с деморализацией современного им поколения становится общим местом. Разумеется, все эти пессимистические рассуждения в известном смысле справедливы: в них выражается сознание, что современный строй далек от идеала, ложен обыкновенно лишь вывод, что прошлое было лучше.
Притом этический прогресс вовсе не совершается по прямой восходящей линии, как и прогресс во всех других областях. Каждый успех в одной сфере покупается ценою потери в другой. Как только экономическое развитие народа достигает такой высоты, что ущерб, который профессиональная деятельность населения терпит от войны, уже не уравновешивается стоимостью военной добычи, — воинст-
- 306 -

венность народа обыкновенно исчезает. В той части греческого мира, где экономическое развитие достигло наиболее высокого уровня, — в Ионии — это явление обнаружилось очень рано; отчасти им был обусловлен неуспех великого восстания против Дария, а в начале IV века ионийские отряды за немногими исключениями были совершенно непригодны для военных действий. Со времени Пелопоннесской войны и в Аттике начало обнаруживаться отвращение к военной службе, особенно к походам за море; и мы, действительно, не можем порицать афинских граждан за то, что они не имели охоты рисковать жизнью в пограничных стычках с фракийскими князьями и в других войнах подобного рода, имевших целью лишь защиту колониальных владений. Даже Пелопоннесский союз был вынужден около 380 г. предоставить всем желающим право откупаться от военной службы в случае экспедиций вне пределов собственно Эллады. Но в горных округах Пелопоннеса и других частей греческого полуострова старый воинственный дух продолжал жить и теперь; там во всякую минуту можно было набрать любое число наемников. А в некоторых отдаленных местностях, как например в Этолии, старая склонность к войне и грабежу удержалась до тех пор, пока на Грецию не легла тяжелая рука римлян.
Да и вообще чувство солидарности естественно ослабевает, по мере того как индивидуум приобретает все более самостоятельности. Этот процесс наступил и в Греции; характерным симптомом его является то обстоятельство, что прямые личные повинности в пользу государства, "литургии", во второй половине IV века в Афинах большею частью были уничтожены или обращены в налоги. Точно так же граждане все более уклонялись от занятия безвозмездных почетных должностей, что, впрочем, отчасти было результатом недовольства существующим строем, которое даже такого человека, как Платон, заставило совершенно отстраниться от общественной жизни. Затем, в конце века, Эпикур выставил положение: дате биосас — живи мирно про себя и как можно меньше связывайся с политикой.
Однако не следует слишком преувеличивать размеры
- 307 -

подобных явлений. Если в рутине будничной жизни и ввиду неисцелимого зла политического дробления и мелочной партийной борьбы иные и становились нерадивыми в исполнении своих общественных обязанностей, то в минуту нужды греки этой эпохи так же мало задумывались приносить свое имущество и жизнь на алтарь отечества, как их отцы и деды. Когда Афины перед Херонеей вели свою последнюю решающую борьбу с Филиппом, в их военную казну отовсюду стекались добровольные взносы, хотя многие из жертвователей резко осуждали ту политику, которая привела государство к этой войне. И несмотря на все свое отвращение к военной службе, граждане греческих городов всегда с радостью шли в бой, когда надо было защитить отчизну. Оборона Афин против Деметрия, обороны против Антигона и еще против Суллы не уступают подвигам, совершенным эллинами в Персидских войнах и Пелопоннесской войне; история остальных греческих областей также представляет немало примеров подобного героизма.
Тем большие успехи сделала под влиянием возраставшей образованности гуманность. Жестокости вроде тех, какие совершались над побежденными врагами еще во время Пелопоннесской войны (выше, т.1, с.466), были бы невозможны уже спустя немного лет. В течение IV века уже очень редко случалось, что при взятии города победитель избивал взрослых граждан, да и то лишь в таком случае, когда это были возмутившиеся против него подданные. Обыкновенно же пленным позволяли откупаться; лишь тех, которые не могли уплатить выкупа, сообразно старому военному праву, продавали в рабство; но и в этом случае часто поступали человечнее. Мы видели, что даже провинившиеся в ограблении святыни фокейцы благодаря заступничеству Филиппа спаслись от мести своих врагов и сохранили жизнь и свободу. Агесилай во время своих походов в Малой Азии строго наказывал своим войскам и в пленном варваре уважать человека и обходиться с ним гуманно. Правда, эллины по-прежнему были убеждены в своем превосходстве над варварами, и почти никто не оспаривал укоренившегося и при тогдашних условиях вполне справедливого взгляда, что элли-
- 308 -

ны предназначены природою для господства, а варвары — для рабства; но уже начинали догадываться, что это превосходство основывается не столько на происхождении эллинов, сколько на их образовании, и что варвар, усвоивший греческую культуру, имеет право считаться греком.
Даже в отрезанный от жизни гинекей мало-помалу начало проникать просвещение, ибо, если женское образование находилось еще в очень жалком состоянии, то тем сильнее действовало влияние отца и позднее мужа. Арете, дочь Ари-стиппа, так обстоятельно ознакомилась с его философской системой, что позднее сумела обучить ей своего сына, младшего Аристиппа. В кружке, образовавшемся в конце столетия в Лампсаке вокруг Эпикура, участвовали и женщины, как Фемисто, жена Леонтея, и ее дочь Леонтион, которая позднее вышла замуж за любимого ученика Эпикура, Ме-тродора. Гиппархия, девушка из знатной семьи в Маронее, вскоре после смерти Александра прибыла со своим братом Метроклом в Афины, где киник Кратес произвел на нее такое глубокое впечатление, что она отвергла всех других искателей своей руки и не задумалась пойти за своим избранником, чтобы в качестве жены делить его нищенскую жизнь. В эту эпоху снова начинают появляться и женщины-поэты, как в VI веке; таковы Эринна из Теноса (около 350 г.), несколько позднее Носсис из Эпизефирских Локр и Анита из Тегеи в Аркадии.
Как ни мало типичны эти примеры, тем не менее они являются характерными симптомами той глубокой перемены, которая в эту эпоху начала совершаться в положении греческой женщины. Возможность браков по любви, каким был брак Гиппархии с Кратесом, заставляет предполагать, что и девушки начали вращаться в мужском обществе. Родители, разумеется, не одобряли связи с нищенствующим философом; но им и в голову не приходило принудить свою дочь к другому браку, и в конце концов они дали свое согласие. При этих условиях тот грубый взгляд, согласно которому единственною целью брака является рождение детей, все более уступал место пониманию брака как духовного общения, где обе части в силу различия своих свойств взаимно
- 309 -

дополняют друг друга. В этом смысле высказывается Аристотель, который сам был очень счастлив в своем браке с сестрой своего друга Гермия; а Ксенофонт в своей "Ойконо-мии" нарисовал картину идеального брака, которая в общем соответствует еще и нашим представлениям. Само собой разумеется, что действительность мало походила на этот идеал; брак по расчету, где главную роль играло приданое, все-таки оставался преобладающим явлением. Поэтому комедия неистощима в своих жалобах на женщин; правда, и мужья, в уста которых вложены эти жалобы, большею частью сами настолько пошлы, что их жены еще слишком хороши для них. Но и Еврипид, изучавший женскую душу более пристально, чем кто-либо до него, нарисовавший в своей Алкестиде идеальный образ жены и хозяйки, был в общем очень дурного мнения о женщинах своего времени. Даже такой человек, как Платон, не имеет ни малейшего представления об этическом значении семейной жизни, которую он поэтому совершенно исключает из строя своего идеального государства; он и сам, как известно, умер холостяком. Правда, он впадает при этом в противоположную крайность, совсем отрицая физическое и духовное превосходство мужчины, как делают и современные социалисты, его последователи; оба пола должны получать одинаковое образование, но зато потом должны иметь и одинаковые права и обязанности, причем женщины должны даже, подобно мужчинам, нести военную службу.
Ввиду этих условий гетеры и теперь сохраняли то первенствующее положение, которое они в эпоху Перикла заняли в греческом и особенно в афинском обществе. Аттическая комедия, приблизительно со времени Коринфской войны, вертится главным образом вокруг этих дам полусвета, и в числе их поклонников мы встречаем, за немногими исключениями, всех выдающихся людей этого периода — поэтов и художников, ученых и государственных деятелей. Самой знаменитой гетерой в начале IV века была Лаиса, которая, по преданию, семилетней девочкой была взята в плен при завоевании афинянами сиканского города Гиккары в 415 г., она попала сначала в Коринф и наконец в Афины, где очаро-
- 310 -

вала всех своей красотою. Впоследствии она впала в бедность, и поэт Эпикрат не мог отказать себе в дешевом удовольствии выставить в своей комедии "Антилаис" развенчанную царицу афинского общества на осмеяние публики. Еще большую известность приобрела в эпоху Филиппа и Александра Фрина из Феспий. По преданию, она вдохновила Праксителя на создание его Афродиты Книдекой; она находилась в близких отношениях и с Гиперидом, и его красноречию была обязана своим оправданием, когда была привлечена к суду по обвинению в кощунстве (выше, с.7). Ее статуя, работы Праксителя, стояла в Дельфах между статуями царей Филиппа и Архидама — почет, возбуждавший сильнейшее негодование в проповедниках нравственности вроде киника Кратеса. Другая знаменитая гетера этого времени, афинянка Пифионика, последовала за министром финансов Александра Гарпалом в Вавилон; она пользовалась там почти царским почетом, и когда она умерла, ее друг воздвиг ей великолепный памятник в том месте, где Священная дорога из Элевсина в Афины спускается на равнину и взору путника впервые открывается Акрополь. Это был, без сравнения, самый величественный надгробный памятник в окрестностях Афин; чужеземец, проходивший этой дорогой, наверное, думал, что здесь погребен один из знаменитейших людей города, пока, прочитав надпись, не узнавал, кому воздвигнут этот памятник.
Влияние просвещения и гуманности, проникавших все в более широкие круги, должно было отражаться и в политической области. Контрасты начали сглаживаться; вопрос о том, что лучше: демократия или олигархия, — отошел на второй план. Общественное мнение требовало создания правового государства, из которого был бы устранен всякий произвол.
Ввиду этого государственное право этой эпохи старалось выработать такую конституцию, которая занимала бы середину между демократией и олигархией и таким образом обеспечивала бы обеим частям общества — зажиточным и неимущим — неприкосновенность их интересов. Для этого право голоса в Народном собрании должно быть предостав-
- 311 -

лено всем гражданам, но для занятия государственных должностей необходимо требовать известных гарантий пригодности, критерием которой при данных условиях мог служить только имущественный ценз. Мы видим здесь тот же политический строй, какой существовал в Афинах в VI веке со времени Солона и еще после Клисфеновой реформы, — с той лишь разницей, что теперь хотели искусственно воскресить то, что тогда было создано естественным развитием. В теории подобная "смешанная конституция", или, как обыкновенно говорили, просто "государственное устройство" {полития), выглядела очень недурно, но прочно она могла держаться лишь там, где сохранилось сильное среднее сословие, которое по количеству не уступало бы пролетариату и владело бы такой большой долею народного богатства, чтобы не только количественно, но и экономически иметь перевес над богатыми; во всех остальных странах этот строй должен был спустя короткое время выродиться либо в демократию, либо в олигархию. Это суждено было испытать уже Ферамену, когда он сделал попытку ввести такую "смешанную конституцию" в Афинах; да и та смешанная конституция, которую ввел Тимолеон в освобожденных им Сиракузах, лишь на малое число лет пережила своего творца.

Более действительным, чем эти попытки реформ, оказывалось влияние общественного мнения на применение существующих правовых норм. Так, Афинское народное собрание после восстановления демократии в 403 г. осуществляло свою судебную компетенцию лишь в исключительных случаях, и политические процессы обыкновенно передавались на рассмотрение суда присяжных; такое беспорядочное судебное разбирательство, какое имело место при осуждении стратегов, одержавших победу у Аргинусских островов, с тех пор более не повторялось. Точно так же со времени изгнания Гипербола в 417 г. остракизм вышел из употребления, хотя закон об остракизме никогда не был отменен. Положение, согласно которому всякое постановление Народного собрания, противоречащее существующему закону, недействительно, было снова подтверждено при восстановлении демократии в 403 г., и — что важнее — оно в общем по-
- 312 -

стоянно соблюдалось на практике. Судебная компетенция, которою до сих пор пользовался Совет при принятии от должностных лиц отчета об их деятельности, была ограничена, и разрешена апелляция на решение Совета к суду присяжных. Этими и другими подобными мероприятиями были предотвращены по крайней мере некоторые из худших зол демократии, но о действительных гарантиях законности при тогдашнем составе судов присяжных все-таки не могло быть речи.
Именно ввиду этого греческие политики того времени не решались приступать к коренной реформе действующего права, как ни была она необходима во многих отношениях. Ибо уважение к законам, жившее в народе, в значительной степени основывалось на их древности и на пиетете, которым пользовались имена их творцов. Поэтому в Афинах не решались отменять законы Дракона и Солона и, самое большее, исправляли их в отдельных пунктах. После падения Четырехсот с этой целью была избрана комиссия; правительство Тридцати пошло дальше по этому пути, стараясь в особенности устранить неясность старых законов более точным изложением их текста. Восстановленная демократия продолжала и довела до конца этот пересмотр. В Сиракузах при Тимолеоне также ограничились только пересмотром старых законов Диокла, с главной целью устранить те выражения, которые стали непонятными; поэтому коринфяне Кефал и Дионисий, которым было поручено это дело, считались не законодателями, а лишь "толкователями законов". Даже вновь основанные города иногда не вырабатывали сами законов для себя, а предпочитали просто заимствовать законы у какой-нибудь другой общины; так, в Фуриях были введены законы Харонда. Естественным результатом всех этих условий было то, что оставались в силе многие законодательные постановления, приуроченные к совершенно иным экономическим и социальным порядкам, так что, например, в эолийской Киме удержался даже институт соприсяжников в уголовном процессе. Правда, это были исключения; но и в Афинах право жалобы в уголовных делах все еще принадлежало исключительно пострадавшему или его родственни-
- 313 -

кам, а тот, кто одерживал верх в гражданском процессе, и теперь должен был сам осуществлять свое право посредством захвата какой-нибудь части имущества своего противника.
Большие перемены произошли в области администрации. Самым больным местом последней было финансовое ведомство, ибо греческие государства этого времени постоянно терпели нужду в деньгах, отчасти ввиду беспрерывных войн, отчасти ввиду крупных и все более возраставших расходов, каких требовали в демократических государствах плата за отправление политических обязанностей и особенно раздачи денег народу. При таких обстоятельствах увеличение государственных доходов было неизбежной необходимостью. Новые подати было очень трудно вводить, так как уже в V веке была создана, по тогдашним условиям почти полная, система косвенных налогов, и греческие республики упорно держались правила взимать с граждан прямые налоги лишь для покрытия чрезвычайных нужд. Изредка прибегали, правда, к введению монополий; так, византийцы однажды предоставили одному предпринимателю исключительное право на производство банковских операций в их городе, а в эпоху Александра Пифокл выступил в Афинах с проектом, чтобы государство закупило весь свинец, добытый в Лав-рийских рудниках, по существовавшей до тех пор цене в 2 драхмы за талант, и затем установило цену в 6 драхм. Но все это были случайные попытки, предпринимавшиеся лишь в минуты финансовых кризисов без всякой последовательности; притом, не существовало ни одного предмета роскоши, потребляемого в больших количествах, который мог бы служить объектом прочной и доходной монополии, а соляная монополия в стране с такой развитой береговой линией, какою обладала Греция, не могла принести больших барышей. Следовательно, единственным действительным средством для увеличения государственных доходов оставалось повышение либо преобразование существующих уже налогов. Так, в Афинах пошлина в 1 % со стоимости ввозимых и вывозимых товаров, взимавшаяся в V веке, — во время Декелейской войны была увеличена вдвое и удержана в этом
- 314 -

виде и после заключения мира; гербовая пошлина, которую государство взимало при продажах, также была увеличена вдвое. Все это были, правда, еще довольно умеренные нормы, и не только по воззрениям нашего времени; но крупный торговый город, как Афины, не мог чрезмерно отягощать коммерческий оборот, чтобы не подорвать своих собственных жизненных интересов. Реформы же в области косвенных налогов затруднялись тем, что государство все еще не решалось взять в свои руки взыскание этих сборов и продолжало держаться откупной системы, сознавая, что взимание их самим государством откроет широкий простор хищениям. Оставалось, следовательно, только следить за тем, чтобы откупная сумма возможно более приближалась к действительной сумме сборов, и уничтожать монополии крупных товариществ, обративших откуп косвенных налогов в правильное торговое дело. Чего можно было достигнуть в этой области, показывает деятельность афинского политика Каллистрата в Македонии во время его изгнания (выше, с.235).
Больших улучшений можно было достигнуть в области прямых налогов. Их взыскание производилось в V веке отчасти еще довольно грубым способом; затем, когда со времени Пелопоннесской войны в Афинах и, без сомнения, также в других государствах пришлось облагать граждан такими податями через короткие промежутки, то надо было позаботиться о более справедливой раскладке их. И вот, при возобновлении войны со Спартою, в архонтство Навсиника (378/377 г.), в Афинах была произведена оценка всей недвижимой и движимой собственности всех граждан и союзников, результаты которой в течение человеческого поколения и, вероятно, еще дольше служили основою прямого обложения. Податная норма была по нашим понятиям очень высока: имущественный налог в 1—2 % считался умеренным, хотя налог в 8 %, по мнению Демосфена, афиняне едва ли снесли бы. Однако Дионисий Сиракузский в трудную годину карфагенских войн взимал, по преданию, даже 20 % с имущества. Но при этом не следует забывать, что имущество в то время приносило в среднем втрое больший доход, чем
- 315 -

теперь, и что подать с имущества была чрезвычайным налогом, к которому прибегали почти исключительно в военное время. Несмотря на это, в течение 10 лет, проведенных Демосфеном под опекой, т.е. приблизительно с 376/375 по 367/366 гг., было взыскано с имущества в целом 10%, т.е. ежегодно в среднем 1 % или около 8—10% с фондированного дохода. С оседлых иностранцев Афины во 2-й половине IV века, правда, взимали прямой имущественный налог, но лишь в скромных размерах 10 талантов, которые предназначались на покрытие расходов по постройке арсенала в Пи-рее.
Систему "литургий", т.е. личных повинностей на удовлетворение государственных нужд, уже в эпоху Пелопоннесской войны невозможно было применять в полном объеме. Правительство было вынуждено раскладывать расходы по триерархии каждый раз на двух граждан (выше, т.1, с.363—354), из которых, разумеется, только один мог командовать кораблем; затем, разрешено было вообще отдавать всю повинность в подряд предпринимателям, причем тот, на кого падала повинность, избавлялся от всех хлопот по снаряжению корабля, но оставался ответственным за все неисправности. Но и теперь триерархия была тяжелым бременем; поэтому в Афинах, при начале союзнической войны 357/356 г., была произведена реформа, благодаря которой эта повинность для большинства подлежавших ей граждан совершенно потеряла свой прежний характер и превратилась в прямой налог. Именно, 1200 наиболее состоятельных граждан были разделены на известное число товариществ, т.н. "симморий", из которых каждое в случае войны должно было снаряжать один или несколько кораблей. Благодаря этому названная повинность распределялась гораздо равномернее, чем раньше; но и эта реформа не устранила той несправедливости, которая являлась коренным недостатком системы "литургий", — именно, что все, на кого падала эта повинность, должны были платить одну и ту же сумму, несмотря на различие их имущественного положения. Напротив, теперь это зло еще усилилось, так как реформа, чтобы уменьшить по возможности бремя, падавшее на отдельных граж-
- 316 -

дан, значительно расширила круг лиц, подлежавших литургии. А богачи, стоявшие во главе симморий и руководившие всеми делами, сплошь и рядом старались свалить бремя на плечи своих менее состоятельных товарищей. Это зло было устранено во время последней войны против Филиппа законом Демосфена, установившим известную градацию обложения в пределах симморий соответственно состоятельности отдельных членов, так что теперь иной богатый человек должен был нести расходы по снаряжению двух или даже более кораблей, тогда как раньше на него падала лишь часть расходов по снаряжению одного корабля; сообразно с этим была уменьшена доля, падавшая на беднейших членов симморий. Эта реформа была вполне справедлива и разумна; можно было только спросить, почему государство, раз оно пошло уже так далеко, не взяло и всего дела в свои руки, т.е. не надумало покрывать эти издержки доходами с прямой военной подати; ибо, не говоря уже о тяжелом личном бремени, которое еще и теперь несли представители симморий, — явной нелепостью было то, что командирами военных судов являлись люди, в большинстве случаев не имевшие ни малейшего представления о морском деле.
Остальные прямые повинности, которые государство налагало на своих граждан, по величине обусловливаемых ими расходов далеко уступали триерархии. Притом, здесь путем внешнего блеска можно было приобрести такую популярность, какой не доставляло самое тщательное снаряжение военного корабля; и всегда находились люди, которые готовы были жертвовать на это часть своего имущества. Тем не менее и для этих повинностей, по крайней мере в Афинах, со времени Пелопоннесской войны стало не хватать пригодных кандидатов. Пришлось ограничить число хоров, выступавших на общественных представлениях, и в некоторых случаях делить бремя издержек между двумя лицами. Наконец, вскоре после Александра хорегия в старой форме была совсем отменена, и государство взяло обзаведение и обучение хоров на себя.
Но как бы государство ни напрягало податные силы населения, как бы ни заботилось оно о финансовых реформах,
- 317 -

— в те дни, когда нужда в деньгах достигала чрезвычайных размеров, все это оказывалось недостаточным. А накоплять значительные наличные суммы не удавалось в это время благодаря беспрестанным войнам ни одному греческому государству; единственной державой, располагавшей государственным фондом, была Персия. И вот, по необходимости начали расходовать на нужды государства храмовые сокровища. По преданию, уже Гекатей Милетский во время ионийского восстания советовал прибегнуть к этому средству; но предложение представителя просвещения было отвергнуто его благочестивыми согражданами, и богатые сокровища Бранхид после подавления мятежа достались в добычу персам. Показать нации пример секуляризации храмовых иму-ществ суждено было тому городу, который любил называть себя самым благочестивым в Элладе, — Афинам. Во время Архидамовой войны храмовые сокровища Аттики были почти без остатка истрачены на военные нужды, притом не только казна Афины Полиас, которая составилась главным образом из остатков союзнической дани и по существу была не чем иным, как поставленным под охрану богини-покровительницы города государственным фондом, но и сокровища остальных богов страны. Это было сделано в форме подлежащих росту займов, и по заключении мира государство честно старалось исполнить принятые им на себя обязательства. Но возобновление войны в 415 г. принудило его снова прибегнуть к займам из храмовых касс; когда они были исчерпаны, — расплавили все золотые и серебряные жертвенные дары, какие оказались налицо. Только золотого одеяния Афины-девственницы не тронули и теперь, несмотря на крайнюю нужду в деньгах. После крушения державы, конечно, уже нельзя было думать об уплате этих долгов; заемные записи, высеченные на камне, остались на Акрополе, и обломки их еще нам свидетельствуют о финансовом банкротстве Афин.
Примеру Афин вскоре последовали и другие государства. В Сиракузах Дионисий покрывал расходы по своим войнам с карфагенянами в значительной доле конфискацией храмовых сокровищ; в Сикионе Эвфрон секуляризовал хра-
- 318 -

мовое имущество (368 г.); даже благочестивые аркадцы ограбили храмовую казну в Олимпии, чтобы уплатить жалованье своему войску (364 г.). Поэтому, когда фокейцы во время своей войны с амфиктионами брали взаймы деньги у Дельфийского храма, то это уже отнюдь не было неслыханным поступком; правда, огромные размеры забранных ими сумм и чрезвычайная святость ограбленного храма придавали секуляризации в этом случае особенно неблаговидный характер.
Храмовых сокровищ в большинстве случаев хватало, разумеется, ненадолго, и вскоре приходилось отыскивать новые источники дохода. Очень часто правительство обращалось к гражданам и оседлым чужеземцам с просьбою о добровольных пожертвованиях на нужды государства, и такие воззвания всегда увенчивались успехом; но суммы, которые можно было собрать этим путем, всегда были, конечно, сравнительно невелики. Итак, оставался один выход — займы; но каким кредитом могли пользоваться самостоятельные мелкие государства, всегда стоявшие на границе банкротства и не представлявшие кредитору никаких законных гарантий, которые давали бы ему возможность принудить их к уплате долга? Поэтому, особенно в эпохи кризисов, часто не было никакой возможности достать денег взаймы, или же приходилось платить непомерно высокий процент, разве только какой-нибудь богатый гражданин или метек соглашался ссудить деньги государству на сносных условиях, побуждаемый к тому либо патриотизмом, либо желанием заслужить благодарность народа. Если такого доброхотного заимодавца не оказывалось, то прибегали к принудительным займам или к выпуску кредитных денег с принудительным курсом; напротив, на опасный путь ухудшения монеты греческие государства вступали лишь в очень редких случаях. Наконец, когда не помогали никакие меры, последним средством спасения являлась конфискация иму-ществ; для этого богатых граждан или метеков под каким-нибудь предлогом предавали суду и осуждали. Искушение пользоваться этим средством было тем сильнее, что суммы, которыми оперировали бюджеты греческих общин, большею
- 319 -

частью были очень невелики, так что часто было достаточно конфисковать имущество одного человека, чтобы покрыть весь дефицит казны. Аттические ораторы говорят о таких конфискациях как о совершенно естественном явлении, и Демосфен даже ставит себе в заслугу, что никогда не прибегал к этому средству.

[Redkout]

ГЛАВА ХI
Общество и его организация. Продолжение

Spoiler (expand)

Однако подчас все эти источники оказывались недостаточными, и государство терпело крайнюю нужду. Даже в Афинах суд иногда переставал функционировать, так как не хватало денег на уплату жалованья присяжным. Такое положение вещей отражалось пагубным образом особенно на военных операциях; полководцев часто посылали на войну без гроша денег, да и позднее крайне скупо снабжали их деньгами, и они должны были сами изыскивать необходимые средства на содержание своих войск. Поэтому им по необходимости приходилось кормить войну войною. Результатом было, конечно, угнетение союзников и обложение контрибуциями нейтральных общин; афинские стратеги забирали в плен всякое судно, которое не заплатило им за защиту. О систематическом осуществлении плана экспедиции при таких условиях часто нельзя было и думать; полководцы вели свое войско туда, где могли надеяться легче всего прокормить его. Эти финансовые затруднения являются главной причиной неуспешности афинских военных действий со времени окончания Пелопоннесской войны, и ничто не сделало имя Афин в такой степени ненавистным в Греции, как беспрестанные вымогательства, обусловливаемые этой системою.
При этих условиях должностные лица, заведовавшие финансами, должны были играть все более видную роль в управлении государством. Это наиболее характерным образом обнаруживается в том, что демократия в этой области, и только в ней одной, отступила от принципа ежегодного замещения государственных должностей. Так, в Афинах магистраты, заведовавшие кассою, из которой производилась выдача пособий народу, избирались каждый раз на четыре года, причем срок их службы начинался с Великих Панафиней, которые праздновались в третьем году каждой олимпиады
- 320 -

тотчас после середины лета. Когда незадолго до сражения при Херонее была учреждена должность военного казначея, то и для нее установили четырехлетний срок от одних Панафиней до других и при этом отказались даже от принципа коллегиальности, поручив заведование военной казною одному должностному лицу.
Вместе с тем финансовое искусство развилось в особую отрасль политической деятельности. Уже Клеон и Клеофонт достигли в этой области крупных успехов; Агиррий, который сам в течение многих лет стоял во главе компании откупщиков таможенного сбора, был, вероятно, первым специалистом финансового дела, достигшим руководящего положения в Афинах. Его племянник Каллистрат также был замечательным финансистом; он организовал финансовое управление Второго Афинского морского союза1, и податная реформа, произведенная в Аттике в архонтство Навсиника, также, по всей вероятности, была в значительной степени делом его рук; даже как изгнанник он обнаружил в Македонии замечательные финансовые способности. Но величайшим финансовым гением, какого произвели Афины, был, без сомнения, Эвбул, который после союзнической войны спас Афины от банкротства и снова привел финансы в цветущее состояние. Исключительно эти заслуги и доставили ему первое место в государстве, потому что он не был ни выдающимся оратором, ни знатоком военного дела, так что никогда не занимал должности стратега. Достойным его преемником был Ликург, который после Херонейской битвы преобразовал финансовое управление государства, причем ему, впрочем, далеко не пришлось бороться с такими трудностями, как некогда Эвбулу. Наконец, ученик Аристотеля Де-метрий из Фалер замыкает собою ряд великих финансистов Афин.
В этот же период начинается и теоретическая разработка финансового дела, хотя в большинстве случаев она остается крайне дилетантской. Таков особенно сохранившийся
1 В оригинале труда К.Ю.Белоха и в переводе этот союз назван Третьим Афинским морским союзом, что расходится с общепринятой точкой зрения. (Ред. 2008).
- 321 -

под именем Ксенофонта трактат "О государственных доходах", написанный около середины IV столетия; он не содержит ни одной мысли, которая могла бы быть осуществлена на практике. Правда, еще гораздо ниже стоит 2-я книга псевдоаристотелевой "Ойкономии", составленная приблизительно в начале III века; она не содержит ничего более, кроме описания всевозможных, подчас очень насильственных, мер к устранению финансовых кризисов. По вложенному в нее духовному содержанию она немногим отличается от "Стра-тегем" Полиэна или от тех сборников чудесных историй, которые приписывались Аристотелю и Антигону из Кариста.
В области военного дела произошли еще более коренные перемены, чем в области финансового управления. Эти реформы были обусловлены опытом, приобретенным в Пелопоннесской войне. Здесь впервые обнаружилось, что старый способ ведения войны тяжеловооруженными отрядами, который некогда доставил грекам победу над персами, более не удовлетворяет требованиям нового времени. При Спарто-ле афинские гоплиты были разбиты легковооруженными отрядами халкидцев; на Сфактерии спартанские гоплиты, считавшиеся непобедимыми, принуждены были сдаться легким войскам Клеона и Демосфена. Перед Сиракузами Гилипп достиг такого успеха, каким до него не мог гордиться ни один греческий полководец: он принудил к сдаче целое войско без настоящей битвы, только искусно маневрируя своими конными и легковооруженными отрядами и пользуясь выгодами, какие представляла местность.
Поэтому наряду с гоплитами стали уделять больше внимания и другим родам оружия. Уже при Перикле Афины сознали необходимость организовать у себя конное войско, на первых порах, впрочем, лишь для того, чтобы в случае неприятельского нападения иметь в своем распоряжении легкоподвижный отряд для защиты страны. Во время Пелопоннесской войны, когда аттический флот беспрестанно грозил берегам Лаконии, Спарта последовала этому примеру, поданному ее врагом; в течение IV века уже почти все государства греческого полуострова организовали у себя конные отряды. Около этого же времени начали убеждаться в беспо-
- 322 -

лезности тех полчищ недисциплинированной легкой пехоты, которые до сих пор сопровождали на войну регулярное войско и, не принося никакой пользы в битвах, ложились лишним бременем на продовольствие армии. Теперь к гоплитам присоединяли только небольшие отряды хорошо обученных стрелков из лука, копейщиков и пращников. Но вскоре убедились, что одного этого еще недостаточно и что следует саму линейную пехоту сделать более подвижной, облегчив ее вооружение. Эту реформу впервые провел Ификрат в своем наемном войске во время Коринфской войны. Он заменил металлический панцирь холщевым, обитый медью щит — легким кожаным, какой употреблялся во Фракии и в Северной Греции; зато копье было удлинено наполовину и введен более длинный меч. Кроме того, для боя на расстоянии воины были снабжены дротиками. Эти так называемые пелта-сты, обученные для битвы как в строю, так и врассыпную, благодаря своей легкости в маневрировании вскоре сделались грозою для тяжеловооруженных армий, особенно после того, как Ификрату удалось со своими наемниками разбить лакедемонский отряд и большую часть его уничтожить (выше, с. 144 и след.). Ввиду этого введенное Ификратом вооружение вскоре было усвоено всеми наемными войсками. Но гражданские ополчения обыкновенно не были достаточно обучены и дисциплинированы, чтобы иметь возможность пользоваться преимуществами нового вооружения; притом, едва ли можно было обучить ополченцев, которые большею частью были, разумеется, уже людьми зрелого возраста, тем новым приемам борьбы, какие обусловливались изменившимся характером вооружения. Правда, Спарта могла бы сделать этот шаг, но легко понять, что как раз она должна была особенно остерегаться вносить изменения в старую испытанную тактику, которой государство было обязано своим могуществом. Поэтому греческие гражданские ополчения и теперь продолжали держаться старого тяжелого вооружения. Только македонские цари — быть может, уже Аминта, быть может, только его сыновья — начали вооружать всю свою линейную пехоту по образцу, созданному Ификратом. Здесь реформам не мешали, как в Южной Гре-
- 323 -

ции, военные традиции; напротив, исконное вооружение македонской дружины представляло большое сходство с новым вооружением; оставалось только преобразовать иррегулярную пехоту в правильную линейную инфантерию. Введенное Ификратом вооружение было вначале принято, по-видимому, без изменений, и в одной части пехоты — в отряде т.н. гипаспистов гетайров — оно удержалось до конца. Но большая часть пехоты была снабжена копьями в пять метров длиною, т.н. сариссами, так что копья первых шести рядов при нападении выступали за линию фронта и образовали несокрушимую преграду. При этом, правда, пришлось пожертвовать другим преимуществом — большей подвижностью; вооруженные таким образом полки могли действовать лишь сомкнутой массой в открытой местности; зато здесь никто не мог устоять перед ними. Лучшие войска Греции, фиванцы при Херонее и лакедемоняне при Мегалополе, были сокрушены их натиском, и еще Эмилий Павел сказал, что никогда в жизни он не видел ничего более страшного, чем македонская фаланга.
При всем том тактика в общем развивалась, конечно, медленно. Великие сражения Пелопоннесской и Коринфской войн носят еще всецело старый характер. Войска выстраивались длинной линией, большею частью в восемь рядов, и затем наступали друг на друга; до рукопашной дело доходило редко, так как обе стороны ставили свои лучшие отряды на правом крыле, вследствие чего левое крыло врага при приближении неприятеля обыкновенно без боя обращалось в бегство. Тогда оба победоносных правых крыла еще раз сходились, чтобы решить участь битвы; победа доставалась той стороне, которая при преследовании разбитого врага наилучше сохраняла порядок. Исход сражения зависел при этом исключительно от тяжеловооруженной пехоты; легкие отряды и конница, если она вообще была налицо, схватывались с легкими отрядами и конницей врага, но не принимали никакого участия в борьбе с неприятельскими гоплитами и служили в общем лишь для преследования побежденного неприятеля, которое, впрочем, редко отличалось настойчивостью.
Если недостатки этой тактики обнаружились уже и в
- 324 -

Пелопоннесской войне, то ввиду задач, которые пришлось разрешить наемному войску Кира при его отступлении из Вавилонии, она оказалась совершенно непригодной. Здесь тяжеловооруженная фаланга не могла по своей воле выбирать удобные места для сражений, а принуждена была вступать в битву с неприятельской конницей и легкими отрядами на полях, пересеченных горами и реками, когда этого хотелось врагу. Ввиду этого Ксенофонт, руководивший этим отступлением, уничтожил старую сомкнутую боевую линию и разбил свою пехоту на небольшие батальоны по 100 человек, которые выстраивались настолько близко один к другому, что могли взаимно поддерживать друг друга, но в общем должны были действовать самостоятельно. Это был по существу тот же манипулярный строй, который позднее так много содействовал покорению мира римлянами. Но если этот батальонный строй оказался вполне пригодным в борьбе с азиатскими варварами, то против натиска сомкнутой тяжеловооруженной греческой фаланги подобное войско не могло устоять, вследствие чего эта система, которой предстояла блестящая будущность, в ближайшее время не оказала глубокого влияния на характер войны.
Гораздо большее значение имели реформы, произведенные в области тактики Эпаминондом. Вместо того чтобы нападать всем фронтом, как делалось до сих пор, он выдвигал против неприятеля только одно крыло, удерживая другое позади; при этом в наступление он посылал свое левое крыло, чтобы направить натиск против лучших войск врага и тем сразу решить участь битвы. Ввиду этого левое крыло должно было, разумеется, быть возможно более многолюдным; далее, чтобы достигнуть большой силы натиска, Эпаминонд располагал войска, предназначенные для наступления, глубокой колонной, что, впрочем, практиковалось у фи-ванцев уже задолго до его времени. Этому т.н. "косому боевому строю" Эпаминонд обязан своей победой при Левктрах, и с тех пор этот строй, безусловно, господствовал в греческой тактике, хотя и изменяясь сообразно потребностям времени. Ибо и Эпаминонд еще ни на шаг не отступал от старой тактики, опиравшейся всецело на тяжелую пехоту,
- 325 -

и почти совсем не умел пользоваться в битве легковооруженными отрядами и даже своей превосходной беотийской конницей, так что при Левктрах он даже прикрытие флангов своей наступательной колонны поручил отряду тяжелой инфантерии.
Лишь Филипп и Александр предоставили коннице подобающую роль в сражениях; правда, как владыки Македонии и Фессалии, они имели в своем распоряжении такую многочисленную конницу, какой не располагал до них ни один греческий полководец. Уже в первом своем военном деле, в войне с иллирийским царем Бардилисом, Филипп решил участь битвы атакой своей конницы на неприятельскую пехоту; этим же способом он позднее одержал свою большую победу над Ономархом; а Александр своими победами над персами был обязан главным образом искусному пользованию конницей. Великие македонские цари или начальник их генерального штаба Парменион впервые научили также выставлять позади передней боевой линии в виде опоры другой корпус войск. Далее, они ставили себе целью не только разбить, но и совершенно истребить неприятельское войско. Боевой план Филиппа всегда состоял в том, чтобы окружить врага, отрезать ему отступление и таким образом принудить его к сдаче; в битве на "Крокусовом поле" против Ономарха и в сражении под Херонеей он блестяще разрешил эту задачу. То же сделал Александр в битве при Гранике; но при Иссе и Арбеле численный перевес врага был так велик, что оцепить неприятельскую армию не было никакой возможности; однако Александр сумел рассеять ее другим способом, именно путем упорного преследования. Впрочем, уже Дионисий, следуя примеру Гилиппа, умел достигать полного уничтожения неприятельских войск; так, перед Сиракузами он истребил карфагенское осадное войско, при Элепоре — войско италийских греков, при Кабале — войско Магона; а эти успехи заставляют предполагать, что и он уже умел пользоваться своей конницей приблизительно так же, как позднее Филипп и Александр.
Совершенно изменился и характер осадной войны. В течение нескольких столетий греки не знали другого средст-
- 326 -

ва для взятия укрепленных пунктов, как блокаду, которая, обусловливая истощение запасов, в конце концов принуждала неприятеля к сдаче, если еще раньше какой-нибудь изменник не открывал ворота или смелый штурм не отдавал города во власть осаждающих. Наконец в V веке успехи механики привели к постройке осадных орудий. Во время войны против Самоса Перикл поручил инженеру Артемону из Клазомен построить тараны (т.н. "бараны") и навесы (т.н. "черепахи"), и в этой войне впервые были употреблены подобные машины. Однако ввиду прочности самосских стен эта инженерная атака ни к чему не привела, и в первые годы Пелопоннесской войны попытки брать укрепленные города посредством машин оставались большею частью столь же бесплодными. Только карфагеняне во время своей сицилийской кампании в 408 г. начали с успехом пользоваться осадными орудиями. К стенам подкатывались высокие возвышавшиеся над верхним краем стен деревянные башни; стоявшие на них стрелки и пращники должны были своими стрелами и камнями отгонять защитников; под прикрытием этих башен тараны пробивали брешь или под стену подводили подкопы, вследствие чего она обрушивалась. Затем неприятель неотступно штурмовал город, пока не проникал в него. Именно этому совершенству осадной техники карфагеняне более всего были обязаны своими быстрыми и блестящими успехами в 408—405 гг. Сицилийские греки, разумеется, тотчас усвоили эти новые приемы и вскоре превзошли своих учителей. В Сиракузах впервые начали строить т.н. катапульты — орудия, которые могли выбрасывать длинные стрелы на далекие расстояния и, будучи поставлены на осадные башни, гораздо основательнее, чем стрелки своими выстрелами, очищали стены от защитников. Только чрезвычайно крепкий панцирь мог на близком расстоянии выдержать удар стрелы даже катапульты самого малого калибра. Вскоре начали строить машины для метания камней и свинцовых пуль. Метательная сила в этих орудиях создавалась натяжением эластичных канатов, сплетенных из волос или жил. Так как перевозка и особенно установка таких машин представляла большие трудности, то ими можно было поль-
- 327 -

зоваться только в осадной войне или на кораблях; в качестве полевых орудий их начали употреблять уже гораздо позднее.
На греческом Востоке эти усовершенствования в области осадного искусства прививались сравнительно медленно. Здесь еще долго держались старой системы обложения, и наибольшим консерватизмом в этой области, как и в других, отличались спартанцы. Однако Афины уже в середине IV века имели катапульты. Но лишь Филипп впервые начал применять здесь в обширных размерах новую осадную технику; в этом деле ему помогал его инженер, фессалиец По-лиид, ученики которого, Диад и Харий, сопровождали затем Александра в его азиатском походе. Началом новой эпохи в истории осадной войны у греков послужили особенно осады Перинфа и Византии в 340 г.
Фортификационное искусство, разумеется, старалось не отставать от успехов осадного искусства. Очень много сделал в этой области особенно Дионисий. Искусно воспользовавшись выгодами местоположения Сиракуз, он обратил свою столицу в неприступную крепость; замок Эвриал на вершине Эпипол, служивший ключом ко всей системе укреплений, был защищен против нападений высеченными в скале рвами, а подземные ходы, также высеченные в камне, давали возможность гарнизону производить внезапные вылазки. Совершенно таким же образом Дионисий укрепил свою пограничную с карфагенскими владениями крепость Селину, только здесь, ввиду рыхлости почвы, пришлось укрепить рвы каменной кладкой. Аттика была защищена цепью пограничных крепостей, тянувшейся от Элевсина через Панак-тон и Филу до Рамна; кроме того, важный Лаврийский горнозаводской округ был огражден против нашествий рядом укреплений. Несравненно грандиознее была система укреплений, созданная Хабрием вдоль восточной границы Египта; об эти твердыни дважды разбился натиск персов.
Изобретение орудий повлияло также на характер морской войны. Боевые корабли V века, триеры, были настолько малы, что на их палубе невозможно было устанавливать не только башни, на которые поднимались бы орудия, но и сами машины. Поэтому теперь начали строить суда больших
- 328 -

размеров, т.н. тетреры и пентеры, — впервые в Сиракузах при Дионисии во время приготовлений к освободительной войне против карфагенян. Правда, при этом пришлось отказаться от одного из преимуществ трехъярусных судов — от большей подвижности, но зато, ввиду более прочной конструкции новых судов, удары неприятельских орудий были теперь менее опасны. Сообразно с этим изменился и характер морских сражений; если в эпоху Пелопоннесской войны участь битвы зависела от опытности кормчих в лавировании, то теперь не менее важную роль стало играть действие орудий. Однако первые пробы с судами нового типа оказались неудачными; при Катане маневрировавшие по старому способу карфагеняне разбили флот Дионисия. Государства греческой метрополии на первых порах отклонили и эти новшества. Афины лишь во времена Александра начали строить тетреры и пентеры; зато с этих пор искусство кораблестроения и здесь начало быстро развиваться, и на флотах эпохи диадохов триеры все более уступают место судам четырех- и пятиярусным.
Все это давало стратегии возможность разрешать такие задачи, которые раньше были ей совершенно не под силу. Укрепления в значительной степени утратили свое прежнее значение, с тех пор как сделалось возможным посредством осадных машин в течение нескольких месяцев принудить к сдаче даже сильно укрепленный город, тогда как раньше для этого требовалась часто многолетняя блокада, а укрепления, свободно сообщавшиеся с морем, и совсем не могли быть взяты. Благодаря этому военные операции сделались более энергичными. Теперь перестали остерегаться предпринимать походы в неблагоприятное время года. Уже спартанский царь Клеомброт вторгся в Беотию среди зимы, правда — ввиду исключительных обстоятельств; точно так же Эпаминонд несколько лет спустя вторгся в Лаконию зимою, а Филипп при своих походах вообще обращал мало внимания на время года. В значительной степени этим усовершенствованиям в области тактики и стратегии Филипп был обязан покорением Греции, Александр — завоеванием Азии.
Новое военное искусство предъявляло к полководцам
- 329 -

очень высокие требования. Поэтому со времени Пелопоннесской войны начал образовываться класс профессиональных военачальников — прежде всего в наемных армиях. Афины и в этой области выказали себя духовной столицей Греции; знаменитейшие вожди наемников в первой половине IV века — Ксенофонт, Ификрат, Хабрий, Тимофей, Диофант, Фокион — были афиняне; из неафинян можно назвать разве только Харидема из Орея, которому позднее были дарованы в Афинах права гражданства, и братьев Ментора и Мемнона из Родоса. Военные успехи Афин со времени Коринфской войны объясняются в немалой мере тем, что государство всегда имело в своем распоряжении таких первоклассных полководцев, и надо поставить в великую честь афинским кондотьерам, что они всегда были готовы служить отечеству с величайшим самоотвержением, хотя совершенно не могли рассчитывать на материальное вознаграждение и, напротив, могли ждать суда и смерти, если вследствие недостатка в денежных средствах их труды не увенчивались успехом. Поэтому было вполне справедливо, что афинский народ по крайней мере не скупился на почести для своих полководцев — воздвигал им статуи, освобождал их от литургий, даровал им право участвовать в обедах, которые на счет государства устраивались в здании Совета. Но, с другой стороны, не следует забывать, что почти все эти люди приобрели свои первые военные лавры именно на воинской службе. Если потом дома нечего было делать, то они в качестве вождей наемных войск вступали на службу к иноземным государям, с которыми Афины как раз в ту минуту находились в хороших отношениях, — к персидскому царю или его сатрапам, к египетским или фракийским царям. Здесь их осыпали почестями и золотом. Уже Ксенофонт, если бы захотел, мог сделаться зятем фракийского царя Севта II; Ификрат действительно женился на дочери Котия I, то же сделал позднее Ха-ридем, который благодаря этому после смерти Котия I сделался фактически владыкою царства одрисов. Харес достиг княжеской власти в Сигее на Геллеспонте.
Исключением является лишь Ксенофонт, старейший из этих кондотьеров. Силою вещей, почти против своей воли, и
- 330 -

во всяком случае против своего ожидания, он был поставлен во главе наемной армии; в качестве ее вождя он достиг более блестящих успехов, чем какой-либо полководец до него в таком же положении; но он пренебрег этой карьерою, которой был обязан своей эллинской славой. Ему не было суждено послужить своими трудами отчизне. Уже своим политическим поведением во время олигархической реакции он навлек на себя подозрения афинских демократов. Затем он с остатком своих наемников вступил на спартанскую службу; правда, в это время Афины еще находились в союзе со Спартою; но он остался верен избранному знамени и после того, как Афины отложились от Спарты и примкнули к персидскому царю, потому что по своим убеждениям он мог видеть в этой политике Афин лишь измену интересам Эллады. Вследствие этого он был изгнан из отечества; а в Спарте чужеземцу нечего было делать. Поэтому он свои лучшие годы провел в Скиллунте близ Олимпии, в поместье, которое подарил ему его друг царь Агесилай, пока крушение Спартанской державы после битвы при Левктрах не заставило его удалиться оттуда. Правда, теперь, когда Афины снова вступили в дружественные отношения к Спарте, он получил возможность вернуться на родину; но вследствие долгого изгнания он стал чужим в Афинах, притом он был уже слишком стар, чтобы снова выступить на военное поприще, которое он оставил более четверти века назад. Недостаток практической деятельности он постарался возместить литературным трудом, и в этой области также достиг замечательных успехов. Если современники усердно читали его книги ради их содержания, то позднейшие поколения видели в них неподражаемые образцы классического стиля; поэтому Ксенофонт принадлежит к числу немногих писателей древности, чьи сочинения дошли до нас в полном виде.
Уже софисты теоретически разрабатывали военное искусство; но лишь Ксенофонт дал своим соотечественникам первое руководство военной науки, в форме исторического романа, содержащего жизнеописание старшего Кира. "Анабасис" Ксенофонта также представляет собою не столько историческое повествование, сколько военно-научный трак-
- 331 -

тат. Недолго спустя, около 350 г., тактик Эней, других сочинений которого мы не знаем, написал систематическое сочинение о военном искусстве; оно читалось долгое время, и еще Кинеас, министр царя Пирра, составил извлечение из него, да и до нас дошла еще часть этого трактата.
Развитие военного искусства, разумеется, не могло не повлиять коренным образом на политику. Еще Перикл мог быть одновременно и государственным деятелем, и полководцем; но уже при его ближайших преемниках эти функции сделались несовместимыми. Это понял уже Клеон; он стремился исключительно к руководству внутренней и внешней политикой, и только стечение обстоятельств, совершенно против его воли, заставляло его выступать в роли полководца. Поколением позднее развитие военного искусства достигло такого высокого уровня, что человек, не обладавший специальными знаниями в этой области, не мог уже и думать о том, чтобы стать во главе войска. Агиррий был в Афинах, вероятно, последним неспециалистом военного дела, который пытался руководить военной кампанией в качестве главнокомандующего; Каллистрат, хотя еще и носил звание стратега, занимался только административными делами, связанными с этой должностью, и только один раз, вместе с Ификратом и по его желанию, принял участие в походе. Из афинских государственных деятелей позднейшего времени большинство, как Эвбул, Демосфен, Ликург, Гиперид, даже не добивались звания стратега. Правда, профессиональный полководец и теперь еще мог играть политическую роль, в особенности если за ним числились крупные военные успехи; но обыкновенно опыт показывал ему, что гораздо легче иметь дело с наемниками, чем с Советом и Народным собранием. Даже таким людям, как Ификрат и Тимофей, никогда не удавалось занять или по крайней мере удерживать за собою первое место в государстве. Таким образом, карьеры военачальника и политика разделились; оба они зависели друг от друга, но, как обыкновенно бывает, ни один не мог угодить другому, и благодаря этому между ораторской кафедрой и главным штабом возникла оппозиция, имевшая часто гибельные последствия для греческих республик этого
- 332 -

времени. Эпаминонду в Фивах приходилось не меньше страдать от этой оппозиции, чем Ификрату и Тимофею в Афинах.
Неудобства такого положения вещей чувствовались очень сильно. Демосфен не раз высказывался, что тайна успехов Филиппа в значительной степени кроется в том, что он сам был своим полководцем и министром и благодаря этому мог без всякой помехи принимать решения и приводить их в исполнение, причем ему не было надобности сообразоваться с какими-либо конституционными формальностями и нечего было опасаться, что неспособные генералы, осуществляя его планы, исказят их. Чем менее республиканский строй, — в виде ли демократии или олигархии — оказывался пригодным как для защиты государства извне, так и для поддержания порядка внутри, тем более мыслящие люди должны были приходить к сознанию, что только монархия может исцелить те язвы, которые истощали силы нации. Именно это убеждение привело Платона в Сицилию ко двору Дионисия, именно оно побуждало Исократа призывать к осуществлению своих национальных планов последовательно всех выдающихся государей своего времени — Ясона, Дионисия, Архидама, Филиппа. Его "Никокл" есть попытка расположить общественное мнение в пользу монархии. Около того же времени Ксенофонт в своей "Киропедии" показал нации идеальный образ не только полководца, но и государя; в своем "Гиероне" он указывает средства, которыми человек, достигнувший трона даже путем насильственного переворота, может приобрести любовь народа. Аристотель также считает монархию теоретически наилучшею формой правления, — правда, лишь при идеальном государе.
Впрочем, до практического осуществления этих мыслей было еще далеко. Ибо порядки, господствовавшие в великой державе Востока, повелитель которой у греков того времени носил просто имя "царя", были далеко не такого свойства, чтобы возбуждать пристрастие к монархии; а призрачная царская власть, какая сохранилась в Спарте и у молоссов, являлась монархией разве еще только по имени. В прочем же монархию в греческом мире, исключая некоторые погранич-
- 333 -

ные страны, искони знали только в форме водворенного путем революции насильственного правления, "тирании". На такого "тирана" общественное мнение смотрело как на бессовестного кровопийцу, который способен на всякую низость, на всякое нарушение божеского и человеческого права, которого следует убить, как бешеную собаку или как грабителя и убийцу. Краски для этой картины заимствовались из старых легенд о жестокости Фалариса, Периандра и Поликрата, и греки тем тверже верили в подлинность этих рассказов, что имели мало случаев практически ознакомиться с тиранией. Ибо именно благодаря этой глубоко укоренившейся ненависти к тирании последняя, в период от Персидских войн до смерти Александра, в наибольшей части греческого мира ни разу не сумела утвердиться, и попытки водворить ее обыкновенно были подавляемы уже в зародыше. А где такая попытка удавалась, — она, разумеется, только усиливала господствующее отвращение к монархии, ибо насильственная перестройка существующего порядка невозможна без кровопролития. Что демократические и олигархические перевороты носили такой же кровавый характер и влекли за собою такие же глубокие изменения в области имущественных отношений, — это греки легко забывали; и действительно, кровопролитие особенно гнусно, когда оно совершается от имени и по приказанию отдельного лица. Эти кровавые родины погубили и величайшую, самую блестящую тиранию, какую когда-либо видела Эллада,— владычество Дионисия в Сицилии. Ее крушение показало, что от революционной монархии нельзя ждать политического возрождения нации. Только законная монархия могла вернуть Греции внутренний мир. Объединить Элладу могло только то государство, в котором в одном старая, насажденная Зевсом монархия сохранилась в полной силе, — молодая страна к северу от Олимпа, которую династия Аргеадов некогда в упорной борьбе отвоевала у фракийцев и иллирийцев.

ГЛАВАXII
Новая северная держава

Spoiler (expand)

Страны, лежащие в северной и северо-западной Греции, позади Пинда и Олимпа, до IV века составляли обособленный мир. Здесь почва все еще на необозримые пространства была покрыта девственным лесом, который на юге греческого полуострова давно уже был вытеснен земледелием; в этих лесах еще встречались и дикий бык, и даже лев. Промеж лесистых гор в далеко раскинутых открытых деревнях жило редкое население; укрепленных поселков было немного, и за исключением халкидских и коринфских колоний у берегов, на всем огромном пространстве от Ионического моря до Стримона не было ни одного сколько-нибудь значительного города. В языке и нравах сохранилось множество остатков старины; гомеровские звуки, которых в остальной Греции давно уже нельзя было услышать, здесь еще жили в устах народа. Здесь меч все еще был неразлучным спутником мужчины, здесь еще господствовал старый обычай есть сидя, и, подобно гомеровским героям, македоняне и эпироты умели пить на славу.
Государственное устройство также в главных чертах оставалось тем же, что и в героическую эпоху. Из всех греческих стран, исключая Спарту и Кипр, только здесь старая наследственная монархия сохранилась до IV века — у молоссов в Эпире, правда, очень ограниченная в своей компетенции, но у македонян — в полной силе, так как беспрестанные войны с фракийцами и иллирийцами требовали здесь твердой государственной власти. Царь был неограниченным главнокомандующим на войне и по собственному усмотрению руководил внешней политикой государства. Но внутри его власть была значительно ограничена законом и обычаем, и в особенности право осуждать гражданина на смерть принадлежало собранию способных нести оружие мужчин. Ибо в Македонии сохранилось многочисленное сословие свободных крестьян, которые на войне составляли ядро пехоты; кроме того, здесь существовала могуществен-
- 335 -

ная знать, владевшая очень значительной земельной собственностью, — "военные товарищи" (εταίροι) царя, как старым гомеровским термином называли себя члены этого сословия.
Около времени Пелопоннесской войны эллинская культура начала проникать и в эти края. В Эпире царь Фарип, сам воспитанный в Афинах, с успехом старался распространять просвещение среди своего народа. В том же направлении действовал царь Архелай в Македонии (выше, с.94). Во время смут, охвативших страну после его убийства, правительству было, разумеется, не до забот о духовных интересах народа; но лишь только под властью Пердикки порядок был восстановлен, монархия снова вступила на путь, указанный Архелаем. Ученик Платона, Эвфрей из Ореоса, сделался самым влиятельным человеком при македонском дворе и до такой степени ввел здесь в моду научные занятия, что, как говорят, люди, незнакомые с философией и математикой, не допускались к царскому столу. Это, разумеется, гипербола, но она показывает, что македонские вельможи следовали примеру своего царя. Поэтому многие из полководцев Филиппа и Александра были высокообразованными людьми, и некоторые из них, как Антипатр и Птолемей, даже сами подвизались на литературном поприще. Филипп также продолжал действовать в этом направлении; как высоко он ценил риторическое и философское образование, лучше всего доказывается тем, что в воспитатели своего сына Александра он пригласил Аристотеля.
В то же время и политическое устройство было преобразовано по образцу передовых греческих государств. Внешним образом эти стремления выразились в том, что вместо неуклюжего местного наречия официальным языком был сделан аттический диалект. При Пердикке афинский эмигрант Каллистрат преобразовал финансовое управление государства. Преобразование военного ведомства начал уже Архелай; его преемники усвоили в полном объеме те нововведения в области вооружения и тактики, которые ввел особенно Ификрат, и еще более усовершенствовали их (выше, с.322), пока, благодаря организаторскому таланту Фи-
- 336 -

липпа, македонская армия сделалась лучшею армией в свете; и она удержала за собою эту славу до тех пор, пока наконец при Пидне была сломлена более совершенной тактикой римлян.
Когда таким образом государства Северной Греции открылись для эллинской культуры, — и здесь начала обнаруживаться потребность в более строгой политической концентрации. Еще в эпоху Пелопоннесской войны каждая из мелких народностей Эпира составляла обособленное государство; только молоссам уже тогда удалось подчинить своему владычеству своих северных соседей, атинтанов. Затем в первые десятилетия IV века хаоны и феспроты, обитавшие на берегу Ионического моря, также вступили в союз с мо-лоссами. Молосские цари стояли во главе федерации и командовали ее армией во время войны; избираемый на год "президент" {простат) молоссов являлся вместе с тем эпонимом — правителем союза; в прочем же каждый из "союзных народов Эпира" имел одинаковые права и пользовался обширной автономией во внутренних делах, тогда как общие вопросы разрешались союзным собранием.
Гораздо полнее было осуществлено объединение в Македонии. Здесь наиболее плодородная и наиболее густо населенная часть страны — обширная равнина по нижнему Галиакмону и Аксию — составляла единое государство еще с того времени, когда македонские цари отвоевали этот край у туземных фракийцев; здесь новых поселенцев побуждали к более тесному сплочению и сам характер местности, и еще более чувство самосохранения ввиду опасности, которою беспрестанно грозили им воинственные варварские племена с востока и севера. Напротив, в верхней Македонии, которая высокими горными цепями разделена на ряд долин и благодаря этому была лучше защищена против неприятельских нападений, отдельные округа сохранили свою самостоятельность; таковы: Элимиотида на верхнем Галиакмоне, Орести-да у устьев этой реки, Линкестида в плодоносной котловине на среднем Эригоне, Тимфея в горах у эпирской границы. Все эти государства, хотя и признавали верховную власть македонских царей, были вполне самостоятельны, управля-
- 337 -

лись собственными князьями и не раз пытались вести самовольную политику и освободиться от верховенства Македонии. Эти порядки существовали еще во время войны между Спартою и Олинфом (выше, с. 156); лишь царю Аминте III в его последние годы или его сыну Пердикке удалось подчинить областных князей и слить горные округа в одно государство с Нижней Македонией. Но старый партикуляризм держался здесь еще целые века; когда римляне незадолго до битвы при Киноскефалах вторглись в Македонию, Орестида одна из всех провинций государства примкнула к врагу.
Таким образом, в течение первой половины IV века в ряды греческих государств вступили две новые державы. Правда, Эпир, при своей слабой союзной организации, не мог иметь значительного влияния на международные дела, и вследствие этого молосским князьям по необходимости приходилось искать поддержки у других держав — сначала у Афин, потом у Ясона Ферского и, наконец, у Македонии. Тем более важное значение имела Македония. Занимая пространство более чем в 30 000 кв. километров, она являлась величайшим объединенным государством тогдашней Греции, и если народонаселение ее, особенно в северных округах, и было сравнительно редко, то по абсолютному количеству жителей она превосходила все остальные греческие государства, исключая разве Афины. Но и Афины уступали Македонии в смысле удобств для осуществления политических целей благодаря двум ее преимуществам: монархическому строю и несравненной военной организации1.
Политические цели, к которым должны были стремиться македонские цари, были ясны с самого начала; надлежало,
1 В середине IV века народонаселение Аттики и ее клерухий (Скирос, Лемнос, Имброс, Самос, фракийский Херсонес) равнялось приблизительно 300—400 тыс. при протяжении ровно в 5000 кв. км. Из двух остальных великих держав греческой метрополии Беотия (включая Ороп — около 2700 кв. км) имела приблизительно 150—200 тыс. Спарта (включая оставшуюся за нею часть Мессении — около 6500 кв. км) —200— 300 тыс. жителей. Все показания согласны в том, что Македония и особенно северные округа ее — более половины всей страны — имели очень редкое население; но, считая в среднем даже только по 15 человек на 1 кв. км, мы все-таки получим сумму в 450 тыс. жителей.
- 338 -

с одной стороны, приобрести побережье, с другой — подчинить своему влиянию соседнюю с юга страну, Фессалию. Но попытки, направленные к покорению прибрежных городов, встретили энергичное сопротивление со стороны Афин и быстро развивавшего свои силы Олинфийского союза; мало того, важная Пидна, искони принадлежавшая к Македонии, подчинилась Афинам (выше, с. 187). Столь же бесплодными остались, как мы видели, попытки Архелая и Александра подчинить своей власти Фессалию.
Лишь Филиппу удалось разрешить те задачи, о которые разбились усилия его предшественников. Один из современных ему историков называет его величайшим человеком, какого до тех пор произвела Европа; во всяком случае более замечательный государственный человек никогда еще не сидел на престоле. Прежде всего он владел царственным искусством выбирать себе нужных людей и каждого ставить на то место, для которого он был наиболее пригоден; при этом он был достаточно благороден, чтобы без зависти признавать заслуги своих помощников. Он сам, при своей мужественной красоте, тонкой образованности и незаурядном даре красноречия, имел в себе нечто величественное. По дипломатическому таланту у него не было соперников; но те, кто в переговорах с ним терпел неудачу, конечно, негодовали на вероломство царя, вместо того чтобы обвинять самих себя в неспособности; между тем Филипп добросовестно исполнял все обязательства, какие ему приходилось брать на себя. Своих соотечественников-эллинов он знал насквозь и умел пользоваться их слабостями; полной горстью разбрасывал он золото, и эта система подкупов немало способствовала его успехам. Притом он душой и телом был воин; полжизни он провел в походах, деля со своими солдатами все труды и лишения и в случае надобности бесстрашно рискуя жизнью; это доказывают многочисленные раны, полученные им в сражениях. Правда, его едва ли можно назвать великим полководцем, и если его военная деятельность была почти непрерывным рядом побед, то не следует забывать, что он располагал войском, какого до тех пор не видел свет, и что ему
- 339 -

помогали первоклассные полководцы, как Антипатр и Парменион.
Таким образом, Филиппу удалось спасти Македонию от анархии, которая воцарилась в ней после смерти его брата Пердикки. Далее, он сумел, искусно пользуясь политическим положением, вытеснить афинян из страны, хотя большая часть побережья по-прежнему оставалась во власти Хал-кидского союза. Его попытка вмешаться в фессалийские дела привела, как мы видели, к кровавому поражению (выше, с.219). Но Филипп принадлежал к числу тех людей, которые, раз начав дело, во что бы то ни стало доводят его до конца, а ресурсы Македонии далеко еще не были исчерпаны. Он воспользовался зимою, чтобы преобразовать свое войско; с наступлением весны он снова мог вторгнуться в Фессалию (352 г.). Здесь он присоединил к своей армии контингента Ларисы и остальных союзных с ним городов и двинулся затем в Пагасы, все еще занятые македонским гарнизоном. Теперь и Ономарх выступил в поход со всеми своими боевыми силами, поддерживаемый афинской эскадрой под начальством Хареса, присланной для того, чтобы принять участие в осаде Пагас. Филипп должен был во что бы то ни стало помешать соединению Ономарха с его союзниками, тиранами Фер; с этой целью он двинулся навстречу врагу и в ожидании его расположился на Крокусовом поле — на той обширной равнине, которая между фтиотийскими Фивами и Гало-сом открывается к Пагаситскому заливу. По количеству войска — около 20 тыс. человек на каждой стороне — оба противника были почти равны; но македонская и фессалийская конница Филиппа — 3000 всадников — далеко превосходила фокейскую, и выбранное Филиппом поле битвы было отлично приспособлено для того, чтобы дать возможность этому преимуществу проявиться в сражении. А Ономарх не мог уклониться от битвы, если хотел освободить Феры; и вот, полагаясь на свое испытанное войско, полный самоуверенности ввиду блестящих побед, одержанных им в предшествовавшем году, он решился принять сражение и в неудобной местности. Он сам вел правое крыло, опиравшееся на море, — левым командовал его брат Фаилл. Против этого
- 340 -

крыла, которое стояло без всякого прикрытия среди обширной равнины, Филипп и направил свою атаку; под натиском его превосходной конницы войска Фаилла обратились в бегство, и тут Филипп напал на Ономарха с боку и с тыла и оттеснил его к берегу, где отчасти перебил, отчасти принудил к сдаче его войско. Сам Ономарх с 6 тыс. своих наемников легли на поле битвы; пленных, числом 3000, победитель велел бросить в море как святотатцев, ограбивших храм. Остатки разбитой армии Фаилл отвел назад к Фермопилам.
Ближайшим результатом победы была капитуляция Фер; Ликофрон и Пифолай передали город Филиппу, выговорив себе свободное отступление. Так было достигнуто то, что не удалось Эпаминонду на вершине его могущества: тирания, тяготевшая над Фессалией в течение полувека, была низвергнута. Сколько крови было пролито с тех пор, как первый Ликофрон в 404 г. одержал победу над гражданами Ларисы! С того дня гражданская война в Фессалии, собственно, никогда не прекращалась. Теперь страна могла, наконец, вздохнуть свободно; перед ней открывалась эра мирного развития. Фессалийцы никогда не забыли благодеяния, оказанного им Филиппом; отныне он пользовался среди них такою же беспредельной популярностью, как в Македонии, и они оставались непоколебимо верны не только самому Филиппу до его смерти, но и позднее его сыну Александру.
Но чтобы упрочить свои приобретения, он должен был окончательно сломить силы фокейцев, а в Фессалии, разумеется, никто не думал о том, чтобы отнять у Филиппа начальство над армией, которою он командовал с таким успехом. Итак, он остался главнокомандующим фессалийского союзного войска; для покрытия военных издержек ему был предоставлен доход с рыночных и портовых пошлин; в Пагасах и в укреплениях Магнесии остались македонские гарнизоны для защиты этих пунктов на случай, если бы тираны сделали попытку вернуть себе власть. Затем Филипп двинулся к Фермопилам, чтобы нанести врагу решительный удар. Но Фаилл успел тем временем оправиться от поражения и снова сделать свое войско пригодным к бою; повышение платы, для которого нужные средства предоставила ему дельфийская
- 341 -

храмовая казна, привлекло к Фаиллу новых наемников и удержало в строю старых солдат. Государства, находившиеся в союзе с Фокидой, также сознали необходимость всеми силами остановить дальнейшее наступление Филиппа. Спарта прислала отряд в тысячу человек, ахейцы — в 2000; Афины, которым грозила ближайшая опасность, выставили почти все свое гражданское ополчение — 5000 гоплитов и 400 всадников под начальством стратега Навсикла. Изгнанные тираны Фер также привели на помощь Фаиллу своих 200 наемников. Таким образом, у Фермопил собралось войско, по количеству не уступавшее тому, которое Ономарх весною привел в Фессалию. Этих боевых сил было более чем достаточно, чтобы защитить против всякого нападения проходы, ведущие из Фессалии в Фокиду. Действительно, Филипп даже не сделал попытки атаковать крепкую позицию врага; он хорошо понимал, что неудача подвергла бы величайшей опасности плоды всех достигнутых успехов. Даже Фтиотида была далеко не вполне покорена, и особенно Галос твердо держался, опираясь на афинский флот. У Филиппа были более важные дела, чем тратить время на осады, которые и в лучшем случае могли принести ему лишь незначительную выгоду; а новых наступательных действий в Фессалии со стороны фо-кейцев нечего было опасаться после страшных поражений, понесенных ими в предыдущую кампанию.
Итак, Фокида была спасена, и Фаилл мог обратиться против фиванцев, которые, по-видимому, после поражения Ономарха сделали попытку вернуть к покорности отпавшие союзные города Беотии. Однако фокейское войско было еще слишком расстроено, чтобы с успехом действовать в открытом поле; в целом ряде стычек — при Орхомене, на Кефисе, у Коронеи — победа досталась беотийцам, но Фаиллу все-таки удалось достигнуть своей главной цели — обеспечить против нападений те укрепленные пункты, которыми он владел в Беотии.
Между тем и Пелопоннес был вовлечен в войну. Здесь Спарта, как мы знаем, никогда не признала порядка, установленного Эпаминондом; когда остальные греки после битвы при Мантинее заключили мир на условии сохранения ка-
- 342 -

ждым государством его наличных владений, она отказалась присоединиться к этому договору и своевольно стала продолжать пограничную войну с Мегалополем и Мессеною, причем ей, впрочем, не удалось достигнуть сколько-нибудь важных успехов (выше, с. 196). Но когда Ономарх одержал в Фессалии свои блестящие победы над Филиппом и затем отнял у фиванцев Орхомен и Коронею, — спартанская партия в Пелопоннесе снова подняла голову. Мантинея, Элида, Ахея, Флиунт снова примкнули к Спарте, и это дало последней возможность перейти к энергичным наступательным действиям против фиванских союзников, прежде всего — против Мегалополя. Стесненный город обратился за помощью в Афины; но афиняне, разумеется, не имели охоты во время войны с Филиппом и при своих натянутых отношениях с Фивами ссориться еще и со Спартою, единственным союзником, которым Афины еще располагали, исключая Фокиды. Таким образом, вначале Мегалополю приходилось довольствоваться поддержкой своих пелопоннесских союзников, Аргоса, Мессены и Сикиона; но вскоре и Фивы, которым победа Филиппа над Ономархом развязала руки, прислали в Пелопоннес войско в 3000 гоплитов и 500 всадников под начальством Кефисиона. В свою очередь и Фаилл прислал на помощь лакедемонянам 3000 наемников. Теперь спартанцы перешли в наступление; в то время, как враги для защиты области Мегалополя сосредоточили свои войска у истоков Алфея, царь Архидам III двинулся к союзной Мантинее и оттуда вторгся в Арголиду, где занял Орнеи и наголову разбил аргосское ополчение, явившееся на выручку города. Другое сражение — против соединенных боевых сил фиванцев и их союзников — осталось нерешенным; после нескольких дальнейших битв военные действия были, наконец, прекращены перемирием. Замыслы Спарты о восстановлении ее старой гегемонии в Пелопоннесе потерпели крушение, и беотийские войска могли вернуться на родину. Здесь Фивы в последний раз деятельно вмешались в пелопоннесские дела.

[Redkout]

ГЛАВА XII
Новая северная держава. Продолжение

Spoiler (expand)

В это время, когда значительная часть боевых сил Беотии была занята войной в Пелопоннесе, Фаилл вторгся в
- 343 -

Эпикнемидскую Локриду и покорил всю страну, кроме укрепленного Нарикса. Теперь и беотийцы выступили в поход; близ Аб на фокейской границе они ночью напали на Фаилла и обратили его в бегство, после чего на далекое пространство опустошили Фокиду. Но когда затем беотийцы сделали попытку освободить Нарикс, который все еще осаждали фокейцы, — счастье изменило им; Фаилл отбросил врагов и благодаря этой победе сумел взять город приступом. Вскоре после этого он заболел и, прохворав довольно долго, умер; верховное начальство в Фокиде перешло к сыну Ономарха Фалеку, только что вышедшему из младенчества юноше. После этого война продолжалась с переменным успехом еще несколько лет; в открытом поле победа оставалась обыкновенно за фиванцами, и им не раз удавалось вторгаться в Фокиду, опустошать открытую страну и овладевать каким-нибудь небольшим городом; но они не были в силах наносить врагу решительные удары или даже только вернуть под свою власть отпавшие от них союзные города Орхомен, Ко-ронею и Корсии. Хотя дело и не доходило до крупных сражений, но беспрестанные мелкие стычки стоили обеим сторонам немалого числа людей, и если фокейцы легко могли возмещать эти потери посредством набора новых наемников, то фиванцам приходилось вести войну отрядами из граждан. Правда, дельфийская храмовая казна с каждым годом все более истощалась, а в тот день, когда она была бы вполне исчерпана, фокейское разбойничье государство неминуемо должно было рухнуть, и фиванцам легко досталась бы победа.
Таким образом, у фокейцев было дел по горло; Афины в ближайшее время также не имели возможности предпринять поход против Филиппа. Несчастная война с союзниками сильно пошатнула финансовое положение государства, и Афины настойчиво нуждались в нескольких годах мира, чтобы собраться с силами. Вообще среди образованных и зажиточных классов начало все более распространяться убеждение, что роль великой державы не по силам государству и что оно поэтому должно отказаться от той политики широких начинаний, которую вело до этих пор. Мир поставил
- 344 -

людей этого образа мыслей у кормила правления. Их вождем был Эвбул из Пробалинфа, человек уже пожилых лет, приобретший известность особенно своей неутомимой деятельностью в области финансового управления. В Великие Па-нафинеи 354 г. он принял на четыре года заведование теори-коном, той кассой, которая питалась излишками государственных доходов и назначение которой заключалось в том, чтобы обеспечивать правильную выплату пособий, раздаваемых народу во время больших празднеств. С этой должностью издавна был соединен известный контроль над всем финансовым ведомством, без чего она и не могла бы отвечать своей цели; благодаря влиянию Эвбул а эта компетенция была значительно расширена, руководство общественными постройками возложено на заведовавших кассой теориконом и им вверено почти все финансовое управление. По всей вероятности, Эвбул оставался в этой должности и весь следующий финансовый период, т.е. с 350 по 346 гг., а может быть, и долее. Если наряду с ним и стояло несколько равноправных товарищей, то его превосходное знакомство с делом, равно как и его политический авторитет должны были сделать его самым влиятельным членом коллегии и, следовательно, фактически руководителем финансового управления Афин в эту эпоху.
Эвбул принадлежал к хорошей фамилии и был далек от демагогии в низменном смысле этого слова; но при тогдашних условиях государственный деятель, достигший власти в Афинах, мог удержать ее за собою только в том случае, если опирался на городскую чернь, располагавшую большинством голосов в Народном собрании. Уже Перикл был принужден создать себе такую опору путем предоставления толпе материальных выгод, и почти все афинские государственные люди, действовавшие после него, следовали его примеру. Естественно, что Эвбул не уклонился от установившейся практики, а блестящие результаты его финансового управления давали ему возможность ассигновать пособия народу чаще и в большем размере, чем когда-либо до него. Но при этом он не оставлял в пренебрежении и прочие нужды государства. Он выплатил неуплаченные военные издержки, по-
- 345 -

полнил арсеналы, преобразовал конницу, значительно увеличил флот, построил в гавани множество новых портовых зданий, начал постройку большого арсенала в Пирее и целого ряда других общественных зданий. И все это он сумел сделать, не отягощая граждан прямыми налогами.
Эти блестящие успехи были, разумеется, в значительной степени обусловлены теми реформами, которые Эвбул произвел в финансовом ведомстве; но главной причиной было то, что Эвбулу удалось в течение нескольких лет удерживать Афины от крупных войн. При многообразных интересах Афин, которые неизбежно затрагивались всяким политическим осложнением, какое возникало в бассейне Эгейского моря и далеко за его пределами, это была очень трудная задача, — тем более что близорукая оппозиция неустанно восставала против этой политики, называя ее трусливой и недостойной Афин. Между тем эти упреки были совершенно несправедливы, ибо повсюду, где жизненным интересам Афин грозила действительная опасность, Эвбул, не колеблясь, пускал в ход все силы государства, как например, когда Филипп после победы над Ономархом подступил к Фермопилам, и позднее в Олинфийской войне. Он старался предотвращать только бесполезное дробление сил. Так, он не поддался соблазну вмешаться в пелопоннесские распри, когда там снова вспыхнула война между Спартою и союзниками Фив (выше, с.342). Ту же сдержанность сумел он сохранить и по отношению к азиатским делам, как ни была соблазнительна представлявшаяся там, по-видимому, возможность вернуть Афинам по крайней мере часть могущества, утраченного в союзнической войне.
Демократии в отложившихся союзных городах скоро пришлось поплатиться за разрыв с Афинами. Морская война и здесь потребовала очень тяжелых финансовых жертв и повлекла за собою невыносимое отягощение богатых людей. Доведенные до отчаяния, зажиточные классы на Родосе, Косе и Хиосе восстали, и с помощью Мавсола им удалось свергнуть демократию и захватить власть в свои руки. Для охраны нового строя в городах были размещены карийские гарнизоны, так что Мавсол сделался фактически властели-
- 346 -

ном предлежавших его государству островов. Афины проглотили эту обиду, удовольствовавшись слабым протестом, так как в эту минуту были совершенно не в силах предпринять войну против могущественного повелителя Карий. Когда вскоре затем Мавсол умер, оставив престол своей жене Артемисии, на Родосе вспыхнуло восстание; остров на короткое время вернул себе свободу, и родосцы отважились даже напасть на саму столицу Галикарнас. Но смелое предприятие потерпело неудачу, и Артемисия вернула себе власть над Родосом. После этого изгнанные демократы обратились за помощью в Афины; здесь в Народном собрании многие настаивали на необходимости заступиться за них, но влияние Эвбула оказалось достаточно сильным, чтобы и на этот раз удержать Афины от вмешательства в карийские дела.
С Персией, правда, невозможно было установить добрых отношений, но, к счастью, царь был всецело поглощен своими собственными делами, и афинская политика с успехом старалась воздвигать перед ним всевозможные препятствия, насколько это было возможно без открытых враждебных действий. Афинянин Диофант, предводитель наемников, принял начальство над египетским войском, и ему главным образом персы были обязаны тем, что поход, предпринятый около этого времени Артаксерксом III Охом в Нильскую долину, окончился неудачей. Когда затем Оронт, сатрап ионийско-эолийской береговой провинции, вторично восстал против царя, Афины вступили в тесные отношения с ним (349/348 г.). При этом случае им удалось вернуть себе Митилену, которая, как мы знаем, после союзнической войны отложилась от Афин (выше, с.214). Вследствие этого демократия была здесь низвергнута и на место ее установлено олигархическое правление, которое затем в свою очередь сменила власть тирана Каммеса. Теперь тиран был изгнан, и город снова вступил в Афинский морской союз; значительная часть мелких общин на Лесбосе последовала этому примеру.
Более серьезные трудности представляло улаживание спора с Филиппом; оно и послужило тем подводным камнем,
- 347 -

о который, наконец, разбилась политика Эвбула. Правда, владыка Македонии обнаруживал большую готовность примириться с Афинами, но условием мира он ставил отказ ют Амфиполя, о чем Афинское народное собрание не хотело и слышать. Ввиду этого приходилось продолжать войну. Однако для наступательных действий против Македонии, которых требовали ораторы оппозиции, Афины не имели средств, а блокада македонского побережья, как ни была она стеснительна для Филиппа, разумеется, не могла привести к положительным результатам. Правда, общая опасность, грозившая со стороны Филиппа, сблизила теперь Афины с Керсоблептом Фракийским; старые противники заключили дружбу и союз, и фракийский Херсонес, самое уязвимое место Афинского государства, был, казалось, обеспечен против неприятельских нападений. Естественным последствием сближения между Афинами и Керсоблептом было то, что противник последнего, Амадок, примкнул к Македонии; его примеру тотчас последовали Византия и Перинф, враждовавшие с Керсоблептом из-за пограничных дел. И вот, после своей победы над Ономархом Филипп вторгся во Фракию, чтобы защитить своих новых союзников, и Керсоблепт оказался не в силах отразить это нападение. Филипп беспрепятственно проник до Пропонтиды и приступил к осаде Гиерон-Тейхоса, главной крепости фракийского царя. Тщетно Керсоблепт ждал помощи из Афин; ему не оставалось ничего другого, как покориться Филиппу и послать своего сына заложником в Македонию. Харидем принужден был оставить Фракию и вступил на службу Афин, которые уже раньше даровали ему у себя право гражданства. Только тяжкая болезнь, постигшая Филиппа, спасла Херсонес от македонского нашествия.
Таким образом, Филипп повелевал теперь от Геллеспонта до Фермопил; по размерам территории, народонаселению, военным и финансовым ресурсам его держава далеко превосходила все другие греческие государства1. Вся Эллада —
Македония и Фессалия занимали пространство в 45000 кв. км с лишним, т.е. по протяжению превосходили всю часть греческого полуострова, лежащую к югу от Фермопил. Сюда надо прибавить соседние облас-
- 348 -

одни с надеждою, другие с тяжким опасением — взирала на новую державу, достигшую такого могущества в течение немногих лет. Разумеется, нигде эти опасения не были так сильны, как в соседней с Македонией Халкидике. Много лет назад она вступила в союз с Филиппом, чтобы вытеснить афинян с македонского побережья; эта цель была достигнута, и халкидцы сполна получили свою долю в плодах победы; но еще в гораздо большей мере возросло могущество Филиппа. Если во время заключения союза оба союзника были приблизительно равносильны, то теперь это равенство исчезло, и Халкидика была нулем в сравнении с Македонской державой. Поэтому халкидцы начали искать опоры против Филиппа в Афинах. Уже непосредственно после фес-салийских побед Филиппа между обоими государствами был заключен мир на условии сохранения каждою из договаривающихся сторон ее наличных владений; Афины отказались от Потидеи, а Олинф взамен признал права Афин на Амфи-поль. Это было явным нарушением союзного договора между Филиппом и халкидцами, в силу которого обе стороны могли заключить мир с Афинами не иначе как совместно. Филипп сначала оставил нарушение договора безнаказанным; он хорошо понимал, что, открой он враждебные действия против Олинфа, Халкидский союз целиком бросится в объятия Афин. Притом, в халкидских городах и даже в самом Олинфе существовала сильная партия, справедливо полагавшая, что истинные интересы Олинфа требуют заключения самого тесного союза с Филиппом, хотя бы для этого Олинфу пришлось отказаться от своей самостоятельности. Ввиду этого Филипп ограничился пока военной демонстрацией на халкидской границе; его расчет оказался верным: его приверженцы в Олинфе получили перевес, и Аполлонид, глава противной партии, был изгнан. Теперь Филипп решил,
ти Фракию и Пэонию. — Уцелевшая к 350 г. территория Афинского морского союза (Киклады, Эвбея, Северные Спорады, Фасос, Самофракия, Энос, Проконнес, Тенедос, Икарос, Астипалея) занимала около 8 тыс. кв. км, да Аттика с клерухиями составляла 5000 кв. км, так что в общем под властью Афин находилось около 13 тыс. кв. км. Правда, народонаселение было здесь гораздо гуще, чем во владениях Филиппа.
- 349 -

что настало время действовать. Он потребовал от Олинфа выдачи своего сводного брата Арридея, претендента на македонскую корону, которому халкидцы дали убежище у себя. Но ввиду этого дерзкого требования настроение в Олин-фе изменилось; решено было не выдавать Арридея и объявить Филиппу войну. Филипп тотчас вступил в Халкидику (349 г.), и как 30 лет назад, во время войны со Спартою, так и теперь обнаружилось, насколько шаток был фундамент, на котором покоилось господство Олинфа. Один за другим халкидские союзные города перешли на сторону Филиппа, особенно общины Паллены и Боттиеи; Стагир, пытавшийся оказать сопротивление, был взят приступом.
Между тем олинфяне обратились к Афинам и предложили им союз против Филиппа; афиняне, разумеется, с радостью приняли это предложение. В Олинф была послана вспомогательная эскадра в 30 триер с двумя тыс. наемников под командой Хареса; за нею вскоре последовали еще 18 кораблей с четырьмя тыс. наемников под начальством Хари-дема. Этих сил было, правда, далеко недостаточно, чтобы изгнать неприятеля из Халкидики; во всяком случае они могли по крайней мере на некоторое время приостановить успехи Филиппа. Керсоблепт Фракийский воспользовался удобным случаем, чтобы восстать против своего сюзерена Филиппа, так что против последнего образовалась очень сильная коалиция. Это было тем опаснее, что и в Фессалии начала поднимать голову оппозиция.
Но Филипп сумел отвлечь внимание Афин. Еще непосредственно после своих фессалийских побед он сделал попытку вызвать на Эвбее восстание против Афин. Теперь посеянное тогда семя начало всходить; в Эретрии народ изгнал тирана Плутарха, который господствовал в городе под эгидою Афин (начало 348 г.). На Эвбею тотчас был послан афинский гражданский отряд под командою Фокиона; близ Тамин в Эретрийском округе это войско соединилось с Плутархом и его наемниками. Но в эту минуту против Афин восстали и Халкида и Орей, Фалек послал на помощь восставшим часть своей наемной армии, и Фокион вскоре был окружен неприятельскими силами более значительными,
- 350 -

чем какими сам располагал. Хотя ему и удалось разбить врага и тем спастись от грозившей ему опасности, но справиться с Эретрией он оказался не в силах. Поэтому он увел свое войско обратно в Афины, оставив в помощь Плутарху небольшой отряд в Заретре близ Стиры, в самом узком месте острова. Но этот отряд вскоре попал в руки неприятеля благодаря измене Плутарха, и Эвбея была потеряна для Афин. Оборот, который приняла между тем Олинфийская война, равно как и полное истощение афинской государственной казны, заставили афинян отказаться от дальнейших попыток к покорению острова; Афины принуждены были уплатить за военнопленных граждан выкуп в 50 талантов и признать независимость Эвбеи. Только Карист, самый южный город острова, остался верен Афинскому союзу.
Дело в том, что участь войны, происходившей на Хал-кидике, была тем временем решена. Филипп энергично продолжал войну в течение зимы, причем овладел важной То-роной и даже Мекиберной, портом Олинфа. Олинфяне были разбиты в двух сражениях, и Филиппу удалось — как говорили тогда, благодаря предательству гиппархов Ласфена и Эвфикрата — отрезать от города и взять в плен 500 всадников, составлявших ядро неприятельской конницы. Затем он приступил к осаде города; не явись тотчас помощь, Олинф неминуемо должен был пасть. Действительно, афиняне снарядили новую экспедицию в Халкидику — 2000 гражданских гоплитов, 300 всадников и 17 триер под начальством Хареса. Но было уже поздно; когда афинское войско прибыло к Олинфу, город уже находился в руках Филиппа (осень 348 г.). Победитель осуществил военное право во всей его строгости; Олинф был сравнен с землею, граждане уведены в царские домены для каторжных работ или поселены колониями внутри Македонии, территория города частью роздана македонским сановникам. Напротив, остальные города Халкидского союза были приняты в состав Македонской державы, притом на равных правах со старыми провинциями; их конница образует отныне составную часть македонской кавалерии, "гетайров" царя.
Неудачи, которые потерпело афинское оружие на Эвбее
- 351 -

и в Халкидике, должны были сильно поколебать положение руководящих лиц в Афинах. Оппозиция воспользовалась благоприятным случаем, чтобы привлечь к ответственности всех, кто был причастен к последним событиям; даже двоюродный брат Эвбула, стратег Гегесилей, один из влиятельнейших членов господствующей партии, командовавший некогда при Мантинее против Эпаминонда, был привлечен к суду по обвинению в выдаче врагу афинского отряда при Эретрии и присужден к большому денежному штрафу. Сам Эвбул пользовался, однако, еще слишком большим расположением со стороны массы, чтобы оппозиция решилась напасть на него; но и без того она значительно упрочила свое положение.
Наиболее выдающимся вождем ее был теперь Демосфен из Пеании, один из первых адвокатов и ораторов афинских, выступивший на политическое поприще во время союзнической войны (выше, с.251—252). Молодой, одушевленный мыслью о величии своего родного города, он совершенно не в состоянии был понять и оценить ту политику концентрации сил, посредством которой Эвбул старался залечить раны, нанесенные государству несчастной войной. Поэтому Демосфен при каждом удобном случае резко выступал против правительства, как по вопросу о союзе с Мегалополем, по делу Родоса, при обсуждении фракийских дел; но главным образом он неустанно требовал энергичных военных действий против Филиппа, в котором он раньше большинства своих сограждан увидел опаснейшего врага Афин. Будучи новичком на политическом поприще, он, разумеется, не мог одержать верх над всемогущим государственным деятелем, пока, наконец, заключение союза между Олинфом и Афинами не свело Эвбула и Демосфена на пути к одной и той же цели. Теперь Демосфен потребовал, чтобы в Македонию было послано гражданское войско и чтобы деньги, предназначенные на устройство празднеств, были употреблены на ведение войны; но когда оба эти предложения были приняты, Олинф находился уже в руках Филиппа. Против посылки войска в Эвбею он восставал, как против бесцельного дробления наличных сил: исход дела и тут оправдал его предска-
- 352 -

зание. Все это должно было в такой же мере возвысить авторитет Демосфена в глазах граждан, в какой неудачный исход войны ослабил влияние его противников; и если ему еще далеко было до того, чтобы самому взять в руки бразды правления, то уже теперь было ясно, что он призван играть видную роль в событиях ближайших лет.
Но как настойчиво ни требовал до сих пор Демосфен энергичного продолжения войны, — теперь и он не мог не сознавать, что Афины настоятельно нуждаются в покое. Финансовые ресурсы государства были совершенно истощены; дело дошло до того, что правительство не могло даже платить жалованье судьям, так что некоторое время суды оставались закрытыми. Между тем вовне Афины были почти совсем изолированы. Тщетно пытались они под потрясающим впечатлением разрушения Олинфа призвать эллинов к национальной войне против Филиппа; ни одна рука не поднялась на защиту Афин. При таких условиях продолжение войны могло вести только все к новым потерям, потому что Македония была неуязвима для Афин, тогда как Филиппу ничто не мешало двинуть свое войско против Херсонеса, обладание которым составляло для Афин вопрос жизни.
Отношения Афин к Фокиде также в последние годы становились все более натянутыми; в конце концов дело дошло до того, что Фалек открыто поддержал восстание Эвбеи против Афин (348 г.). Между тем дельфийская храмовая казна стала истощаться, наемники начали обнаруживать непокорность и оппозиция одержала верх в стране. Фалек был, наконец, смещен с должности и высшее начальство вручено трем стратегам, Дейнократу, Каллию и Софану. Одновременно было открыто следствие относительно употребления священных сумм; казначей Филон, заведовавший финансовым управлением, был допрошен под пыткою и казнен вместе со своими соучастниками, которых назвал под пыткою; имущество осужденных было конфисковано (347 г.). Затем были отправлены послы в Афины и Спарту с предложением передать этим государствам фермопильские укрепления. Там, разумеется, с радостью приняли это предложение; стратег Проксен, крейсировавший с аттической эскадрой в Эвбей-
- 353 -

ском проливе, получил приказ занять Фермопилы; затем было постановлено призвать к оружию всех граждан до 50-летнего возраста и отправить это ополчение в Фокиду (начало 346 г.). Туда же двинулся с отрядом в тысячу гоплитов царь Архидам. Между тем в Фокиде произошел переворот; Фалек снова захватил в свои руки верховное начальство и вовсе не имел желания отдаться во власть Афин и Спарты. Поэтому фокейские послы по возвращении их из Афин были брошены в темницу, и Проксену, когда он явился перед Фермопилами, предложено уйти назад; царю Архидаму посоветовали заняться собственными делами, вместо того чтобы соваться в Фокиду.
Под влиянием этих событий общественное мнение все более склонялось в пользу соглашения с Филиппом. Последний также желал положить конец войне. Если ему и нечего было опасаться, чтобы Афины причинили какой-нибудь ущерб его государству, то и он, со своей стороны, не был в состоянии наносить врагу решительные удары. Ибо Афины располагали приблизительно 350 триерами, тогда как Филипп, хотя в последние годы и приступил к созданию флота, еще мало успел подвинуть это дело вперед; его небольшой флот мог время от времени предпринимать удачные нападения, но должен был остерегаться вступать в открытое сражение с афинянами. Таким образом, Филипп был столь же бессилен против афинского флота, как афиняне — против македонского сухопутного войска; а о сухопутном походе в Аттику нечего было и думать, пока Фокида не была покорена. Притом интересы Филиппа требовали вовсе не уничтожения Афинской державы, а, наоборот, установления добрых отношений и по возможности заключения союза с прежним врагом, потому что Филипп, без сомнения, уже теперь лелеял в уме те великие планы, которые позднее были осуществлены им самим и его сыном Александром, — план объединения Греции под главенством Македонии и завоевания Персидского царства. А необходимым условием для достижения обеих этих целей было владычество на море, которое в свою очередь могло быть достигнуто лишь путем союза между Македонией и Афинами. Этой цели македон-
- 354 -

екая политика не упускала из виду вплоть до той минуты, когда персидская монархия была сокрушена.
Еще до падения Олинфа Филипп через посредство своих эвбейских союзников предложил Афинам мир; но в то время переговоры остались безуспешными. После победы он снова сделал попытку сблизиться с Афинами, и на этот раз здесь не отвергли протянутой руки. Особенно усердно хлопотал о мире Демосфен, который в середине лета 347 г. вступил в совет и теперь, вместе со своими друзьями Фило-кратом из Гагна и Тимархом из Сфетта, пользовался в Совете руководящим влиянием. Наконец в начале 346 г. все формальности были улажены, и афинское посольство отправилось в Македонию. В числе послов находились сам Демосфен и Филократ, затем Эсхин из Кофокид, младший друг Эвбула, вследствие своего выдающегося ораторского таланта казавшийся особенно пригодным для роли посла (выше, с.253).
Филипп с почетом принял послов, но с первой же минуты ясно дал им понять, что о возвращении Амфиполя не может быть речи. Тем большую уступчивость обнаружил он по остальным пунктам. Он предложил афинянам союз и в награду за последний обещал доставить им крупные выгоды. Фо-кейский вопрос он предложил решить по соглашению обеих держав. Во Фракии Филипп, правда, сохранял за собою свободу действий, но обещал не трогать афинских владений на Херсонесе. При этом он рассчитанной ласковостью обращения сумел вполне расположить в свою пользу послов, а его могучая личность произвела на них глубокое впечатление, от которого не мог отделаться даже сам Демосфен.
Итак, послы, недолго пробыв в Пелле, уехали обратно, вполне довольные результатом переговоров. Почти непосредственно вслед за ними отправилось в Афины македонское посольство, чтобы там окончательно заключить мир; во главе его стояли первые сановники государства, Антипатр и Парменион. Условия мира, предложенные ими афинянам, конечно, совпадали с теми, которые Филипп поставил в Пелле и на которые в принципе согласились афинские послы. В этом смысле Филократ и выработал текст договора,
- 355 -

содержавший следующие пункты: мир между Афинами и Филиппом и их обоюдными союзниками на условии сохранения каждою из сторон ее наличных владений, т.е. со стороны Афин — отказ от Амфиполя и Потидеи, — заключение оборонительного союза, которым обе стороны гарантировали друг другу целость владений, затем ряд постановлений о свободе торговых сношений и об искоренении морского разбоя. Фокида и Галос в Фессалии были категорически, Керсоблепт — молчаливым соглашением — исключены из договора.
Проект Филократа в совете прошел без сопротивления; тем более сильную оппозицию встретил он в Народном собрании. Народу постоянно старались внушить, что Филипп всеми своими успехами обязан исключительно измене, что его видимое могущество внутри гнило, что он гораздо более нуждается в мире, чем Афины; можно ли было после этого удивляться, если народ отказывался понять, почему теперь хотят купить мир ценою таких жертв? Но послы Филиппа оставались непреклонны и, когда, наконец, выступил Эвбул и предложил народу на выбор — либо отказаться от сумм, предназначенных на празднества, платить подати и сесть на корабли, либо принять мир, — оппозиция умолкла. Единственное, чего ей удалось добиться, было уничтожение пункта, касавшегося Фокиды; эта поправка ни к чему не обязывала Филиппа, так как фокейцы в государственно-правовом смысле не были союзниками Афин, но зато открывала широкое поприще для позднейших разногласий. Сделанная еще в последнюю минуту попытка включить в договор Керсоб-лепта Фракийского, как союзника Афин, была отклонена Демосфеном. Таким образом, 19 элафеболиона (приблизительно в конце марта) 346 г. договор был принят народом и в ближайшие дни клятвенно подтвержден афинскими властями и представителями Союзного совета. Четырнадцать дней спустя, 3 мунихиона (в апреле) то же посольство, которое вело в Пелле предварительные переговоры о мире, вторично отправилось в Македонию, чтобы принять присягу царя и его союзников на соблюдение договора.
Между тем Филипп выступил в поход против Керсоб-
- 356 -

лепта, который после падения Олинфа продолжал войну с помощью афинян. Занятые еще афинскими наемниками фракийские береговые укрепления были одно за другим взяты, сам Керсоблепт заперт в Гиерон-Оросе на Пропонтиде и уже 23 элафеболиона принужден к сдаче. Победитель оставил ему его владения, как вассалу Македонии.
Спустя два месяца Филипп вернулся в Пеллу. Вся Греция знала, что он собирается нанести решительный удар Фокиде, и все крупные державы и многие второстепенные государства прислали послов, чтобы отстоять свои интересы при предстоявшей реорганизации политического положения в Средней Греции; казалось, что Филипп уже теперь повелевал Элладою. Афинским послам также было предписано по мере разумения отстаивать интересы своего государства; поэтому они не могли оставаться безучастными зрителями, тем более что в силу только что заключенного союза Афины и Филипп должны были действовать совместно. Эсхин предложил следующую программу: обойтись с Фокидою как можно мягче и ограничить неизбежную кару провинившимися вождями, отпавшим от Фив беотийским городам оставить их независимость, а в случае сопротивления со стороны Фив усмирить их вооруженной рукою. Филипп был готов принять эту программу, которая вполне отвечала его интересам и которую он действительно осуществил восемь лет спустя, после битвы при Херонее: Фивы наряду с Македонией были единственной крупной сухопутной державой Греции и при случае могли грозить Филиппу очень серьезной опасностью, став во главе враждебной ему коалиции. Ввиду этого Филипп доверительно обещал Афинам в награду за их участие в фокейском походе еще и другие выгоды — возвращение Эвбеи, а в том случае, если бы дело дошло до войны с Фивами, также возвращение Оропа и восстановление Платей. Официально он, разумеется, не дал никаких обещаний, так как и послы не были уполномочены на заключение формального договора. Притом Филипп имел полное основание не доверять афинянам, так как один из послов, и именно тот, чей голос имел наибольшее влияние на народ, — Демосфен — открыто выступил против политики, пред-
- 357 -

ставителем которой являлся Эсхин. Он содействовал заключению мира, потому что Афины нуждались в покое и потому что продолжение войны сулило лишь новые потери; но союза между Афинами и Филиппом он отнюдь не желал. Он хорошо понимал, что при перевесе могущества на стороне Филиппа такая политика неизбежно должна поставить Афины в подчиненное положение, и эта мысль была одинаково невыносима как для его патриотизма, так и для его республиканской гордости. Поэтому он принял мир лишь в качестве перемирия, чтобы иметь время собраться с силами для решительной борьбы, которую он во что бы то ни стало намеревался вызвать в подходящую минуту. Но для того, чтобы вести эту борьбу с надеждою на успех, Афинам нужен был могущественный союзник, и при данном положении вещей таким союзником могли быть только Фивы, ибо мелкие государства не имели значения, Фокиде грозила близкая гибель, а Спарта была занята пелопоннесскими делами. Итак, целью Демосфена было заключение союза с Фивами; ради нее он готов был пожертвовать даже старыми притязаниями Афин на Ороп и Платеи и тем более, разумеется, не поколебался бы предоставить фокейцев их участи. Было ясно, что дружба между Филиппом и Фивами кончится в ту минуту, когда будет разрешен фокейский вопрос, — и тогда сама сила вещей должна была бросить Фивы в объятия Афин. Таким образом, политика Эсхина должна была представляться Демосфену прямой изменой самым святым интересам отчизны. Ввиду этого он потребовал, чтобы послы, не пускаясь в дальнейшие переговоры, ограничились принятием от Филиппа и его союзников клятвы на соблюдение мира и затем немедленно уехали обратно домой.
При таких условиях Филипп должен был позаботиться о том, чтобы обеспечить себе полную свободу действий во всех отношениях. В остальном он обнаружил величайшую предупредительность по отношению к афинскому посольству. Он обещал без выкупа освободить пленных афинян и отослать их домой к Великим Панафинеям, главному празднеству Афин, до которого оставалось немногим более месяца. Кроме того, в официальном письме к гражданам Афин он
- 358 -

выразил готовность оказать им и всякие другие дружеские услуги, не унижающие его достоинства. Договор о мире он ратифицировал в том виде, в каком он был принят Афинским народным собранием, т.е. без прямой оговорки относительно Фокиды; затем он проводил послов до Фер и здесь заставил своих фессалийских союзников присягнуть на верность договору. После этого послы устроили еще мир между Филиппом и Галосом и затем выехали обратно в Афины, куда прибыли приблизительно в конце июня, 13 скирофориона.
Здесь Демосфен тотчас начал оговаривать перед советом своих товарищей по посольству и в конце концов добился того, что посольству было отказано в обычной награде — венке. Однако он был далек от мысли потребовать занятия Фермопил; он понимал, что Фокиду все равно уже невозможно спасти, не говоря уже о том, что Фалек не имел никакой охоты делать афинян своими спасителями. Поэтому противники Демосфена легко одержали верх в Народном собрании. Филократ и Эсхин доложили о тайных переговорах с Филиппом, возражения Демосфена прошли незамеченными, и по предложению Филократа было постановлено распространить союз с Филиппом и на его потомков и потребовать от фокейцев передачи Дельфийского святилища амфиктионам под угрозою объявления Афинами войны Фокиде (16 скирофориона).
Но в этом вмешательстве уже не было надобности; фо-кейская держава рухнула благодаря собственной гнилости. Правда, Фалек все еще имел в своем распоряжении около 8 тыс. закаленных в бою ветеранов, которые смело могли выдержать сравнение с любым войском в мире и которые позднее блестяще доказали свою стойкость и мужество при Кримисе, под руководством Тимолеона. Но у него уже не было средств, чтобы платить жалованье войску; Дельфийская сокровищница была окончательно исчерпана, страна обращена в пустыню продолжительной войной. При таких условиях нечего было думать о сопротивлении Филиппу. Действительно, Фалек уже весною завязал переговоры в Пелле, и теперь, получив известие о решении, принятом Афинским народным собранием, поспешил заключить мир с
- 359 -

Филиппом. Уже 23 скирофориона (в начале июля) капитуляция была подписана. Фалеку и его наемникам было предоставлено свободное отступление, за что он в свою очередь передал Филиппу все укрепленные пункты в Фокиде. "Священная война", в течение десяти лет опустошавшая Среднюю Грецию, была окончена без боя.
Уже при выступлении к Фермопилам Филипп пригласил своих союзников-афинян со всеми силами двинуться в Фокиду и соединить свои войска с македонскою армией; позднее он вторично обратился к ним с этим воззванием. Для него было крайне важно иметь в лице Афин оплот против фиванцев, которые двинули в поход все свое ополчение, решив упорно отстаивать свои интересы при реорганизации Фокиды. Но в Афинах, по обыкновению, ничего не было готово, а при Фермопилах дело было решено с такой поразительной быстротой, что Афины при всем желании не успели бы вовремя доставить на место свои войска. Когда Филипп стоял уже по эту сторону ущелий и соединился с фиванцами, в Афинах снова вспыхнуло старое недоверие против царя; Демосфену и его друзьям без труда удалось объяснить народу, что Филипп может захватить афинское войско и удержать его в залог верности Афин договору. Сюда присоединилось обычное нерасположение граждан к личной военной службе; афиняне остались дома, удовольствовавшись отправкой посольства. Ввиду такого поведения Афин Филипп, разумеется, принужден был опереться на фиванцев и исполнить если не все, то важнейшие их требования, тогда как Афины остались ни с чем.
Филипп вел войну с Фокидою как исполнитель приговора амфиктионов; поэтому водворение нового порядка в Фокиде он предоставил Совету амфиктионов, который теперь впервые по истечении десяти лет снова собрался в Дельфах. Нетрудно представить себе, какие чувства одушевляли делегатов; было вполне естественно, чтобы они потребовали примерного наказания фокейцев, которые с неслыханной дерзостью осквернили высшее святилище Греции и навлекли неизмеримые бедствия на все соседние страны. Действительно, этейцы предложили казнить всех взрослых
- 360 -

мужчин в Фокиде как осквернителей храма. Филипп сумел предотвратить такие жестокости; благодаря его заступничеству побежденные сохранили жизнь, свободу и имущество; лишь наиболее провинившиеся были осуждены на изгнание. От фокейцев потребовали возвращения разграбленных ими храмовых сокровищ, что было, конечно, вполне справедливо; весь долг они должны были выплатить ежегодными взносами в 60 талантов. Так же справедливо было и то, что фокейцев лишили возможности вторично осквернить Дельфийское святилище; страна была обезоружена, укрепления разрушены и постановлено, чтобы население отныне жило небольшими группами в открытых деревнях; кроме того, на первое время страна, для поддержания порядка, была занята македонскими и беотийскими войсками. Наконец, фокейцы были лишены обоих голосов, которыми они до сих пор располагали в Совете амфиктионов, и эти голоса переданы Филиппу в награду за то, что он снова водворил амфиктионов в Дельфах. Спартанцы также были исключены из амфиктио-нии, так как они оказали союзную помощь фокейцам. Афины, провинившиеся не менее Спарты, остались членом ам-фиктионии, потому что они еще в последнюю минуту отреклись от Фокиды. Независимость Дельф и Амфиссы была, разумеется, восстановлена, и фиванцам возвращены те города, которые во время войны отложились от Беотийского союза и примкнули к Фокиде.
Между тем в Афинах мрачные предсказания Демосфена и его друзей вызвали панику; народу уже мерещилось, что войско Филиппа подступает к границе Аттики, и потому решено было для безопасности перевести в город население открытых деревень со всем его движимым имуществом. Однако очень скоро обнаружилось, что эти опасения были совершенно напрасны; Филиппу и в голову не приходило нарушать подтвержденный клятвою мир; напротив, он прислал письмо афинским гражданам, где оправдывал свой образ действий в Фокиде.
Несмотря на это, в Афинах все еще не могли решиться признать совершившийся факт. В конце лета этого года должны были праздноваться Пифии; решено было справить
- 361 -

празднество на этот раз с особенной пышностью под председательством самого Филиппа. Со всей Греции стеклись участники к играм — только Афины не прислали обычного посольства. Это был формальный протест против принятия Филиппа в амфиктионию, и царь не намерен был молча проглотить оскорбление. Ему стоило дать знак, и против Афин вспыхнула бы священная война, и он вступил бы в Аттику во главе союзной армии амфиктионов, потому что общественное мнение в Фессалии и Беотии было в высшей степени раздражено против Афин из-за помощи, оказанной ими фо-кейцам, а в Аргосе, Мегалополе и Мессене Афины ненавидели как союзника Спарты. Однако Филипп не хотел доводить дело до крайности; он все еще не терял надежды достигнуть искреннего соглашения с Афинами. Поэтому он ограничился тем, что отправил в Афины посольство с требованием удовлетворения.
Однако немногого недоставало, чтобы все-таки вспыхнула война. Толпа в Афинах была доведена радикальными крикунами до крайнего озлобления против Филиппа, Эвбул и остальные вожди умеренной партии потеряли всякое влияние, Эсхин принужден был сойти с трибуны при буйных криках собрания. Тогда перед народом выступил Демосфен. Он более всех содействовал усилению в Афинах нерасположения к Филиппу, но он был достаточно проницательным политиком, чтобы понять, что он хватил через край и что теперь во что бы то ни стало необходимо сохранить мир. И действительно, благодаря своей популярности и своему красноречию он сумел убедить народ, что не стоит из-за "тени в Дельфах" вовлекать Афины в войну с половиной Эллады. Итак, Филипп был признан членом Совета амфиктионов, и отныне Афины снова стали посылать своих делегатов на собрания в Дельфах и у Фермопил. Опасность была устранена — правда, ценою нового унижения, которого при некотором благоразумии можно было избегнуть.
Филипп достиг всего, ради чего он взялся за оружие. Он владел Фермопилами, т.е. воротами в Среднюю Грецию, перед которыми афиняне шесть лет назад преградили ему путь. Отныне он каждую минуту мог в случае надобности двинуть
- 362 -

свои войска в Беотию или Аттику. Разрушение фокейского разбойничьего государства, чего Фивы не сумели добиться путем десятилетней борьбы, было достигнуто без единой битвы. Афины были унижены; они принуждены были уступить по всем спорным пунктам. В Совете амфиктионов Филипп, как владыка Македонии и Фессалии, располагал большинством голосов; и если до сих пор этот совет политически имел ничтожное значение, то под руководством такого государственного человека "тень в Дельфах" должна была облечься в плоть. Если со времени своих побед над Ономар-хом и Олинфом Филипп был неограниченным властелином Северной Греции, то теперь он приобрел руководящее влияние и в Средней Греции. Он уже теперь был, без сравнения, самым могущественным государем эллинского мира; теперь он мог приступить к осуществлению более высокой цели — к объединению всей нации под своим главенством.

[Redkout]

ГЛАВА ХIII
Объединение Греции

Spoiler (expand)

Партикуляризм был врожденным грехом греческого народа. Каждый город, как бы мал он ни был, хотел устраивать свои дела вполне самостоятельно по собственному усмотрению, и всякое ограничение этого суверенитета чувствовалось как невыносимый гнет. Грек V века совершенно не был в состоянии представить себе, чтобы могло существовать государство — по крайней мере свободное греческое государство, — которое состояло бы из нескольких городов; даже политическая теория еще следующего века, даже Аристотель рассматривают город и государство как тождественные понятия (выше, с.286). Правда, с течением времени становилось все более очевидным, что самовластная единичная община совершенно не в состоянии осуществлять даже только главную цель государства — защищать свою территорию против внешних нападений, и таким образом естественный ход вещей заставлял города соединяться друг с другом. Но эти союзы, основывались ли они на равноправии всех членов или на подчинении всех остальных наиболее могущественному городу, оставались механическими агрегатами государств, были лишены внутреннего единства и при первом случае готовы распасться на свои составные части. Даже аттическое государство не пошло дальше первых шагов к истинно органическому слиянию объединенных в нем общин.
Со времени Пелопоннесской войны начало все шире распространяться сознание, что такой порядок вещей долее не может держаться. Все более обнаруживается стремление соединять соседние мелкие города в более крупные общины. Так, города, расположенные на Родосе и близлежащих островах Халке и Телосе, около 408 г. сплотились в одно государство; жители всех этих мест считались отныне родосца-ми, как обитатели местечек и деревень Аттики — афинянами. Таким же образом в 370 г. округа юго-западной Аркадии соединились в новую общину Мегалополь (с. 178). Византия в эпоху союзнической войны даровала свое право граждан-
- 364
-

ства соседним городам Селимбрии и Калхедону. Аргосцы сделали было попытку включить Коринф в состав своего государственного союза; правда, Спарта по Анталкидову миру заставила их отказаться от этой мысли, но характерно уже то, что такая попытка оказалась возможной и потерпела неудачу только вследствие постороннего вмешательства.
Такой "синойкизм", как называли его греки, при котором участвующие города всецело поглощались новой общиной, был применим, разумеется, только в областях, занимавших небольшую территорию, так как иначе большая часть граждан была бы фактически лишена возможности осуществлять свои политические права. Притом, население греческих городов можно было склонить к полному отказу от общинной автономии лишь при особенно благоприятных обстоятельствах, и направленные к этой цели попытки обыкновенно встречали очень упорное сопротивление. Поэтому в большинстве случаев довольствовались учреждением строго централизованного союзного государства (??????), основою которого являлись старые областные союзы, имевшие целью устройство общих празднеств и общую оборону. Первый пример такого объединения представляет собою, насколько нам известно, организация Беотии после битвы при Коронее (446 г.). Союз имел исполнительный орган — коллегию из 11 беотархов, где Фивы были представлены двумя, каждая из остальных общин — одним членом; законодательная власть принадлежала четырем советам. Уничтоженный по Анталкидову миру, этот союз после возвышения Фив был восстановлен на демократической основе в еще более строгих формах. По образцу этого нового Беотийского союза было организовано после битвы при Левктрах Аркадское союзное государство. Несколько лет перед тем (около 372 г.) Ясоном Ферским был восстановлен Фессалийский союз — насколько нам известно, в старых формах, но с более строгой централизацией. В Фокиде и пелопоннесской Ахее старые, слабо сплоченные племенные союзы также в первой половине IV века были преобразованы в прочные союзные государства. Такова же была организация Халкид-ского союза с Олинфом во главе, образовавшегося во время
- 365
-

Пелопоннесской войны. Наконец, со своеобразным отличием — увенчанная монархической властью — та же государственная форма существовала со времени царя Фарипа в Эпире.
Конституции, действовавшие во всех этих союзных государствах, были в главных чертах тождественны. Повсюду, насколько мы можем судить, существовал общий союзный индигенат, заключавший в себе право брака, право поселения и приобретения недвижимой собственности, право выбора в союзные должности и право участия в союзных собраниях1. По отношению к другим государствам каждый из этих союзов составлял одно целое, облеченное правом решать вопросы о войне и мире и заключать договоры. Во главе союза стоял общий исполнительный орган, верховная власть принадлежала Союзному собранию и его постоянной делегации, совету. Для покрытия общих издержек отчислялись известные статьи доходов, например, портовые пошлины; если этих сумм не хватало, то производилась раскладка между отдельными общинами. Монета чеканилась в большинстве случаев общая для всего союза, что заставляет предполагать и существование общей меры и веса2. Напротив, во внутренних делах каждый союзный город был совершенно самостоятелен; однако союз уже самим своим существованием естественно способствовал установлению в союзных общинах возможно однообразных политических форм; олигархическим и демократическим общинам трудно было уживаться в одном и том же союзном государстве.
Итак, в половине IV века федерация была господствующей политической формой в большей части греческого полуострова. Но за пределами последнего мы находим лишь зачатки подобного строя. Так называемый Второй Аттический морской союз был еще более шатким соединением
1 В олигархических союзах последнее право было предоставлено, конечно, только зажиточным гражданам, или же совсем не существовало союзного собрания, которое заменялось одним или несколькими советами.
2 Союзную монету чеканили Беотия, Фокида, Аркадия, Халкидика, — Ахея лишь во время Александра, Фессалия лишь в римский период (196—146).
- 366 -

самостоятельных государств, чем первый. Столь же непрочным оставался и союз греко-италийских городов. Зато в колониальных областях, где грекам приходилось отстаивать свое существование против соседних варваров, отдельные города сплотились в жизнеспособные государства, часто в форме военной монархии; такую организацию создали на Кипре Эвагор, в Сицилии Дионисий, на Киммерийском Бое-поре дом Спартокидов.
Однако образование такого большого числа крепких областных государств служило само по себе крупным препятствием для всякой попытки национального объединения, и потому Спарта, которая в первые десятилетия IV века одна во всей Греции отстаивала идею объединения, постоянно старалась противодействовать этому движению. Именно с этою целью в Анталкидов мир была внесена оговорка об автономии отдельных государств. Но стремление к поместному объединению оказалось сильнее могущества Спарты и персидского царя, и спартанская гегемония была сокрушена в этой борьбе. Если с виду это была победа партикуляризма, то в действительности федеративное движение косвенным образом сильно способствовало торжеству национальной идеи. Оно научило народную массу смотреть далее стен своего города, показало ей, что город может входить равноправным членом в состав более крупного политического целого, и тем указало путь, который один мог привести к прочному объединению нации.
В духовной области это объединение уже давно осуществилось, и с тех пор, как Афины сделались умственным центром Эллады, оно с каждым годом становилось все теснее и глубже. Вследствие этого аттическое наречие сделалось общим литературным языком, а следовательно, и языком всех образованных людей. Прочие диалекты еще некоторое время держались только в специальных науках; врачи гиппократовой школы продолжали писать по-ионийски, как их учитель, а пифагорейцы и вообще математики греческого Запада остались верны дорийскому наречию. Однако, как местный разговорный язык, диалекты еще долго продолжали
- 367 -

жить, и одна только Македония решилась сделать аттическое наречие своим государственным языком.
В конце V и начале IV века нация выработала себе и однообразное письмо. Ионийский алфавит, самый совершенный из всех греческих алфавитов, сделался в Аттике около времени Пелопоннесской войны преобладающим в неофициальной письменности и постепенно начал проникать также в официальное делопроизводство; наконец, при восстановлении демократии в 403 г. он был официально введен в обиход афинской государственной канцелярии. То же сделали около этого времени все остальные греческие государства, вследствие чего старые алфавиты повсюду были забыты — несомненно, знаменательный признак овладевшего эллинами стремления к объединению нации.
Это движение не могло не отразиться и в политической области. Сознание, что нация необходимо должна объединиться, что иначе Элладе грозит опасность истощить свои силы во внутренних распрях и в конце концов сделаться добычей варваров, начало со времени Пелопоннесской войны проникать все в более широкие круги. Аттическая комедия неустанно в течение всей войны напоминала народу, что кровь, проливаемая им на полях битвы, есть кровь братьев эллинов. Совершенно так же думал Платон; на войну эллинов с эллинами он смотрел как на гражданскую войну и как на признак того, что нация больна. Но более всего распространению объединительной идеи способствовали ораторы. Уже великий основатель искусства красноречия, Горгий из Леонтин, отдал свои силы на служение этому делу. Ему суждено было видеть, как сначала Спарта с помощью персов сокрушила Афинскую державу, как затем афиняне и фиванцы, также с персидской помощью, сокрушили Спартанскую державу, и как вследствие этого малоазиатские греки снова подпали под персидское иго, от которого их некогда освободили предки. И вот, в 392 г. он выступил на Олимпийском празднестве перед собравшимися эллинами, пламенным словом призывая их к единению и борьбе с варварами, которая одна лишь достойна Греции и одна может залечить язвы политического раздробления. В том же смысле говорил он в
- 368 -

Афинах, в речи, произнесенной им в память граждан, павших в Коринфской войне; печальным победам над братьями-греками он противопоставлял дни Марафона и Саламина, единственные истинно славные страницы в истории Афин. И слова Горгия не отзвучали бесследно. Примирение эллинов между собою, национальная война против Персии для освобождения заморских братьев сделались отныне излюбленной темой ораторов, выступавших на панэллинских празднествах, — знак, что этим идеям был обеспечен успех у слушателей. Подобные же призывы иногда раздавались и с политической трибуны. Даже Демосфен однажды назвал персидского царя "исконным врагом всех эллинов" и считал источником всех бедствий, постигших Элладу, внутренние раздоры и вызванное ими вмешательство персов; эллины, говорит он, нуждаются в посреднике, который водворил бы между ними согласие. Правда, это были лишь красные слова, которые очень скоро были снова забыты.
Но никто не трудился так долго и неутомимо в пользу объединения Греции, как Исократ. Когда постыдный мир Анталкида выдал малоазиатских греков варварам и Эвагор Кипрский начал борьбу за жизнь и смерть с могущественной Персией, тогда великий оратор выступил со своим Панегириком, — совершеннейшим образцом античного торжественного красноречия, предназначенным воодушевить эллинов к национальной войне против Персии. Одну минуту действительно казалось, что эти надежды близки к осуществлению (выше, с. 153); но вскоре Исократу пришлось убедиться, что люди, стоявшие во главе греческих республик, менее всего заботились о достижении великих национальных целей. Тогда Исократ обратил свои взоры на монархию, прежде всего — на Ясона Ферского, владыку Фессалии. Действительно, Ясон охотно согласился стать во главе похода против персов, но убийство его в 370 г. внезапно расстроило этот план. Когда вслед затем Дионисий Сиракузский сблизился с Афинами и начал принимать деятельное участие в греческой политике, Исократ увидел в нем грядущего спасителя нации; в самом деле, кто мог быть более способен вести эллинов против Персии, чем вождь, объединивший Сицилию
- 369 -

и остановивший успехи карфагенян? Но у Дионисия были более неотложные заботы дома; правда, он еще раз взялся за оружие, но опять лишь против Карфагена, а вскоре смерть отозвала престарелого тирана с политической арены. Затем обстоятельства неожиданно сложились так, что Исократ мог, казалось, снова надеяться на осуществление своей заветной мечты: Афины в союзе со Спартой обратились против Персии, старый царь Агесилай II еще раз перешел в Азию и затем победоносно защитил Египет против персов, наконец Афины в союзнической войне открыто порвали с Персией и Харес одержал ряд блестящих побед над малоазиатскими сатрапами. В это время Исократ обратился к спартанскому царю Архидаму III, призывая его последовать примеру его великого отца, Агесилая, и стать во главе освободительной войны против Персии. Но внимание Архидама было поглощено более неотложными задачами; он надеялся в союзе с Фокидой вернуть Спарте ее прежнее положение в Пелопоннесе и вовсе не был склонен связывать себе руки обширным заморским предприятием. Тщетно Афины призывали эллинов к борьбе против Персии; они остались изолированными и должны были позаботиться о том, чтобы как-нибудь добиться мира с царем (выше, с.214).
Но Исократ и теперь не потерял надежды. Чего он тщетно ждал от старых греческих государств, то осуществит, может быть, македонский царь, завоевавший себе в течение немногих лет такое положение, какого не занимал до него ни один греческий государь. Исократ лелеял этот план уже во время войны из-за Амфиполя; он готовил речь, которая должна была убедить афинян в необходимости примириться с македонским царем и в союзе с ним предпринять войну против персов. И вот — раньше, чем Исократ мог надеяться, — был заключен мир; он немедленно отправил к царю открытое послание, где изложил свою политическую программу. Ближайшая задача, говорит он, — водворить мир в Элладе; если Филипп серьезно возьмется за осуществление этой цели, то общественное мнение тотчас станет на его сторону и он во всей Греции займет такое же положение, какое занимают цари в Спарте или он сам по отношению к маке-
- 370 -

донской знати. Затем пусть он ведет силы объединенной нации против Азии. Война с персами не представит затруднений, раз они не будут иметь союзников в Греции, и завоевание всей персидской монархии вполне возможно. Если же этот план окажется неисполнимым, то достославной целью было бы по крайней мере вырвать из рук персидского царя Малую азию и основать здесь ряд колоний, в которых могли бы найти новое отечество все те, кого теперь бедность гонит в наемники; таким образом, эти люди были бы избавлены от нужды и превратились бы в полезных членов общества, тогда как в настоящее время они являются истинным бичом Эллады.
Не звучит ли в этих словах Исократа пророческое предвидение будущего? Правда, объединить Грецию было не так легко, как ему казалось; еще много крови будет пролито, прежде чем удастся сломить сопротивление партикуляризма, и ни Исократ, ни сам Филипп не увидят полного осуществления тех идеалов, которым они посвятили свою жизнь, один как полководец и политик, другой как оратор и публицист. Роль, которую Исократ, простой афинский интеллектуал, играл рядом с могущественным царем, была с внешней стороны, разумеется, очень скромна; но это не умаляет в наших глазах значения его деятельности для торжества той идеи, которой они оба служили. В то время риторика была в Греции крупной силой, и Исократ был самым прославленным из преподавателей риторики. Его произведения читались от одного конца греческого мира до другого; а к влиянию литературному присоединялось еще личное влияние на целый ряд даровитейших юношей, которые отовсюду стекались в Афины к стопам знаменитого учителя и которые позднее сделались духовными вождями нации. Голос такого человека влиял на общественное мнение, как ничей другой, и если Филиппу удалось объединить Элладу, если Александр смог открыть далекую Азию для греческой культуры и греческой предприимчивости, то это в значительной степени было заслугой Исократа, который проторил им путь совершенно так же, как деятели 1848 г. подготовили почву для объединения Германии.
- 371 -

Но пока внимание Филиппа II было поглощено более неотложными задачами. В Македонии надо было после долгой войны многое привести в порядок; прежде всего опять необходимо было усмирить соседние варварские племена на западе и севере, иллирийцев и дарданов. Для защиты пограничных областей были основаны колонии; энергично продолжалась постройка флота, начатая еще во время войны. Благодаря блестящему политическому положению, которое Филипп своими победами доставил Македонии, она начала теперь развиваться и в экономическом отношении, и доходы царской казны достигли небывалой высоты.
Еще более дела предстояло в Фессалии. Полномочие, которым Филиппу вручено было верховное начальство против Фокиды, с окончанием Священной войны утратило законную силу; теперь победитель был избран пожизненным архонтом Фессалийского союза, что обеспечивало ему руководящее влияние во внутренних делах. Сторонники Филиппа в качестве "тетрархов" стали во главе четырех провинций страны, внутренние споры в отдельных городах решались отныне царскими указами, доходы и военные силы союза находились в распоряжении Филиппа; в Феры, где еще живы были воспоминания о блеске эпохи тиранов, был поставлен царский гарнизон. Правда, несмотря на все это, Филипп отнюдь не был в Фессалии неограниченным властелином или даже только верховным правителем, каким он был в Македонии; во всех важных правительственных действиях он зависел от согласия Союзного собрания, которому принадлежало и право войны и мира. Притом, звание архонта не было наследственным: по смерти архонта преемник ему каждый раз избирался Фессалийским союзным собранием. Правда, фактически верховная власть над Фессалией отныне и до битвы при Киноскефалах оставалась соединенной с македонской короной; но, по крайней мере формально, македонские цари всегда соблюдали конституционные права страны, хотя в действительности воля царя мало-помалу приобрела в Фессалии такое же безусловное значение, как в самой Македонии.
И к югу от Фермопил Филипп успешно старался рас-
- 372 -

пространить свое влияние. Состоятельные классы всюду обращали теперь свои взоры к царю; они ожидали от него поддержки своим интересам, какой уже не могла оказывать Спарта. И Филипп оправдал эти надежды. В Элиде незадолго перед тем была свергнута господствующая олигархия и часть зажиточного класса принуждена была уйти в изгнание; теперь изгнанники с македонской помощью вернулись на родину и олигархия была восстановлена. После этого Элида, разумеется, вступила в тесный союз с Филиппом. Но и демократические государства Пелопоннеса, Аргос, Мегалополь, Мессена, бросились теперь в объятия Филиппа, который один в состоянии был оказывать им действительную помощь против Спарты. Едва ли кому приходило здесь в голову, что царь когда-либо может явиться в Пелопоннес; между тем ему уже теперь воздвигли бронзовую статую в Мегалополе.
Только одного Филиппу не удалось достигнуть, именно того, что было для него наиболее важно: установления добрых отношений с Афинами. Мы видели, как Демосфен, искусно пользуясь обстоятельствами, сумел тотчас после заключения мира и союза с Филиппом сделать отношения между обеими державами настолько натянутыми, что война едва не возобновилась, и самому Демосфену пришлось употребить все свое влияние, чтобы удержать народ от необдуманного шага (выше, с.361). Но кто мог поручиться, что настроение массы в ближайшую минуту снова не изменится? Поэтому Демосфен должен был позаботиться о том, чтобы не упустить благоприятного момента, пока общественное мнение еще было возбуждено против Филиппа и против тех, кто ратовал за союз с царем.
Эсхин сильно скомпрометировал себя своим донесением о дружественных намерениях Филиппа; ему и должен был достаться первый удар. При рассмотрении отчета послов Демосфен возбудил против него обвинение в том, что он, будучи подкуплен Филиппом, изменил интересам Афин. Эсхину грозила страшная опасность, потому что, хотя обвинитель не мог привести в пользу своего доноса даже тени доказательства, но при господствовавшем теперь в Афинах
- 373 -

настроении можно было почти с уверенностью предсказать, что присяжные вынесут обвинительный приговор.
Но Эсхин знал, как отразить удар. Демосфен внес свое обвинение совместно с одним из своих единомышленников, влиятельным политическим деятелем Тимархом из Сфетта, который более тридцати лет подвизался на политическом поприще и занимал всевозможные должности. Когда-то он был красавцем и пользовался большим успехом в обществе, тем более что охотно принимал поклонение своих почитателей и был неравнодушен к подаркам. Но человек, который вел такой образ жизни, был по афинскому праву политически обесчещен, не мог занимать никакой общественной должности, ни выступать перед судом в качестве обвинителя или защитника. И вот Эсхин ответил на обвинение Демосфена и Тимарха встречным обвинением, в котором доказывал, что Тимарх, ввиду своего грязного прошлого, не имеет права защищать перед судом интересы государства, и потому подписанное им обвинение недействительно. Пришлось предварительно рассмотреть этот вопрос; процесс против Эсхина был покуда приостановлен, и хотя можно было предвидеть, что Демосфен во всяком случае проведет свое обвинение, но и выигрыш во времени был уже важным шансом.
Теперь разыгрался скандальный процесс самого пикантного свойства; отовсюду стекались любопытные на судебные разбирательства. Действительно, ожидания публики не были обмануты; речь Эсхина была образцовым ораторским произведением, а его разоблачения отрезали обвиняемому все пути к оправданию. Сам Демосфен не решился ни единым словом защитить своего друга, и Тимарх беспрекословно подчинился приговору судей, в силу которого он лишался всех политических прав. Эсхин был спасен, Демосфен тяжело скомпрометирован во мнении общества (зимою 346/345 г.).
Филипп признал эту минуту удобною для попытки установить более дружественные отношения с Афинами, и вскоре он нашел случай на деле доказать афинянам свое расположение. Граждане Делоса всегда тяготились афинским господством; теперь они надеялись, что Филипп осво-
- 374 -

бодит их, и представили свое дело на рассмотрение Совета амфиктионов в Дельфах, в котором, как мы знаем, царь безусловно располагал большинством голосов. В Афинах не осмеливались оспаривать компетентность этого судилища и доводить дело до священной войны. Представителем афинских интересов сначала предполагалось послать в Дельфы Эсхина, но Ареопаг вмешался и назначил вместо Эсхина Ги-перида, лучшего адвоката, какого имели тогда Афины, но вместе с тем политического противника Филиппа. Однако царь, как искусный дипломат, был гибок; приговором амфиктионов права Афин на господство над Делосом были признаны законными.
Однако эта предупредительность не принесла пользы Филиппу; Демосфен по-прежнему сохранял руководящее влияние в Афинах и пользовался им для того, чтобы всячески противодействовать Филиппу. Прежде всего необходимо было вывести Афины из того изолированного положения, в которое они попали благодаря своей политике в Фокейской войне. С этой целью Демосфен отправился послом в Пелопоннес, чтобы привлечь на сторону Афин Мессену, Аргос и Мегалополь (344 г.). Восемь лет назад Мегалополь сам предложил свой союз Афинам, и Демосфен тщетно старался тогда склонить своих сограждан принять это предложение (выше, с.341—342 и след.); то, что тогда было упущено, следовало теперь вернуть. Но за эти годы положение дел совершенно изменилось. Враждебные Спарте государства нашли могущественного защитника в лице Филиппа, и Афины ничего не могли предложить им взамен этой опоры; они не были даже готовы к тому, чтобы порвать свой союз со Спартою. Тщетно Демосфен пускал в ход всю мощь своего красноречия; его слова пропадали даром или, вернее, достигли лишь того, что Филипп и находившиеся в союзе с ним пелопоннесские государства стали жаловаться на оскорбительный язык афинских послов и на беспрестанно оказываемую Афинами Спарте поддержку. Афиняне со своей стороны потребовали, чтобы мирный договор был в некоторых пунктах исправлен, и Филипп не отклонил этого требования; так, он изъявил готовность передать афинянам небольшой остров
- 375 -

Галоннес к северу от Эвбеи, отнятый им у шайки морских разбойников. Но Демосфен резко отверг это предложение; не уступить, говорил он, а вернуть должен царь этот остров, на который Афины имеют старые права. Напрасно Филипп предлагал передать спорные пункты на третейский суд нейтрального государства; Демосфен не хотел слышать о соглашении, и переговоры были, наконец, прерваны.
Теперь надо было позаботиться о том, чтобы закрыть рот оппозиции в Афинах. На этот раз за дело взялись умнее и первый удар направили против Филократа, который первым подписал свое имя под договором о мире. Привлеченный к суду Гиперидом по обвинению в государственной измене и понимая, что при данном положении дел его неминуемо ждет осуждение, он не стал дожидаться приговора и отправился в добровольное изгнание, после чего заочно был приговорен к смерти (343 г.). Теперь Демосфен счел своевременным возобновить обвинение против Эсхина, которое он два года назад, после своего поражения в процессе Ти-марха, оставил, не доведя до конца. Он заявил, что Эсхин, будучи подкуплен Филиппом, своим поведением во время второго посольства погубил Керсоблепта и фокейцев и, следовательно, повинен во всех бедствиях, какие мир навлек на Афины; ввиду этого обвинитель требовал, чтобы Эсхин был присужден к смерти или по крайней мере к лишению почетных гражданских прав. Правда, обвинение было очень скудно обосновано. Демосфен не может привести ни малейшего факта в доказательство того, что Эсхин был подкуплен Филиппом, да и другие пункты обвинения совершенно голословны. В самом деле, послам было дано прежде всего чисто формальное полномочие принять от Филиппа присягу на верность уже заключенному миру; в условиях мира уже ничего нельзя было изменить, а как мы знаем, Керсоблепт не был включен в мир и Филипп категорически заявил, что он и фокейцев не признает союзниками Афин в том смысле, как этот термин понимался в договоре. Далее, Керсоблепт капитулировал в Гиерон-Оросе спустя четыре дня после того, как мир был заключен в Афинах, и еще раньше, чем послы выехали в Пеллу. Что же касается Фокиды, то уже во время
- 376 -

заключения мира вся Греция знала, что Филипп готовится к походу в Дельфы; значит, афиняне знали об этом гораздо раньше, чем вернулись их послы. Притом, Афины только сейчас заключили союз с Филиппом, следовательно, Эсхина невозможно было упрекать за то, что он старался установить возможно более дружественные отношения с царем. А если из всех выгод, какие Эсхин в своем докладе сулил народу, не осуществилась ни одна, то вина в этом падала, разумеется, не на послов, а на тех людей, которые в решительную минуту помешали Афинам рука об руку с Филиппом принять участие в фокейской экспедиции. Вопрос был только в том, насколько все эти обстоятельства повлияют на приговор афинских присяжных, так как осуждение Филократа являлось грозным прецедентом и Демосфен был опасным противником. Его речь — совершеннейший образец сикофант-ского искусства; она мастерски рассчитана на то, чтобы возбудить страсти народной массы, а слабость юридической аргументации тщательно замаскирована в ней. Но и на этот раз Демосфен не достиг своей цели. Защита Эсхина по риторическому совершенству не уступала речи обвинителя, и скромный язык истины произвел глубокое впечатление на присяжных. Еще более подействовало, может быть, то обстоятельство, что некоторые лица, пользовавшиеся крупным влиянием и безупречной репутацией, как Эвбул и стратег Фокион, выступили на суде в качестве защитников обвиняемого, и особенно то, что сами фокейцы, которых будто бы предал Эсхин, свидетельствовали в его пользу и что между ними не нашлось ни одного, который согласился бы поддержать Демосфена. Таким образом, Эсхин был оправдан, хотя и малым большинством голосов.
Около того времени, когда в Афинах разбирались эти процессы, Филиппу удалось подчинить своему влиянию значительную часть Эвбеи. В Эретрии с помощью македонских войск была свергнута демократия и установлен олигархический режим, во главе которого стал Клитарх, игравший пять лет назад видную роль в восстании против Афин. Такой же переворот произошел в Орее; город был занят Парменионом по соглашению с олигархической партией, вождь кото-
- 377 -

рой, Филистид, и стал во главе правления. Однако попытки царя приобрести и Халкиду оказались безуспешными; халкидцы стремились к тому, чтобы соединить все эвбейские общины в одно союзное государство и тем спасти их от опасности стать игрушкою в руках соседних держав. Так как Филипп не соглашался поддержать этот план, то халкидцы обратились в Афины, где Демосфен стал горячо поддерживать их предложение; действительно, ему удалось склонить своих сограждан к отказу от их старых притязаний на господство над Эвбеей и добиться заключения равноправного союза с Халкидою. Даже к Мегаре Филипп протянул свою руку. Здесь Птоодор, самый богатый и наиболее влиятельный из граждан города, надеялся с помощью царя захватить власть; но предприятие не удалось и повело лишь к тому, что Мегара вступила в союз с Афинами (343 г.).
Зато вскоре после этого Филипп достиг очень крупных успехов в Эпире. Там после смерти царя Ал кета совместно правили его сыновья Неоптолем и Арибба; затем Неоптолем умер, оставив одного несовершеннолетнего сына Александра, над которым опеку принял Арибба. Из двух дочерей Не-оптолема на одной, Троаде, женился Арибба, другую, Олимпиаду, он в 357 г. выдал замуж за Филиппа Македонского, надеясь найти опору в лице этого могущественного соседа. Однако ему вскоре пришлось убедиться, что эта надежда была ложною; напротив, Филипп энергично вступился за права своего шурина Александра, который воспитывался при македонском дворе. Уже после победы Филиппа над Ономархом между Филиппом и Ариббою вспыхнула из-за этого война; когда затем Александр достиг совершеннолетия и Арибба отказался предоставить своему племяннику следовавшую ему долю власти, Филипп вторично предпринял поход в Эпир, изгнал Ариббу и его сыновей из страны и возвел на престол Александра (343/342 г.). Вследствие этого Эпир вступил в самые тесные отношения с Македонией, и Филипп тотчас доставил своему шурину крупное приобретение, заставив Кассопию — страну, лежавшую при входе в Амбра-кийский залив, — вступить в Эпирский союз. Он надеялся достигнуть еще большего, именно овладеть и коринфской
- 378 -

колонией Амбракией, самым большим и самым могущественным городом Эпира, обладание которым было для эпир-ских царей таким же жизненным вопросом, как обладание Халкидикой — для македонских царей. Но здесь его успехам был на время положен предел.
Правда, Коринф совершенно не был в состоянии собственными силами защитить подвластную ему колонию, поэтому он обратился с просьбой о помощи в Афины, предлагая им свой союз, и его предложение было охотно принято. Соседние с Эпиром мелкие государства, Керкира и Акарна-ния, также начали опасаться за свою самостоятельность и снова примкнули к Афинам. То же сделала Ахея, которая во время Священной войны стояла на стороне Фокиды и теперь, когда Филипп сделался владыкой Эпира, опасалась, что он отнимет у нее Навпакт. Этому примеру последовали и Мантинея, и союзные с нею общины в северной Аркадии; даже Мессена, Мегалополь и Аргос заключили союзные договоры с Афинами, не порвав, впрочем, своих отношений с Филиппом (342 г.). Изгнанный царь эпирский Арибба также обратился в Афины и встретил там почетный прием. Для охраны своих новых союзников афиняне послали в Акарна-нию отряд войска с поручением защищать Амбракию против Филиппа и, если окажется возможным, вернуть Ариббе его престол.
Таким образом, Афины сразу вышли из той обособленности, которая до сих пор парализовала их деятельность. Если союз с мелкими государствами и не представлял больших выгод в военном отношении, то во всяком случае этот первый шаг открывал широкие перспективы: Афины являлись теперь признанным средоточием всех стремлений, направленных против Филиппа. Ввиду этого царь счел нужным на время отступить и дать успокоиться общественному мнению в Греции, — тем более что он отлично знал, как мало он может полагаться на помощь Фив. Он отказался от похода против Амбракии и ограничился тем, что заключил союз с этолийцами, старыми врагами акарнанцев и ахейцев, обещав при случае завоевать для них Навпакт. Затем он отправился во Фракию, где Керсоблепт позволил себе совершить наси-
- 379 -

лия над прибережными греческими городами (весною 342 г.). На этот раз надо было рассчитаться с ним окончательно. С военной точки зрения это была нетрудная задача, так как фракийское ополчение во всех отношениях уступало регулярным войскам царя; но покорение обширной страны требовало продолжительного времени и огромных человеческих жертв. Так прошло лето; Филипп принужден был провести зиму в долине Гебра и лишь в следующем году достиг цели. Керсоблепт был свергнут с престола, его царство обращено в македонскую провинцию и обложено правильной данью; фракийские племена с этих пор поставляли контингент в македонскую армию. Для упрочения своей власти в завоеванной области Филипп основал во Фракии целый ряд укрепленных городов, — прежде всего Филиппополь, ставший с тех пор важнейшим городом в долине верхнего Гебра и сохранивший доныне имя своего основателя; затем — колонию Калибу невдалеке от Византии. Царь гетов, Кофел, владения которого простирались между Гемом и Дунаем, поспешил теперь вступить в дружеские отношения с Филиппом; мелкие греческие города побережья, как Аполлония на Черном море, также заключили союз с Македонией. Но оборот, который приняли дела, возбуждал беспокойство в могущественной Византии; со стороны клонившегося к упадку царства одрисов ей нечего было опасаться, между тем как водворение македонского владычества во Фракии грозило независимости Византии серьезной опасностью. Уже весною 341 г. натянутые отношения между Филиппом и его союзницей Византией до того обострились, что каждую минуту можно было ожидать начала открытых военных действий.
В Афинах также следили с напряженным вниманием за ходом дел во Фракии, потому что теперь Филипп имел возможность во всякое время двинуть свои войска в пределы афинских владений на Херсонесе и этим поразить Афины в самое больное их место. А если бы дело и не дошло до этого, во всяком случае царь из занятой им позиции мог оказывать сильное давление на Афины. Поэтому Демосфен решил предупредить противника и вызвать войну раньше, чем могущество Филиппа еще более усилится. Правда, это была нелег-
- 380 -

кая задача. Дело в том, что большинство афинского населения было очень мирно настроено; отвращение к военной службе было всеобщим, перспектива платить военные налоги и отбывать триерархию возбуждала ужас в состоятельных классах, а неимущая масса хорошо знала, что на праздничные деньги и жертвенные пиршества гораздо легче можно рассчитывать в мирное время, чем даже во время самой счастливой войны. Да и сам Филипп хотел избегнуть войны или во всяком случае отсрочить ее начало на возможно долгий срок. Он соблюдал условия договора с величайшею добросовестностью, стараясь не дать Демосфену ни малейшего повода к войне.
Итак, нужно было создать причину, которая сделала бы неизбежным разрыв между Афинами и Филиппом, даже против желания обеих сторон. Орудием для достижения этой цели Демосфен избрал стратега Диопейфа из Суния, который командовал херсонесской армией. Правда, Диопейф имел в своем распоряжении лишь немного военных кораблей; но он сумел добыть средства для содержания отряда наемников, задерживая в Геллеспонте нейтральные купеческие суда и пропуская их лишь после уплаты денежной пени — т.н. "доброй воли". С составленной таким образом армией он напал на Кардию, которую Афины по последнему договору прямо признали союзницей Филиппа; мало того, он стал предпринимать набеги даже во фракийские владения Филиппа.
Царь ограничился тем, что дипломатическим путем заявил в Афинах протест. В юридическом отношении дело было совершенно ясно; Диопейф грубо нарушил мир, и обязанность Афин отозвать и наказать виновного военачальника не подлежала никакому сомнению. Но Демосфен со всей силой своего влияния вступился за Диопейфа; он предложил народу на выбор: либо одобрить совершившийся факт, либо смириться перед Филиппом и пожертвовать храбрым офицером. Его расчет оказался верен: требования Филиппа были отвергнуты. Диопейфа оставили в должности и прислали ему денег и подкрепления.
Теперь Демосфен мог открыто выступить со своими
- 381 -

планами. В сильной речи, известной под названием "третьей филиппики", он развил свою программу: обширные приготовления на суше и на море и политическая агитация в нейтральных государствах: Он сам немедленно отправился послом в Геллеспонт и добился там союза с Византией и Абидосом (летом 341 г.); Родос же и Хиос, куда отправлен был для переговоров Гиперид, хотя и отказались заключить союз с Афинами, однако обещали Византии свою помощь. К сожалению, Демосфен не ограничился привлечением эллинских государств к борьбе с Филиппом, но отправил посольство и к персидскому царю с поручением добиться его вмешательства в пользу Афин. Тут обнаружилось, как мало заслуживали веры все эти громкие слова о свободе и независимости эллинов, которые при каждом удобном случае были на устах Демосфена. Этот шаг не принес Афинам никаких выгод; царь Артаксеркс III успел уже заключить союз с Македонией и в оскорбительной форме отказал Афинам в просимой денежной помощи. Впрочем, некоторые из наиболее влиятельных афинских политических деятелей получили будто бы крупные суммы, и, как говорили, в числе их был и сам Демосфен. Во всяком случае он с этих пор считался главным агентом персидского царя в Элладе, что немало способствовало осуществлению планов Филиппа.
В это самое время начались военные действия на Эвбее. Афинское войско, подкрепленное отрядами из Халкиды и Мегары, подступило к Ореосу; тиран Филистид пал в бою, а освобожденный город вступил в Эвбейский союз (в середине лета 341 г.). Вскоре затем Клитарх был изгнан Фокионом из Эретрии (341/340 г.), которая также присоединилась к Эв-бейскому союзу. Таким образом, влияние Филиппа на Эвбее было совершенно уничтожено, и остров, служивший до сих пор постоянной угрозой Афинам, превратился в их передовое укрепление. Союзные халкидцы и афиняне обратились теперь против Магнесии, где еще свежа была память о блестящей эпохе ферской тирании и где население сильно тяготилось верховенством Фессалийского союза и Филиппа; действительно, им удалось завладеть мелкими городами на Па-гаситском заливе. В то же время жители Пепарефоса напали
- 382 -

на соседний Галоннес и взяли в плен македонский гарнизон. Таким образом, военные действия начались, хотя формально мир и союз между Афинами и Филиппом еще оставались в силе.
В Афинах эта политика, пренебрегавшая всеми нормами международного права и неудержимо увлекавшая государство на путь войны, встретила, разумеется, сильную оппозицию. Но долголетней агитацией против Филиппа народ был доведен до такого озлобления, что не в состоянии был спокойно обсудить положение вещей. К тому же Демосфен не брезгал никакими средствами, чтобы закрыть рот своим противникам. Всякого, кто осмеливался высказываться за сохранение мира, он объявлял наемником македонского царя. Народу повсюду мерещились шпионы. Когда Анаксин, влиятельный гражданин Ореоса, приехал в Афины, чтобы сделать некоторые покупки для царицы Олимпиады, Демосфен велел арестовать и казнить его как агента Филиппа. Теперь были пущены в ход все средства, чтобы открыть заговор против господствующей конституции, в котором главную роль должен был играть Эсхин: явились подложные письма, арестовывали и подвергали пытке мнимых шпионов; но все оказалось напрасным: обвинение провалилось вследствие собственной нелепости. Однако Демосфену удалось по крайней мере основательно застращать противную партию, и теперь уже никто не осмеливался восставать против его политики ни в Народном собрании, ни в суде.

Тем временем Филипп спокойно довел до конца покорение Фракии. Как только он утвердил свою власть внутри страны, летом 340 г., он обратился против Византии и находившегося в тесном союзе с нею Перинфа. Так как афинская эскадра в Геллеспонте, по-видимому, собиралась преградить путь македонскому флоту, то царь вторгся в Херсонес, но при этом по возможности пощадил имущество афинских колонистов и воздержался от всяких нападений на укрепленные пункты, а достигнув своей цели, т.е. благополучно проведя свой флот в Пропонтиду, немедленно очистил афинские владения. Затем он приступил к осаде Перинфа; были пущены в ход все средства, какие представляло высокоразвитое
- 383 -

осадное искусство этого времени, и скоро в стенах были пробиты бреши; после этого македоняне принялись без устали штурмовать город. Между тем македонский флот выслеживал суда, направлявшиеся в Перинф; но хотя он и захватил немалое число их, однако отрезать городу сообщение с морем ему не удалось. Из Византии подвозились войска и военные запасы; Арсит, сатрап малой Фригии, также прислал на помощь осажденным отряд наемников. Благодаря этому македоняне, проникнувшие уже в город, снова были вытеснены, и Филипп был принужден прекратить атаку. Половину своего войска он оставил под Перинфом, а с другой половиной двинулся к Византии, надеясь посредством внезапного нападения овладеть этим городом.
Афины оставили Перинф без поддержки. Они все еще не осмеливались сделать решительный шаг, который должен был повлечь за собою открытую войну с Филиппом. Поэтому они ограничились тем, что заявили протест против вступления македонских войск в Херсонес и против захвата афинских торговых судов; в ответ на это обвинение Филипп сам выступил в роли обвинителя: он прислал Совету и народу афинскому письмо, где указал на все те правонарушения, в которых провинились Афины в течение последних лет. Но когда царь вслед затем подступил к Византии и отрезал Афинам сообщение с Понтом, — Афины долее не могли оставаться безучастным зрителем. По предложению Демосфена народ объявил, что Филипп нарушил мир; мраморная доска, на которой вырезан был текст договора, была разбита, и решено послать флот в Геллеспонт (около середины лета 340 г.).
Между тем Византия оказывала царю энергичное сопротивление. Прибывший вскоре под начальством Хареса афинский флот в 40 триер дал возможность осажденным вздохнуть свободнее; от Хиоса, Родоса и Коса также пришла помощь, а Афины прислали еще и вторую эскадру под начальством Фокиона и Кефисофона. Благодаря этой поддержке византийцы успешно отражали все атаки неприятеля; руководивший осадными работами инженер Филиппа, фесса-лиец Полиид, тщетно напрягал все свое искусство; царю не
- 384 -

оставалось ничего другого, как снять осаду и увести свое войско внутрь Фракии. Лишь с трудом ему удалось провести свой флот через проливы мимо гораздо более многочисленного неприятельского флота (осень 340 г.).
Неудача, которую Филипп потерпел под Византией, грозила уничтожить плоды всех успехов, достигнутых им во Фракии в течение трех последних лет. Поэтому он еще всю зиму провел в завоеванной стране, а весною (339 г.) предпринял поход через Гемос против племен, обитавших на правом берегу нижнего Дуная, которые в последнее время возобновили свои разбойничьи набеги во Фракию. Скифы, сидевшие у устьев Дуная, были разбиты наголову; их царь Атеас пал, и македонянам досталось в добычу большое число скота и рабов. Обратный путь Филипп избрал через страну трибаллов, в нынешней Болгарии. И здесь ему пришлось вынести ожесточенную борьбу, причем он сам был ранен в бедро; но войско проложило себе путь в Македонию. Честь оружия была восстановлена: Фракия была ограждена от набегов и северным варварам доказано, что македоняне в открытом поле непобедимы. До смерти Филиппа мир в балканских странах уже более не был нарушен.
Между тем как царь был занят на севере, Демосфен имел достаточно времени не спеша приготовиться к войне. Блестящие военные успехи, достигнутые на Эвбее и у Геллеспонта, доставили ему в Афинах безграничную популярность, и это дало ему возможность устранить множество вопиющих беспорядков в области администрации, не раз парализовавших активную силу государства. Прежде всего он заставил избрать себя "комиссаром для флота" (έπισάτης του ναυτιχου) и в силу этого полномочия преобразовал триерар-хию, причем бремя, падавшее на средний класс, было облегчено, а повинности, приходившиеся на долю богатых, значительно увеличены. Теперь он мог, наконец, сделать последний шаг к осуществлению своего финансово-политического идеала — отменить раздачу праздничных денег на время войны; суммы, предназначавшиеся до сих пор для пополнения кассы теорикон, были направлены в военную казну, чем
- 385 -

устранена была язва, так долго истощавшая афинские финансы. Отменены были и все другие не безусловно необходимые траты, и особенно приостановлена до заключения мира постройка общественных зданий.
Однако результаты военных действий были далеко не блестящи. Дело шло так же, как в предыдущую кампанию; благодаря своему превосходству на море Афины с успехом блокировали неприятельские побережья, но для энергичного наступления против Македонии им совершенно не хватало сил. Дело в том, что второстепенные государства, с которыми Афины вступили в союз в течение последних лет, — Эвбея, Мегара, Коринф и Ахея, — в военном отношении имели ничтожное значение. Афины и теперь не были в состоянии выставить сухопутное войско, которое могло бы помериться с войском Филиппа в открытом поле.
Все зависело от поведения Беотии. Пока это государство оставалось нейтральным, Аттика была вполне обеспечена против нападений Филиппа; стань оно на сторону Афин, последние были бы равносильны царю и на суше, а вступи оно в союз с Филиппом, Аттика до самых стен столицы была бы открыта для неприятельского нашествия. Между тем, как мы знаем, Афины уже более четверти века находились в крайне натянутых отношениях с Фивами; если между обоими соседними государствами дело и не дошло до открытой войны, то афинская политика при всяком удобном случае противодействовала интересам Беотии, и если планы Эпаминонда в конце концов потерпели крушение, то вина в этом падала в значительной степени на Афины. С другой стороны, Филипп оказал Фивам очень важные услуги. Он смирил фокейцев, которые в течение десяти лет победоносно сопротивлялись всем силам Фив, ему Фивы были обязаны восстановлением своего господства в Орхомене и Коронее, которых они собственными силами не были в состоянии вернуть к покорности. Притом, царь располагал в беотийской столице очень влиятельными личными связями еще с того времени, когда он юношей в качестве заложника несколько лет прожил в Фивах. Правда, в последнее время добрые отношения между Фивами и Филиппом начали портиться. Фивы не могли про-
- 386 -

стать царю, что он удержал в своих руках ключ к Фермопилам, крепкую Никею, которою до Священной войны владели Фивы, а главное, они все более чувствовали, что усиление Филиппа низвело Беотию на уровень второстепенной державы. Сюда присоединялось еще то обстоятельство, что Демосфен, руководивший в данную минуту афинской политикой, был фиванским проксеном и уже много лет добивался установления дружественных отношений между обеими соседними демократиями. Это семя начало теперь всходить.

[Redkout]

ГЛАВА ХIII
Объединение Греции. Продолжение

Spoiler (expand)

Ввиду этого Филипп и его сторонники в Фивах постарались создать такое положение дел, которое сделало бы неизбежным разрыв между Беотией и Афинами. Лишь только Афины объявили войну Филиппу, он приступил к делу. Удобный повод был найден без труда: во время Священной войны Афины возобновили в Дельфах старый жертвенный дар, посвященный богу после битвы при Платее, с такой надписью: "Из добычи, взятой у мидийцев и фиванцев, когда они пошли войною против эллинов". А по ортодоксальным представлениям воздвигнуть такой памятник, пока святилище находилось во власти грабителей-фокейцев, значило совершить кощунство. Поэтому решено было на ближайшем собрании амфиктионов, осенью 340 г., потребовать наложения на Афины штрафа в 50 талантов; роль обвинителя взяли на себя локрийцы из Амфиссы, которые благодаря Филиппу и фиванцам освободились от владычества фокейцев и поэтому всецело находились под беотийским и македонским влиянием. Если бы — чего с уверенностью можно было ожидать — Афины не подчинились приговору и отказались уплатить штраф, против них должна была быть объявлена священная война, в которой Фивам, как наиболее пострадавшей стороне, неизбежно пришлось бы принять участие.
Но, к счастью, представителем Афин в Дельфах был на этот раз подходящий человек. В числе послов, отправленных Афинами на священное собрание, находился Эсхин, и ему, при его близком знакомстве с амфиктионовым правом и дельфийской историей, без труда удалось ранить противника его собственной стрелой. Ибо сами локрийцы совершили тяжкое религиозное преступление, вспахав округ Крисы,
- 387 -

который, согласно состоявшемуся полтораста лет назад постановлению амфиктионов, вечно должен был оставаться невозделанным в память кары, постигшей тогда этот город за совершенное им ограбление храма. Блестящей речью Эсхин увлек собрание, и тотчас решено было подвергнуть Ам-фиссу экзекуции. Когда же локрийцы встретили силу силою и даже оскорбили священных амфиктионов, в Фермопилах было созвано экстраординарное собрание для решения вопроса о наказании святотатцев.
Эсхин мог гордиться своим успехом; он отвратил от Афин опасность священной войны. И какая перспектива открывалась перед Афинами, если бы они воспользовались новым положением вещей и отважились принять участие в походе против Амфиссы! Афины могли смыть пятно, лежавшее на них еще со времени Священной войны, и даже война с Филиппом легко могла бы быть прекращена на почве общего уважения к дельфийскому святилищу и при посредничестве фессалийцев. Тогда афиняне и македоняне могли бы совместно обратить свое оружие против оплота персидского царя в Элладе — против Фив, которые Филипп должен был видеть у своих ног, прежде чем приступить к осуществлению своих национальных планов.
Одну минуту казалось, что дело примет именно такой оборот. Афиняне одобрили образ действий Эсхина и в минуту первого энтузиазма были готовы извлечь меч на защиту дельфийского бога. Демосфен, конечно, воспротивился этому всею силою своего влияния, и при отвращении афинян к походам ему легко удалось убедить народ, что наилучшая политика в амфисском деле — политика нейтралитета. Ввиду этого Афины не приняли участия в упомянутом выше экстраординарном собрании амфиктионов; то же сделали Фивы, находившиеся в тесной дружбе с Амфиссою; таким образом был сделан первый шаг к сближению между обеими великими демократиями.
Между тем остальные амфиктионы собрались и решили объявить священную войну против Амфиссы; верховное начальство было вверено председателю Совета амфиктионов, Коттифу из Фарсала. Действительно, амфиктионово войско
- 388 -

выступило в поход, но не сумело покорить Амфиссу; поэтому на собрании амфиктионов поздним летом 339 г. было постановлено передать начальство царю Филиппу, который только что вернулся из своего скифского похода.
Филипп не мог отказаться от поручения, возложенного на него амфиктионами, как ни было оно для него неудобно в данную минуту, ибо при тесных отношениях, какие существовали между Фивами и Амфиссой, экзекуция против последней неминуемо должна была толкнуть Беотию в объятия Афин. Поэтому прежде всего надо было попытаться достигнуть соглашения с Фивами. Между тем как часть македонского войска направилась к Амфиссе и заняла Китинион в Дориде, — сам царь с главной армией двинулся через Фермопилы в Фокиду и занял крепкую позицию у Элатеи. Отсюда он отправил послов в Фивы, суля последним соблазнительные выгоды, в случае если Беотия примет участие в войне против Афин или по крайней мере разрешит македонскому войску пройти в Аттику. Македонское войско, стоявшее в полной готовности у границы, служило яркой иллюстрацией к словам послов.
В Афинах известие о занятии Элатеи произвело впечатление грома из ясного неба. В воображении народ уже видел Филиппа и фиванцев под стенами; пританы велели тотчас трубить тревогу, и так как известие получено было в сумерки, — посредством сигнальных огней сообщить сельскому населению о грозящей опасности. Всю ночь город находился в лихорадочном возбуждении; когда утром народ собрался на Пниксе, все взоры обратились на Демосфена. По его предложению было решено отправить посольство в Фивы во главе с самим Демосфеном, чтобы предложить им союз против Филиппа; вместе с тем гражданское ополчение было призвано к оружию и двинуто к границе, в Элевсин.
Судьба Афин находилась теперь в руках Фиванского народного собрания. Известие о взятии Элатеи произвело, разумеется, и здесь глубокое впечатление. Фиванцы ясно рисовали себе все ужасы войны, которая ждала их в том случае, если бы они отвергли требования Филиппа, тогда как, примкнув к царю, Беотия была бы ограждена от всякой
- 389 -

опасности. Кроме того, союз с царем дал бы Фивам возможность, наконец, основательно рассчитаться с Афинами, чего желал уже Эпаминонд и что еще теперь для многих фиван-цев являлось высшею целью их стремлений. Но, с другой стороны, было ясно, что, содействуя крушению Афинской державы, Фивы сами разрушили бы единственный оплот, который они имели против Филиппа; такая политика должна была привести к тому, что Фивы попали бы в положение зависимого союзника Филиппа. Напротив, если бы Фивы приняли предложения Демосфена, — их ждала в случае победы блестящая награда — восстановление беотийской гегемонии в Фокиде и Фессалии; тогда Фивы сразу вернули бы себе все могущество, которым они располагали до Священной войны. Эти надежды одержали верх над всеми опасениями; Фивы отвергли предложения Филиппа и вступили в союз с Афинами. Разумеется, они воспользовались критическим положением Афин, чтобы продать свою помощь возможно дороже. Афины впервые формально признали гегемонию Фив в Беотии и тем отказались как от восстановления союзной Платеи, так и от владычества над Оропом. Верховное начальство на суше было, по крайней мере фактически, предоставлено Фивам, так как война должна была вестись в их области или на ее границах; военными действиями на море должны были руководить обе стороны совместно, тогда как военные издержки должны были падать на Афины двумя, на Фивы одной долею. Эти условия многим в Афинах казались недостойными и давали врагам Демосфена обильный материал для обвинений; но при данном положении вещей союз с Фивами был куплен все-таки дешевой ценой.
Действительно, заключением этого союза политика Демосфена достигла блестящего успеха, который и не замедлил произвести сильное впечатление в Элладе. Теперь, наконец, Демосфену удалось сплотить в более тесный союз второстепенные государства, союзные с Афинами,— Эвбею, Мегару, Коринф, Ахею, Керкиру — и добиться от них согласия на уплату правильных взносов в общую военную кассу, на каковые средства должно было быть снаряжено наемное войско в 15 000 человек и 2000 лошадей. Даже пелопоннес-
- 390 -

ские союзники Филиппа отказали царю в присылке вытребованных им войск и решили оставаться нейтральными в предстоящей войне.
Филипп также был смущен оборотом, который приняли дела. Он надеялся беспрепятственно пройти до афинских стен и теперь вместо этого принужден был начинать серьезную борьбу против равных, если не превосходящх сил: одна неудача могла погубить плоды многолетних трудов. Ввиду этого он попытался возобновить переговоры. Фиванское правительство, ясно сознавая всю важность обстоятельств, было готово принять его предложения, да и в Афинах опытные полководцы, как Фокион, советовали не отталкивать протянутой руки. Но Демосфен был убежден, что решительной войны с Филиппом рано или поздно невозможно будет избегнуть, и справедливо полагал, что более благоприятных условий для этой войны, чем те, какие существуют в данную минуту, Афины никогда не найдут. Он грозил потащить за волосы в темницу всякого, кто осмелится говорить о мире с Филиппом, и этим заставил замолчать оппозицию в Афинах; в крайнем случае он был готов продолжать войну и без Фив. Его уверенность в победе увлекла, наконец, и колебавшихся беотархов. Предложения Филиппа были отклонены, и началась война.
Афинское ополчение тотчас двинулось в Беотию и, соединившись с фиванцами, вторглось в Фокиду; в то же время в Амфиссу было послано наемное войско в 10000 человек под начальством афинянина Хареса и фиванца Проксена. В двух битвах — у реки Кефиса и в т.н. "зимнем сражении" — союзники одержали верх, и Филиппу был прегражден путь в Беотию. Благодаря этим успехам популярность Демосфена возрастала с каждым днем; он два раза был почтен золотым венком; его слово безусловно господствовало не только в Афинском, но и в Фиванском народных собраниях; стратеги и беотархи беспрекословно исполняли его приказания. Между тем все успехи, достигнутые до сих пор, сводились лишь к тому, что наступательное движение царя было остановлено; Филипп все еще занимал свою крепкую позицию близ
- 391 -

Элатеи, и союзники не сделали даже попытки вытеснить его оттуда.
В то время, как в Афинах и Фивах праздновали победу, Филипп приготовился нанести решительный удар. Сам враг своими стратегическими ошибками облегчил его задачу. Харес и Проксен со своими наемниками стояли у Амфиссы совершенно изолированные, в двух дневных переходах от главной армии; несмотря на это, они так мало ждали нападения, что даже не позаботились загородить проходы, ведущие из долины верхнего Кефиса в Локрийскую равнину. Такая небрежность, граничащая с предательством, не могла остаться безнаказанной, раз приходилось иметь дело с полководцем вроде Филиппа. Весною царь с частью своего войска покинул свою позицию у Элатеи, беспрепятственно спустился к Амфиссе и внезапно напал на врага, который благодаря неожиданности и численному перевесу македонян был разбит наголову. Сама Амфисса сдалась теперь без дальнейшего сопротивления; в наказание за противодействие решению амфиктионов город был лишен своих стен и виновные вожди граждан осуждены на изгнание. Филипп блестяще исполнил поручение, возложенное на него амфиктио-нами, и в то же время страшным ударом обескуражил своих врагов. После этого победитель двинулся далее, к ахейскому Навпакту, и внезапным нападением принудил и этот город к сдаче; согласно своему прежнему обещанию, он передал Навпакт своим союзникам-этолийцам, во власти которых он и оставался с тех пор.
Теперь Филипп снова направился в Фокиду. Он обошел врага, занимавшего сильную оборонительную позицию у прохода Парапотамиой, и тем принудил союзников отступить к Херонее. Здесь они должны были принять сражение, чтобы не открыть Филиппу путь в Беотию. Роковая битва произошла 7 метагейтниона, в августе 338 г. Боевые линии союзников протянулись поперек узкой равнины, лежащей между высотами Херонеи и Кефисом; почетное место, правый фланг, занимали, опираясь на реку, беотийцы под начальством Феагена, в центре стояли коринфяне, ахейцы и контингента остальных второстепенных государств, нако-
- 392 -

нец, левое крыло у Херонеи занимали афиняне под командой Хареса, Лисикла и Стратокла. В македонской армии на правом фланге стоял сам царь Филипп, тогда как левым крылом, против беотийцев, командовал восемнадцатилетний наследник престола Александр. Македонское войско заключало в себе около 30 тыс. человек; союзная армия была приблизительно так же велика, но у нее не было полководца, который мог бы сравниться с Филиппом, и в отношении боевой ценности гражданские ополчения далеко уступали закаленным в битвах полкам Филиппа. Только беотийцы могли считаться равными противниками ветеранов Филиппа; фиванская фаланга все еще была окружена ореолом победы при Левктрах, и десятилетняя Фокейская война послужила отличной школой для беотийского войска. Поэтому Филипп, как некогда Эпаминонд при Левктрах, направил свою атаку на правое крыло неприятеля, тогда как его собственное правое крыло начало медленно отступать. Афиняне рьяно устремились в погоню, не обращая внимания на то, что происходило в других местах поля битвы; они уже считали свою победу обеспеченной. Но в это время Александр после кровопролитной сечи прорвал беотийскую линию; полководец Феаген пал, отборный фиванский полк, "священный отряд", лег на поле битвы до последнего человека. После этого центр союзников обратился в бегство, и победитель получил возможность напасть на афинян с тыла. Афинское войско пришло в полное расстройство; кто мог, спасался бегством; 2000 человек, около трети всего отряда, были взяты в плен, 1000 пала. Тяжко пострадали также контингент второстепенных государств и беотийцы. Еще теперь в нескольких минутах ходьбы к востоку от Херонеи, у дороги, ведущей в глубь Беотии, видны обломки каменного льва, которого фиванцы поставили стражем над останками своих павших братьев.
Беотия была теперь беззащитна, путь в нее открыт победителю. Здесь все были точно поражены параличом, и даже Фивы не думали о сопротивлении; действительно, откуда можно было ждать помощи, если бы Филипп подступил к городу и начал осаду? Не оставалось другого выхода, как принять те условия, которые предлагал царь, как ни были
- 393 -

они тяжелы. Беотийский союз был расторгнут, разрушенные Платея и Орхомен восстановлены, в Кадмею вступил македонский гарнизон, изгнанники вернулись, демократическая конституция была отменена, противники Филиппа казнены или изгнаны. Фивы были вычеркнуты из числа самостоятельных греческих держав.
В гораздо более благоприятном положении находились Афины. Правда, известие о поражении при Херонее и здесь вызвало панику, и здесь многие, считая все потерянным, бежали с семьями за границу. Но огромное большинство граждан, и в особенности вожди, не потеряли присутствия духа. После битвы при Херонее, разумеется, уже нельзя было думать о продолжении войны на суше, ни даже об обороне Аттики, исключая укрепленные пункты. Но морское владычество Афин еще не было поколеблено, и, опираясь на него, можно было, в случае надобности, решиться вынести осаду. Два года назад Филипп не сумел взять даже Византии и Пе-ринфа, так как оказался не в состоянии отрезать им сообщение с морем; итак, можно ли было ожидать, что нападением со стороны суши удастся одолеть такую первоклассную крепость, как Афины? Ввиду этого город был приведен в оборонительное состояние, сельское население с его наиболее ценным имуществом перевезено для безопасности в город, все граждане до 60 лет призваны к оружию; мало того: по предложению Гиперида было решено даровать всем союзникам, которые будут сражаться за Афины, право гражданства, всем рабам свободу, призвать обратно изгнанников, вернуть права тем, кто по приговору суда был лишен политических прав. Руководство обороною предположено было вручить старому вождю наемников Харидему, непримиримому врагу Филиппа, который не мог простить царю, что он сверг с престола его шурина Керсоблепта Фракийского.
Но когда минули первые минуты ужаса, афиняне начали приходить в сознание. Они были готовы, если бы это понадобилось, продолжать войну до последней капли крови; но действительно ли Филипп был намерен довести дело до крайности? Было очень вероятно, что Афины устоят против атаки Филиппа: но открытую страну во всяком случае при-
- 394 -

шлось бы оставить на произвол врага, а что это значило — афиняне хорошо знали по рассказам отцов и дедов. Сюда присоединился страх за участь двух тыс. афинян, взятых в плен при Херонее, — все людей из среднего сословия, отчасти из высших кругов столицы. Вследствие этого партия мира снова взяла верх; осуществление мер, предложенных Гиперидом, было отсрочено, избрание Харидема в главнокомандующие предотвращено с помощью Ареопага. Вместо Харидема руководителем обороны был назначен Фокион, который всегда высказывался за соглашение с Филиппом и поэтому не получил команды при Херонее. Демосфен чувствовал, что узда ускользает из его рук; чтобы не быть свидетелем того, чему он не мог помешать, он взял военный корабль и уплыл из Пирея, под предлогом необходимости собрать деньги с союзников и обеспечить городу снабжение провиантом.
Филипп также готов был войти в соглашение с афинянами. Он не имел никакой охоты испытать под Афинами то же, что испытал перед Византией, а главное — он хорошо понимал, что продолжение войны неминуемо приведет Афины в объятия персидского царя. И вот сам победитель тотчас после сражения протянул побежденному руку для мира.
Среди взятых в плен при Херонее находился один выдающийся афинский политический деятель, Демад, сын Де-мея из Пеании. Происходя из низшего класса, он в молодости не имел случая приобрести риторическое и философское образование; всеми своими успехами на политическом поприще он был обязан своему незаурядному прирожденному дару красноречия и школе Народного собрания. В этой школе он сделался реалистом; он знал своих сограждан насквозь и потому не заблуждался насчет того, что время крупной политики прошло для Афин. Как раз такой человек был теперь нужен царю; по поручению последнего Демад отправился в Афины, чтобы начать переговоры.
При том настроении, которое теперь, после избрания Фокиона, господствовало в городе, Афины охотно приняли предложения Филиппа; виднейшие члены партии мира, Фо-
- 395 -

кион, Эсхин и сам Демад, были отправлены послами к царю. И действительно, вскоре состоялось соглашение. Афины сохранили полную самостоятельность и всю свою территорию, включая внешние владения; только фракийский Херсонес они должны были уступить Македонии, взамен чего получали обратно Ороп. Правда, морской союз должен был быть расторгнут и Афины должны были вступить в общий эллинский союз, который Филипп имел в виду организовать. Зато царь обещал не переходить со своим войском аттической границы и тотчас после принятия мира народом без выкупа отпустить на свободу херонейских пленников.
На такие выгодные условия никто в Афинах не смел надеяться, и они действительно были беспрекословно утверждены Народным собранием. После этого Филипп отослал военнопленных и приказал своему сыну Александру и двум своим славнейшим генералам, Антипатру и Алкимаху, перевезти в Афины останки павших при Херонее. В благодарность за это афиняне воздвигли царю статую на рынке и даровали ему и Александру свое право гражданства, а обоим остальным послам — сверх того еще и проксению, которую царю и наследнику престола было бы неприлично предложить. Установление дружеских отношений между Афинами и Филиппом, к чему последний так давно стремился, казалось наконец достигнутым.
Теперь, разумеется, и второстепенные государства поспешили заключить мир с победителем. В Халкиду, Амбра-кию и Акрокоринф вступили македонские гарнизоны; в прочем же царь постарался избегнуть ненужной жестокости и даже разрешил фокейцам восстановить их города, разрушенные после Священной войны. Только Спарта отказалась вступить в эллинский союз и обязаться военной помощью Филиппу. Поэтому царь вступил в Лаконию и опустошил всю долину Эврота до Гифея, которая со времени Эпами-нонда ни разу не видела врага. Спартанцы были слишком слабы, чтобы решиться на открытое сражение для защиты своей страны; но они и теперь отвергали всякую мысль о подчинении. Царь оставил их в покое; он не хотел разрушить славный издревле город и, вероятно, считал выгодным
- 396 -

для себя, чтобы соседние со Спартою пелопоннесские государства и впредь видели свою единственную опору в Македонии. Зато он отнял у спартанцев все пограничные земли, которые они в прежние времена отвоевали у своих соседей. Аргос получил Кинурию и вообще все прибрежье своего залива да Заракса; Мессения получила Денфелиатиду на западном склоне Тайгета; Тегея и Мегалополь — Скиритиду и устья Эврота. Владения Спарты были ограничены собственно Лаконией, областью между Тайгетом и Парноном. Правда, она никогда не признала эти мероприятия Филиппа законными и при всяком удобном случае пыталась вооруженной силой вернуть себе утраченные округа; но если эти попытки иногда и увенчивались успехом, в общем пограничные линии, установленные Филиппом, оставались с тех пор без перемен.
Теперь царь мог приступить к политическому преобразованию Греции. По его приглашению в Коринфе собрался конгресс делегатов всех государств, расположенных к югу от Фермопил, и всех островов, входивших доныне в состав Аттического морского союза; в конгрессе не приняла участия одна Спарта. Прежде всего был провозглашен всеобщий мир. Все греческие государства должны быть свободны и независимы и беспрепятственно пользоваться существующими конституциями. Насильственные перевороты внутри отдельных государств не должны быть более терпимы, частная собственность должна быть неприкосновенна. Для руководства общими делами и как высшая судебная инстанция для всех союзных тяжб было учреждено общеэллинское союзное собрание, в которое каждая из общин, участвовавших в союзе, присылала по одному представителю и которое заседало в Коринфе. Между Македонией и Эллинской федерацией был заключен оборонительный и наступательный союз, и высшее военное начальство на суше и на море вверено Филиппу. Далее, было определено, сколько войска и кораблей должна выставлять каждая община; других повинностей союз не наложил на своих членов, и в особенности им была категорически гарантирована свобода от всякой денежной дани. Всякий гражданин союзного города, который в качест-
- 397 -

ве наемника на службе чужой державы обнажил бы оружие против союза или Филиппа, должен был, как изменник, подвергнуться изгнанию и конфискации имущества. Было ясно, что этот пункт направлен против Персии, которая благодаря ему лишалась возможности вербовать наемников в Элладе. Ибо если формально между Филиппом и Персией еще существовал мир, то никто не сомневался в том, что македонский царь намерен повести объединенную Грецию на национальную войну против варваров.
Таким образом, наконец, было достигнуто то, к чему так долго стремились лучшие люди Эллады. Престарелый Исократ благословил свое долголетие, позволившее ему увидеть зарю нового дня, наступлению которого он сам так много содействовал. Еще никогда не была объединена такая большая часть Греции, как теперь, и никогда еще объединение не было осуществлено менее насильственно. После победы при Херонее Филипп, по преданию, сказал, что он хочет лучше долгое время был любимым Элладою, чем короткое время властвовать над ней; и во всяком случае он поступал согласно с этим принципом. Обеспечить каждой общине полную автономию и в то же время предотвратить усобицы между отдельными областями и внутренние перевороты, так долго истощавшие лучшие силы Эллады, наконец, сплотить против иноземцев все силы нации, — такова была его цель, и он осуществил ее наиболее совершенным образом, поскольку это было возможно при тогдашних условиях. Гарантия неприкосновенности существующих конституций, каковы бы они ни были, повсюду обеспечила новому строю поддержку господствующей партии, а гарантия неприкосновенности частной собственности обеспечила ему симпатии достаточных классов. При этом Филиппу был совершенно чужд тот эгоизм, который до сих пор побуждал все греческие республики без исключения пользоваться своим руководящим положением для собственной выгоды. Подчинив общины македонского побережья, он не обратил их членов в подданных, как сделали бы Спарта, Афины или Фивы, а принял эти общины на равных правах в состав македонского государственного союза, чем неразрывно связал их со своей державой
- 398 -

и удвоил силы последней (выше, с.350). Но такого рода приобретения вскоре должны были встретить естественный предел; Фессалия не могла войти в состав Македонии, как Халкидика, — Средняя Греция или Пелопоннес еще тем менее. И вот здесь место включения в Македонское государство заняла личная уния или же оборонительный и наступательный союз, тогда как Эпир был прикреплен к Македонии тесными династическими узами. Но каждому отдельному эллину всегда был открыт доступ в македонскую государственную службу, а способным людям из хороших фамилий Филипп даровал право гражданства в одном из македонских городов и принимал их в число своих "гетайров", где им были доступны высшие военные посты, многие же, и не будучи македонскими гражданами, занимали должности по администрации.
Однако исключительно моральными средствами невозможно сплотить в одно политическое целое нацию, раздробленную в течение целых столетий. Поэтому Филиппу после победы при Херонее по необходимости пришлось занять гарнизонами целый ряд пунктов, важных в стратегическом или политическом отношениях, хотя в применении этой системы он был гораздо более умерен, чем некогда Афины или Спарта. Да это и понятно — ибо Филипп обладал тем, чего недоставало этим государствам и еще более Фивам, — именно собственным могуществом, которое в состоянии было нести всю тяжесть возведенного им политического здания. Афинская и Спартанская державы рухнули, когда после поражений при Сиракузах и Левктрах верность союзников поколебалась; Фивы вообще не успели основать прочной державы. Македония же с тесно связанными с нею соседними странами Фессалией и Фракией была достаточно сильна, чтобы в случае надобности вынести борьбу со всей остальной Грецией. Благодаря этому политическое создание Филиппа благополучно перенесло ряд страшных кризисов и просуществовало более столетия, пока не было разрушено превосходными силами римлян.
В сравнении с такой державой те государства, которые доныне пользовались руководящим влиянием в Греции, —
- 399 -

Спарта, Афины и Фивы — неизбежно должны были низойти на степень второклассных государств. Вполне понятно, что они до последних сил противились установлению над собою гегемонии Филиппа, и даже после того, как спор был решен, пользовались всяким случаем, чтобы свергнуть с себя македонское владычество. Мы не откажем побежденным при Херонее в нашем сочувствии, и не только потому, что они — побежденные; но ограниченная точка зрения афинянина, а тем более фиванца ни в каком случае не может служить для нас критерием при оценке греческой истории. В самом деле, что произошло бы, если бы союзники одержали при Херонее такую же полную победу, какую в действительности одержал Филипп? История предшествующей эпохи ясно показала, что ни Афины, ни Фивы не были в силах объединить нацию; а коалиция между обеими державами должна была порваться, как только по достижении общей цели снова обнаружилась бы старая противоположность интересов. Тогда снова начались бы смуты политической разрозненности, — повторилось бы то же, что произошло после сражения при Мантинее, исход которого внушил Ксенофонту мрачные слова, какими он кончает свою "Греческую историю": "И в Элладе воцарилась после сражения большая анархия и смута, чем до него".
Правда, после битвы при Херонее осуществилось не все, на что тогда можно было надеяться. Снова обнаружилась старая язва нации — партикуляризм, и обусловленные им внутренние распри в конце концов открыли путь завоевателю-чужеземцу. Но немногих лет объединения, следовавших за победой Филиппа при Херонее, оказалось достаточно для освобождения азиатских эллинов от ига варваров; их оказалось достаточно для того, чтобы эллинская нация сумела покорить всю неизмеримую территорию Персидского царства и тем приобрела возможность расселиться, без чего она неминуемо погибла бы экономически. Мало того. Если греческая культура сделалась всемирной культурой, если она преодолела преграды, отделявшие нацию от нации, если предрассудок о противоположности между эллинами и варварами, который разделяли еще Платон и даже Аристотель,
- 400 -

уступил место сознанию общности всего человечества, — одним словом, если идея гуманности, сначала в кругу образованных, одержала верх, то это стало возможно лишь благодаря завоеванию Азии, которое подготовил Филипп и Александр осуществил.

ГЛАВА ХIV
Борьба западных эллинов за свободу

Spoiler (expand)

Еще более настойчиво, чем метрополия, нуждался в восстановлении порядка греческий Запад. С тех пор как Дион сокрушил державу Дионисия, здесь междоусобная война не прекращалась. Наконец, как мы видели, Дионисию удалось снова захватить власть над Сиракузами (выше, с.224). Вожди побежденной партии бежали в Леонтины, которые когда-то служили самым прочным оплотом Диону и где теперь властвовал старый сподвижник Диона, сиракузец Гике-тас. Отсюда они обратились за помощью в метрополию — Коринф, и к их просьбе присоединился и Гикетас.
Коринфяне не хотели отказаться от почетной обязанности восстановить порядок в Сицилии. Они снарядили небольшую эскадру и решили начальство над нею вручить Ти-молеону, тому самому, который когда-то велел убить своего собственного брата за то, что он сделал попытку провозгласить себя тираном своего родного города (выше, с. 189). Его прошлое служило для сикелиотов (греков Сицилии) гарантией, что будут употреблены все старания для окончательного искоренения тирании. Правда, боевые силы, которыми располагал Тимолеон, были очень незначительны — всего 700 наемников, большею частью ветераны Фокейской войны, и 7 военных кораблей, к которым присоединились еще 3 триеры от коринфских колоний Левкады и Керкиры; но коринфяне рассчитывали на то, что в Сицилии нужен только вождь, вокруг которого могла бы сплотиться республиканская партия. Успех показал, что они не ошиблись в расчете.
Карфаген не мог отнестись безучастно к известию о вмешательстве коринфян. Он воспользовался анархией в греческой части Сицилии, чтобы подчинить себе греческие города побережья — Акрагант, Гелу и Камарину; в остальном он предоставил вещам идти своим порядком, довольствуясь тем, что со времени распадения великой Сиракузской державы карфагенским владениям более не грозило никакой опасности. Теперь необходимо было воспрепятствовать из-
- 402 -

менению этого, столь выгодного для Карфагена, порядка вещей. И вот карфагеняне выслали эскадру из 20 триер в Мессинский пролив, чтобы помешать Тимолеону переправиться на остров; одновременно в Лилибее был высажен отряд войска.
Между тем в Сиракузах положение дел изменилось. Ги-кетасу удалось нанести решительное поражение Дионисию; его войска вместе с бегущим врагом проникли в город и взяли большую часть его. Дионисий удержал за собою только сильно укрепленный остров Ортигию и был здесь заперт Ги-кетасом.
Приблизительно в это самое время Тимолеон прибыл в Регий, не обратив внимания на протест карфагенян, которые выслали ему навстречу посольство в Метапонтий. Точно так же ему удалось обмануть бдительность карфагенской эскадры, крейсировавшей в проливе, и достигнуть гавани Тавро-мения, где Андромах, владыка города, встретил его с раскрытыми объятиями как спасителя Сицилии. Но Гикетас теперь, после своей победы над Дионисием, считал возможным обойтись без коринфской помощи; поэтому он заключил с Карфагеном союз против Тимолеона и, получив известие о его удачной высадке, тотчас выступил в поход с лучшей частью своих войск. Но он ошибся в оценке врага; близ Гадранона, у западного склона Этны, Тимолеон неожиданно напал на войско тирана, которое, несмотря на свой количественный перевес, потерпело полное поражение. Теперь на сторону Тимолеона перешли тиран Катаны Мамерк и свободный город Тиндарис. Но, без сравнения, важнейшим последствием победы было то, что и Дионисий примкнул к Тимолеону. Со времени своей несчастной битвы с Гикетасом тиран находился в отчаянном положении: тесно обложенный в своей крепости, без всякой надежды на чью-либо помощь, он нигде не видел для себя убежища на случай, если бы ему пришлось сдаться. А насчет участи, которая ждала его, раз он попал бы в руки Гикетаса и сиракузцев, он не мог заблуждаться. Поэтому он избрал единственный выход, какой остался ему, чтобы почетно удалиться с политической арены. Тимолеон, разумеется, с радостью принял его предложение;
- 403 -

он обязался дать Дионисию приют в Коринфе и позволил ему взять с собою дорогую обстановку своего дворца и остальные свои сокровища. Сама крепость с ее гарнизоном из двух тыс. наемников и громадным количеством военных запасов была передана Тимолеону.
После этого карфагеняне решили долее не медлить. Они отправили в Сиракузскую гавань под начальством Магона эскадру из 150 судов с десантом, который и был принят в город Гикетасом. Остров Ортигия был заперт со стороны моря; но так как тем временем наступил период осенних бурь, то оказалось невозможным поддерживать полную блокаду, и Тимолеон мог из Катаны доставлять припасы в крепость. Ввиду этого Гикетас и Магон правильно рассудили, что прежде всего необходимо отнять у врага этот его операционный базис; но в то время, когда они выступили против Катаны, коринфянин Неон, командовавший в Ортигии за Тимолеона, предпринял вылазку, при которой ему удалось овладеть важнейшей частью города, Ахрадиной. Правда, Гикетас и Магон поспешно вернулись, но взять назад Ахради-ну им уже не удалось.
При известии о вмешательстве Карфагена коринфяне отправили к Тимолеону подкрепление в 2000 человек и 10 военных судов; это дало Тимолеону возможность открыть военные действия против Сиракуз и на суше. Между тем в Сиракузах Магон не ладил с Гикетасом; семит не доверял греку и находился в вечном страхе, как бы Гикетас за его спиною не вошел в соглашение с Тимолеоном. Теперь, когда Тимолеон подступил к городу, Магон посадил свое войско на корабли и отправился в карфагенскую провинцию в западной части острова. Ввиду этого Гикетас принужден был очистить Сиракузы и удалиться в Леонтины.
Итак, Тимолеон был теперь владыкой Сиракуз. В знак того, что эпоха рабства минула, он велел разрушить укрепленный дворец тиранов и на его месте построить здание суда. Дионисий был отослан в Коринф, где он еще много лет прожил частным человеком, являя современникам пример превратности человеческой судьбы. Затем Тимолеон двинулся против тиранов, которые еще держались внутри ост-
- 404 -

рова. Нападение на Леонтины было, правда, отбито Гикета-сом; зато Тимолеону удалось покорить Лептина, властителя Аполлонии и многих соседних городов; и он, как Дионисий, был сослан в Коринф. Гиппон, тиран Мессены, еще раньше перешел на сторону Тимолеона и был оставлен на своем посту. В карфагенскую провинцию был послан отряд войска, что побудило Энтеллу и другие города этой области перейти на греческую сторону.
Если до сих пор Карфаген надеялся, пользуясь анархией в греческой части Сицилии, ловить рыбу в мутной воде, то теперь он увидел себя вынужденным взяться за оружие для защиты своих собственных владений. В Испании, Галлии и Лигурии были набраны наемники, от подданных в Ливии и самом Карфагене вытребованы военные контингенты, и составленная таким образом армия высажена в Лилибее.
Ввиду этой опасности враги Тимолеон и Гикетас примирились; последний был признан владыкой Леонтин и за то предоставил свои войска в распоряжение коринфского стратега для войны с Карфагеном. Таким образом Тимолеону удалось собрать войско в 12000 человек, с которым он тотчас перешел в наступление, чтобы решить спор на карфагенской почве. Неподалеку от Сегесты он встретил гораздо более многочисленное неприятельское войско, как раз в то время, когда оно переправлялось через реку Кримис. Не медля ни минуты, Тимолеон повел свои войска в атаку; расстроенная и разрезанная рекою на две половины карфагенская армия не могла оказать ему энергичного сопротивления, а разразившаяся во время битвы гроза, благодаря которой река обратилась в бурный поток, еще усилила смятение в рядах варваров. Таким образом, те части карфагенского войска, которые уже успели переправиться, были перебиты или принуждены к сдаче, — в том числе "священный отряд", состоявший из знатнейших и богатейших граждан Карфагена. После этого все остальное карфагенское войско обратилось в бегство; неприятельский лагерь также был взят греками, причем им досталась несметная добыча. Такой удар еще никогда не постигал Карфагена — не столько в смысле
- 405 -

тяжести самого поражения, сколько по громадному числу карфагенских граждан, сложивших головы на поле битвы.
Остатки побежденного войска нашли убежище за стенами Лилибея; теперь Тимолеон был господином всей открытой части карфагенской провинции. Правда, об осаде прибрежных укреплений — Панорма, Гераклеи, Лилибея — он не мог думать, так как карфагенский флот все еще господствовал на море. А вскоре за его спиной начались отложения. Только страх перед Карфагеном заставил Гикетаса из Леонтин, Мамерка из Катаны и Гиппона из Мессены примкнуть к Тимолеону; теперь, после победы, они стали опасаться и, вероятно, не без основания, что Тимолеон ждет лишь благоприятной минуты, чтобы свергнуть их. Вследствие этого они заключили между собою союз для взаимной защиты и обратились за помощью в Карфаген. Во исполнение их просьбы в Мессенскую гавань вошел карфагенский флот из 70 кораблей и высадил отряд греческих наемников. Благодаря этому подкреплению Мамерку удалось истребить отряд наемников Тимолеона, а в то же самое время войска, оставленные Тимолеоном в западной части острова, были истреблены карфагенянами у Иет, вблизи Панорма. После этого Гикетас решился вторгнуться в сиракузскую область; но когда он, обремененный добычею, возвращался в Леонтины, он был настигнут Тимолеоном и с большим уроном обращен в бегство. Вследствие этого в войске Гикетаса вспыхнул мятеж; тиран был своими собственными людьми взят под стражу и затем выдан Тимолеону, который в наказание за его измену национальному делу велел казнить его. Вскоре после этого Тимолеон нанес Мамерку и его карфагенским союзникам решительное поражение, при котором они потеряли более двух тыс. человек.
Теперь в Карфагене начали серьезно подумывать о мире. Попытка посредством оказания поддержки сицилийским тиранам парализовать деятельность Тимолеона не удалась, а еще раз помериться с греческой армией в открытом поле карфагеняне после поражения при Кримисе уже не решались. С другой стороны, положение Тимолеона было еще слишком непрочно, чтобы он мог желать продолжения вой-
- 406 -

ны. Ввиду этих обстоятельств соглашение было скоро достигнуто. Карфаген сохранил свою старую провинцию к западу от Галика и за то отказался от своих завоеваний на восток от этой реки. Таким образом, снова был установлен тот порядок, какой существовал до экспедиции Диона.
Итак, Тимолеон избавился от своего опаснейшего врага, и полное искоренение тирании было еще только вопросом времени. Правда, Мамерк сделал еще попытку получить подкрепление со своей италийской родины, но был при этом покинут экипажем своих собственных кораблей и принужден был искать убежища у Гиппона в Мессене, тогда как Катана открыла ворота Тимолеону. Последний немедленно прогнал кампанцев, которых Дионисий Старший некогда поселил в Этне, и сверг тиранов, какие еще держались в городах внутренней Сицилии, как Никодама, тирана Кентори-пы, и Аполлониада, тирана Агириона. Затем он двинулся к Мессене и начал осаду. Вскоре город попал в его руки, а Гиппон был схвачен во время бегства и казнен в театре, в присутствии всех граждан; призвали даже школьников, чтобы они видели казнь тирана. Мамерк, также попавший в плен, кончил жизнь в Сиракузах под рукою палача. Великий план был осуществлен; Сицилия была освобождена от тирании (337 г.). Только для одного тирана Тимолеон сделал исключение — для Андромаха из Тавромения, который при его высадке в Сицилии первый перешел на его сторону и с тех пор оставался непоколебимо верен ему. Зато позднее сын Андромаха, историк Тимей, явился восторженным глашатаем подвигов Тимолеона.
Еще во время войны Тимолеон неустанно старался залечить раны, нанесенные острову долгой анархией. Он начал с того, что призвал в Сицилию колонистов из греческой метрополии и вообще из всего эллинского мира; и они стали приходить толпами, привлекаемые надеждою приобрести землю в плодоносной Сицилии. Не меньшее значение имело восстановление мира и спокойствия в стране; заброшенные поля вскоре снова были возделаны прилежными руками, и опустевшие города наполнились обитателями.
Столь же неотложной необходимостью было политиче-
- 407 -

ское преобразование острова. Тимолеон принадлежал к влиятельной аристократической фамилии и достиг могущества при олигархическом строе; поэтому нельзя было ожидать, что он восстановит ту неограниченную демократию, которая существовала в Сиракузах перед тиранией. Режим, установленный Тимолеоном, по-видимому, соответствовал тому, что греки этого времени называли "смешанной конституцией". Высшим должностным лицом сделался жрец (амфион) олимпийского Зевса, который ежегодно избирался жребием из числа трех кандидатов, выбранных народом среди представителей определенных родов; именем этого жреца Сиракузы отныне обозначали год. Святость его сана должна была служить известной гарантией против революционных стремлений. Рядом с ним стоял, вероятно, "президент" (про-агор), как руководитель заседаний Совета и Народного собрания. Труднейшей задачей было упорядочение военного ведомства, потому что только со стороны счастливого полководца можно было опасаться попытки к восстановлению тирании. Правда, без коллегии стратегов невозможно было обойтись, но их компетенцию ограничили военным делом; в случае новой войны с варварами решено было пригласить главнокомандующего из Коринфа. Наиболее влиятельным органом в государстве был, по-видимому, Совет из шестисот членов, в который могли избираться только состоятельные граждане; однако последней инстанцией для решения всех важнейших вопросов оставалось Народное собрание. Аналогичный строй был установлен и в остальных городах Сицилии.
Между тем необходимо было не только обеспечить сицилийским общинам внутреннюю свободу, но также дать им возможность защищаться против внешних нападений. С этой целью все неподвластные Карфагену города острова были сплочены в один союз во главе с Сиракузами. Однако это федеративное устройство ни в каком отношении не должно было ограничивать автономию участвующих в союзе общин; какое бы то ни было верховенство Сиракуз над союзными государствами было исключено с самого начала. Поэтому для того, чтобы союз не распался при первом же
- 408 -

кризисе, надо было настолько усилить Сиракузы, чтобы самый перевес реальных сил принудил остальные города подчиняться руководящей общине. С этой целью Тимолеон убедил граждан Леонтин переселиться в столицу Сицилии; граждане Агириона получили сиракузское право гражданства, и их область была соединена с сиракузской. Из числа колонистов, прибывших в Сицилию из Греции, огромное большинство также было поселено в сиракузской области, благодаря чему число граждан последней возросло до 60 тыс., что соответствует народонаселению приблизительно в 200 тыс. человек. Правда, все это не могло возместить недостатка прочной союзной организации.
Окончив политическое и экономическое преобразование Сицилии, Тимолеон сложил с себя диктаторскую власть, которою он пользовался уже почти восемь лет. Внешним поводом к этому была болезнь глаз, которая постигла его во время войны с Гиппоном и Мамерком и благодаря которой он спустя короткое время совершенно ослеп. На старую родину его не влекло; его связывали с нею только мрачные воспоминания, а те места, которые были ему знакомы с детства,— великолепный Коринф с его высокой цитаделью, оба моря и широкий венец гор кругом, — теперь он все равно уже не мог их видеть. Поэтому он решил провести остаток своих дней в Сиракузах, среди народа, который он освободил от тирании и спас от иноземного ига. Но и удалившись с политического поприща, он продолжал неустанно следить за ходом событий и по-прежнему оберегал от ошибок и напастей страну, ставшую его второй родиной. Когда предстояло обсуждение важных дел, он по просьбе друзей приезжал в театр, где был собран народ, и тогда толпа в благоговейном молчании внимала словам слепого старца, и его совет беспрекословно принимался собранием. Вечер жизни Тимолеона был ясен; грех братоубийства был искуплен, и Тимолеон мог спокойно ждать, пока пробьет его последний час. Когда он умер, весь город шел за его гробом, и могильный памятник его был воздвигнут на середине рынка.
И Тимолеон заслужил эти почести; из глубокого упадка он поднял греческую Сицилию до нового блеска и после
- 409 -

долгого рабства вернул ей свободу. С ничтожными средствами он совершил великое дело, не потому, что он был гениальным политиком и полководцем, а потому, что он был цельной натурой, потому что всецело отдался своему делу. Правда, его создание было недолговечно, потому что при тогдашних условиях независимость сицилийских греков могла быть обеспечена не слабым соединением автономных городских общин, а лишь строгой военной монархией, — и время ее было близко. Но если боги, по мнению современников, явно споспешествовали Тимолеону, то не последнею их милостью к нему было то, что они отозвали его раньше, чем разразилась буря, которая должна была разрушить его творение.
Немногим лучше, чем положение сицилийских греков в момент прибытия Тимолеона, было около этого же времени положение греческих городов на материке Италии. Кима еще около 420 г. пала под натиском кампанцев; недолго спустя, в конце V и начале IV века, Посейдония, Пике и Лаос перешли в руки луканцев. Затем последние проникли и в нынешнюю Калабрию, где родственные им обитатели внутренней части страны, платившие до сих пор дань грекам, тотчас же примкнули к ним. Соседство их скоро сделалось для эллинов настолько опасным, что Дионисий около 385 г. задумал провести через Скиллетийский перешеек укрепленную линию, чтобы оградить от грабежей варваров по крайней мере те города, которые были расположены к югу от перешейка. Это предприятие не было доведено до конца, но цель все-таки была достигнута, и дальнейшее наступление луканцев остановлено. Но когда Сицилийская держава рухнула вследствие похода Диона, запруженный поток прорвался с тем большей силой. Обитатели долин лесистой Силы чувствовали себя уже достаточно сильными, чтобы расторгнуть старый союз с луканцами. Они образовали собственный союз, столицей которого сделалась Консенция в долине верхнего Крафиса; участвовавшие в союзе племена называли себя общим именем бруттийцев. Новый союз победоносно защищал свою независимость против луканцев и все более раздвигал свои границы насчет прибрежных греков: Сибарис
- 410 -

на Треисе, Терина, Гиппоний и ряд более мелких городов один за другим перешли в руки воинственных горцев, и вскоре на всем огромном пространстве от Катанзарского перешейка до Сириса из греческих общин оставались целы еще только Кротон и Фурии.
Тарент также со времени крушения Сиракузской державы сильно страдал от нападений своих соседей мессапийцев и луканцев. Не будучи в состоянии собственными силами защищаться против этих врагов, он обратился за помощью к своей метрополии Спарте, по примеру Сиракуз, которые только что, и с таким блестящим успехом, обратились с такою же просьбою к своей метрополии Коринфу. Со времени неудачного окончания Фокейской войны Спарта была в Греции совершенно изолирована и перевесом Македонии осуждена на полное политическое бездействие; поэтому энергичный царь Архидам III охотно воспользовался случаем, который давал ему возможность открыть себе на Западе более обширную арену деятельности и по примеру своего великого отца бороться с варварами за эллинов. Если простой коринфский гражданин, никогда не командовавший войском, сумел со столь малыми средствами достигнуть в Сицилии столь крупных успехов, то какое блестящее поприще ждало там спартанского царя! Итак, Архидам набрал отряд наемников, подобно Тимолеону — преимущественно из остатков фокейской армии, и с этим войском переправился в Италию (343 г.). Но его надежды не оправдались. После нескольких лет борьбы с воинственными италийскими племенами он погиб вместе со своим войском в сражении с луканцами при Мандонии, по преданию, в тот самый день, в который беотийцы и афиняне были побеждены Филиппом при Херонее (338 г.).
Тем не менее Архидам на некоторое время избавил та-рентинцев от гнета; но вскоре италийские племена снова начали теснить их. Спарта, занятая войною с Македонией, более не могла поддерживать свою колонию, и тарентинцам не оставалось другого выхода, как обратиться к своему могущественному соседу, царю эпирскому Александру. Он охотно принял их предложения в надежде, что ему удастся на
- 411 -

Западе создать себе державу, какую в это же время готовился создать на Востоке его племянник Александр Македонский. Он располагал гораздо более значительными силами, чем Архидам, и потому сумел достигнуть гораздо более крупных успехов. Победоносно прошел он Япигию вверх до Арпи и взял порт последнего, Сипонтум; педикулов он заставил заключить с собою союз, мессапов покорил. Он прошел через всю Луканию от Тарентского залива до Пестума; затем он в долине Силара повернул к северу и здесь наголову разбил соединенное войско луканцев и самнитов. Александр дал почувствовать свою силу и бруттийцам: он взял их главный город Консенцию и снова освободил Терину, которую они лишь за несколько лет перед тем отняли у греков. Покоренные племена принуждены были дать царю заложников, которых он отослал в Эпир. Еще никогда греческое оружие не проникало в Италию так далеко на север; от Гар-гана в Апулии, от мыса Минервы в Кампании вся южная часть полуострова находилась во власти Александра. Его влияние простиралось уже и за эти границы. Даже римляне, которые за несколько лет перед тем утвердились в Кампании и через это вступили в антагонизм с самнитами, заключили с эпирским царем союз и дружбу.

[Redkout]

ГЛАВА ХIV
Борьба западных эллинов за свободу. Продолжение

Spoiler (expand)

В Таренте эти неожиданные успехи его союзника начали, наконец, возбуждать сильную тревогу. Со стороны нового владыки Нижней Италии свободе Тарента грозила гораздо большая опасность, чем когда-либо со стороны луканцев и мессапов. После опытов последнего полу столетия каждому мыслящему человеку должно было быть ясно, что только военная монархия может послужить для италийских греков надежным оплотом против нападений воинственных племен изнутри страны; но грек искони видел в городской автономии высшее благо, и Тарент чувствовал себя слишком сильным, чтобы добровольно отказаться от нее. Вследствие этого он решил расторгнуть свой союз с Александром; таким образом, и здесь началась та пагубная борьба между республиканским партикуляризмом и монархией, носительницей идеи объединения, — борьба, которая в конце концов повергла Грецию к ногам Рима.
- 412 -

Александр был достаточно силен, чтобы не бояться этой борьбы; притом, уклонись он от нее, ему пришлось бы проститься со всем, что дали ему его победы. В союзниках у него не было недостатка. Второстепенные греко-италийские города, как Фурии и Метапонтий, были непоколебимо верны ему, ибо хорошо понимали, что собственными силами они не в состоянии обороняться против своих италийских соседей и что от Тарента им нечего ждать сколько-нибудь деятельной помощи. На первых порах прежнее счастье оставалось верным Александру. Он завоевал тарентскую колонию Гераклею; Союзное собрание италийских греков, собиравшееся до тех пор в Гераклее, было переведено в Фурии. Но пока греки были заняты междоусобной войною, италийские племена начали отпадать от Александра. Он занял против них позицию при Пандосии в долине Крафиса повыше Фурий; здесь на него напали луканцы и бруттийцы, и во время битвы он был сзади сражен одним луканским изгнанником, который служил в его войске (зимою 331/330 г.). Верные фурийцы выручили у неприятеля труп царя и отослали пепел в Эпир.
Тарент пожал плоды своей победы; еще никогда он не был так могуществен, как теперь. Греко-италийские города снова попали в прежнюю зависимость от Тарента; мессапы отныне были подвластны ему. Притом, в ближайшие двадцать лет луканцы были поглощены совсем другими делами; ибо как раз в это время между римлянами и самнитами вспыхнула та борьба за обладание Кампанией, которая в своих дальнейших стадиях оказала решающее влияние на судьбы Италии и вместе с тем всего мира.

ГЛАВА ХV
Завоевание Азии

Spoiler (expand)

Завоевание персидской монархии, о каком мечтал Филипп, казалось в середине IV века сравнительно легким предприятием. Персы уже двести лет властвовали над Азией, но и теперь они были не менее чужды своим подданным, чем в первый день своего господства; они ничего не сделали, чтобы сплотить тот конгломерат народов, который повиновался скипетру персидского царя, в единое государство, и только грубая сила теперь, как и вначале, не давала распасться обширной державе. А сама господствующая народность осталась тем же, чем она была во времена Кира, и под лоском вавилонской полуобразованности, усвоенным к этому времени руководящими классами, старое варварство казалось тем более отвратительным. Особенно отталкивающее впечатление производило оно в области уголовного права; осужденного преступника калечили, или с него сдирали кожу, или его закапывали живым, не говоря уже о других утонченных изобретениях персидских палачей. При этом жизнь и имущество подданных не были ничем обеспечены; все зависело от произвола царя и придворных сановников, в провинциях — от произвола правителей.
Правда, с течением времени персы не могли не убедиться в интеллектуальном и особенно военном превосходстве эллинов. В эпоху Пелопоннесской войны сатрапы приморских провинций начали принимать к себе на службу греческих наемников; поход Кира Младшего и его десяти тысяч наглядно доказал центральному правительству негодность восточной пехоты по сравнению с греческими гоплитами. С тех пор греческие наемники сделались постоянной частью персидской армии, и число их все более возрастало; над этими греческими отрядами приходилось ставить командирами, разумеется, греческих же генералов. Но с остальной армией эти отряды связывались совершенно механическим образом: персидские войска оставались тем же, чем они были раньше, и правительство не делало даже попыток преоб-
- 414 -

разовать их по греческому образцу в смысле вооружения или тактической выучки. Притом, греческих офицеров всегда оставляли на второстепенных постах, где воля персидских полководцев, которым они были подчинены, постоянно стесняла свободу их действий; а персидские сановники, которым вручалось высшее начальство над царскими армиями, были почти все без исключения совершенно неспособны к военному делу, обыкновенно завидовали друг другу и еще более греческим офицерам, что очень часто делало невозможными плодотворные совместные действия различных частей армии. Естественным результатом этих условий было то, что персидские армии, несмотря на громадные средства, которыми располагал царь, большею частью или совсем ничего не достигали, или осуществляли намеченный план лишь после несоразмерно долгого времени.
Если при таких условиях держава не распадалась, то этим она была обязана вечному разладу среди эллинов и рабскому духу большинства подвластных ей племен, особенно семитов бассейна Евфрата и Тигра. Только Египет в конце V века нашел в себе силу свергнуть чужеземное иго, и с тех пор в береговых провинциях монархии почти не прекращались восстания против царя. Но так как почти все эти мятежи были делом рук сатрапов, народы же оставались безучастными, то центральное правительство рано или поздно подавляло все возникавшие смуты.
Гораздо большего напряжения требовала борьба с Египтом, где сопротивление против царя черпало силы в национальной идее и характер страны в значительной степени облегчал оборону. Поэтому все усилия, какие были употреблены для покорения Египта в течение долгого царствования Артаксеркса, остались бесплодными; мало того, египтяне даже сами сумели перейти в наступление против Сирии, впрочем, со столь же малым успехом, с каким персы действовали против Египта.
Когда затем царь Артаксеркс III Ох наследовал своему отцу и утвердился на престоле, он возобновил попытки к покорению Нильской долины. Сам царь стал во главе своей армии; но афинянин Диофант и спартанец Ламий так хорошо
- 415 -

организовали оборону Египта, что ему пришлось вернуться ни с чем (около 351 г.).
Это поражение тем сильнее поколебало престиж Персии в пограничных с Египтом провинциях, что понес его сам царь. Вследствие этого против персидского владычества восстали финикийские города, и во главе их богатый Сидон со своим царем Тенном. Персидские чиновники были умерщвлены, заготовленные для египетской войны запасы сожжены, царские сады опустошены. Затем финикийцы заключили союз с царем Египта Нектанебом, и он тотчас прислал им вспомогательный отряд из четырех тыс. греческих наемников под начальством родосца Ментора, который после бегства своего шурина Артабаза из Фригии вступил в египетскую службу. Сатрапы Сирии и Киликии, прибывшие, чтобы подавить восстание, были разбиты Ментором и принуждены удалиться из Финикии.
После этого и Кипр примкнул к восстанию. Там Эвагор Саламинский был в 374/373 г. убит, кажется, по наущению своего собственного сына Никокла, который и унаследовал после него престол. Новый государь был, подобно отцу, очень образованным человеком (он поддерживал близкие отношения с Исократом), но вместе с тем жестоким и развратным деспотом. В конце концов и он пал от руки убийцы; престол занял его сын Эвагор, который затем был изгнан другим принцем из царского дома, Пнитагором. Эвагор бежал к персидскому царю, и, может быть, именно это обстоятельство побудило Пнитагора примкнуть к восстанию. Его примеру последовали мелкие государства, и вскоре весь Кипр был охвачен восстанием против персидского владычества.
Так как после отложения Финикии у царя не было собственного флота, то вернуть остров к покорности было поручено Идриею Карийскому. Он отправил к Кипру 40 триер и 8000 греческих наемников под командою афинянина Фо-киона и изгнанного царя саламинского Эвагора; из Сирии и Киликии пришли подкрепления, и мелкие города скоро удалось покорить. Но осада Саламина оставалась безуспешной, и в конце концов царь принужден был признать Пнитагора
- 416 -

властелином города. Так окончилось кипрское восстание (350 г.).
После этого сам Артаксеркс III Ох во главе большой армии выступил против Финикии. Благодаря измене своего царя Тенна и предводителя наемников Ментора Сидон был взят; когда неприятель уже ворвался в город и надежды на спасение больше не было, граждане сами подожгли свои дома и большею частью побросались в огонь. Царя Тенна Артаксеркс в награду за измену велел казнить, а Ментора принял в свою службу и вверил ему высокий пост. Страшная кара, постигшая Сидон, заставила остальные города Финикии изъявить покорность (около 345 г.). Таким образом, царь развязал себе руки для нового похода против Египта.
Артаксеркс III еще до падения Сидона обратился к дружественным ему греческим государствам с просьбою о присылке вспомогательных войск; теперь Фивы прислали тысячу, Аргос три тыс. гоплитов, а Афины и Спарта обещали по крайней мере соблюдать нейтралитет. Подкрепленное этими отрядами, персидское войско двинулось в Египет. Страна была отлично укреплена и 100 тыс. человек стояли наготове для обороны, в том числе 20 тыс. греческих наемников; но вместо того, чтобы поручить руководство военными действиями какому-нибудь способному греческому полководцу, царь Нектанеб II сам принял на себя верховное начальство, что было ему совершенно не по силам. Первое нападение фиванцев на пограничную крепость Пелусий у устья восточного рукава Нила было, правда, отражено благодаря храбрости греческого гарнизона. Но вскоре аргосскому стратегу Никострату удалось провести в реку царскую эскадру из восьмидесяти триер и высадить свои войска на берег в тылу врага. Полководец Нектанеба, Клиний из Коса, поспешивший с 7 тыс. человек навстречу неприятелю, был разбит Ни-костратом, причем и сам пал вместе с большею частью своего войска. После этого царь Нектанеб счел необходимым покинуть свою позицию на восточном берегу Дельты и с ядром своего войска вернулся в свою столицу Мемфис, последствием чего была сдача Пелусия фиванцам. Тем временем Ментор и царский евнух Багой с главной персидской
- 417 -

армией беспрепятственно подвигались вверх по течению Нила. От имени Артаксеркса они провозглашали амнистию всем, кто добровольно покорится, и этим побудили важную крепость Бубастис сдаться; примеру ее тотчас последовали многие другие города. Ввиду повсеместных отложений Нектанеб не решился довести дело до осады Мемфиса; собрав свои сокровища, он сел на корабль и бежал в Эфиопию. Царь Артаксеркс беспрепятственно вступил в Мемфис, и вскоре весь Египет лежал у его ног (приблизительно весною 344 г.). Старое царство фараонов было уничтожено навсегда. С тех пор и до наших дней на берегах Нила властвовали чужеземцы.
Покоренная страна, конечно, тяжко поплатилась. Важнейшие города были лишены стен, многие богатые святилища ограблены, да и вообще религиозные чувства побежденных подверглись разного рода оскорблениям. Греческие союзники царя, которым он главным образом и был обязан своей победою, были щедро награждены и отпущены на родину. Оба главнокомандующих царской армии, Багой и Ментор, были осыпаны всевозможными почестями. Багой был назначен начальником царской гвардии, хилиархом, как говорили греки; занимая этот пост, он являлся по рангу первым лицом после царя и, пока жил Артаксеркс, да и после его смерти он фактически был властелином монархии. Ментор, который во время похода вступил в неразрывную дружбу с Багоем, был назначен главнокомандующим в приморских провинциях. Его брат Мемнон и шурин Артабаз были по его просьбе прощены и получили разрешение вернуться из изгнания; однако своей старой сатрапии Артабаз уже не получил.
Эти события сразу изменили политическое положение. Персидская монархия, которая до сих пор употребляла все свои силы на то, чтобы вернуть себе свои собственные владения, теперь снова получила возможность действовать вовне; а главное, благодаря покорению Финикии, Кипра и Египта, она снова сделалась великой морской державой. Если Филипп после Филократова мира серьезно замышлял освободительную войну против Персии, и именно с этой це-
- 418 -

лью добивался соглашения с Афинами, то осуществление этого плана приходилось теперь отложить до лучших времен. Напротив, теперь надо было позаботиться о том, чтобы Персия не вмешалась в греческие дела. Ввиду этого Филипп постарался сблизиться с персидским царем, в чем ему помогли его дружественные отношения с Артабазом, шурином Ментора, и с братом последнего Мемноном. В конце концов между Македонией и Персией был заключен мирный и союзный договор. Филиппу была предоставлена в Европе полная свобода действий, взамен чего он порвал с мятежными династами Малой Азии, особенно с Гермием, тираном Атар-нея и Асса в Эолии. Покинутый союзниками, Гермий должен был теперь искать мира с царем; он принял предложение Ментора — на личном свидании уладить существующие разногласия, но был при этом изменнически взят в плен и отправлен к царю, который велел распять его. После этого принадлежавшие ему укрепления сдались Ментору. Остальные князьки, которые еще сопротивлялись персидскому владычеству, также один за другим были приведены к покорности, и вскоре авторитет персидского царя был восстановлен на всем полуострове, за исключением горных округов Тавра, мисийского Олимпа и части черноморского побережья. Никогда со времен Дария и Ксеркса персидская монархия не была столь могущественна.
Артаксеркс был доволен этими успехами и, не желая рисковать плодами своих побед, не имел в виду предпринимать похода против европейских греков, как ни были благоприятны для такого предприятия политические условия. Когда Филипп явился на Геллеспонте и осадил Перинф, малоазиатские сатрапы, правда, прислали подкрепления осажденным, и персидские отряды вторглись даже в македонские владения во Фракии; но это было сделано против воли персидского царя, и с тех пор Персия соблюдала по отношению к войнам, происходившим в Греции, строжайший нейтралитет. Византия не получила помощи и просьба афинян о поддержке против Филиппа была резко отвергнута. Таким образом, македонский царь мог без помехи со стороны Персии довести до конца объединение европейской Греции.
- 419 -

Теперь, наконец, Филипп мог снова подумать об осуществлении своего великого плана завоевания Персии. В Коринфе был созван конгресс союзных греческих государств и здесь решено предпринять национальную войну против варваров для освобождения азиатских братьев (осенью 337 г.). Ближайшей весною (336 г.) в Малую Азию отправилось войско из десяти тыс. человек под начальством Пармениона и Аттала, чтобы прежде всего склонить греческие города к отложению; за ним по окончании приготовлений должен был последовать сам царь с главной армией.
Нашествие застало Персию совершенно неподготовленной. Ибо около того самого времени, когда Филипп в Коринфе провозглашал национальную войну, Артаксеркс III умер, как говорили — от отравы, подосланной ему его всемогущим министром Багоем (337 г.). Багой казнил и старших сыновей царя и возвел на престол его младшего сына Арса. Теперь Багой еще полновластнее царил в стране, чем раньше, и когда Аре сделал попытку избавиться от этой опеки, Багой устранил с пути и его вместе с его детьми (335 г.) и возвел на престол одного принца из побочной линии дома Ахеменидов — Кодомана, принявшего при воцарении имя Дария. Некогда юношей он отличился в войне Артаксеркса против кадусиев и получил награду за храбрость; в общем же он ничем не возвышался над средним уровнем восточных царей. Однако, если Багой надеялся найти в Дарий III послушное орудие, то он жестоко ошибся. Первым действием нового царя было избавиться от человека, которому он был обязан престолом; Багою пришлось самому выпить тот яд, который он, по преданию, предназначил для Дария III.
При таких условиях центральное правительство страны могло уделять малоазиатским событиям лишь немного внимания. Малоазиатским сатрапам приходилось самим думать о том, как спасти свою шкуру; и так как Ментор, главнокомандующий в приморских провинциях, именно около этого времени умер, то энергичная оборона против врага на первых порах была невозможна. Те из греческих городов, у которых руки не были связаны персидскими гарнизонами, приветствовали македонские войска как освободителей, —
- 420 -

особенно Кизик, могущественный торговый центр на Пропонтиде, и Эфес, величайший из всех греческих городов Малой Азии. Владетель Карий, Пиксодар, последний из братьев Мавсола, остававшийся в живых, также надеялся с помощью Филиппа свергнуть верховенство персидского царя. Несколько лет назад (340 г.) он сверг с престола свою сестру Аду, которая наследовала власть после смерти (344 г.) своего брата и мужа Идриея; теперь он предложил свою дочь в жены сыну Филиппа Арридею. Но тем временем в Македонии произошли события, совершенно изменившие все положение вещей.
При дворе Филиппа господствовал тон, немногим отличный от того, какой можно было наблюдать, например, в главной квартире какого-нибудь наемного войска. Царь любил шумные пиршества в кругу своих соратников, — пиршества, до которых македоняне искони были охотники и которые сплошь и рядом превращались в дикие оргии, где дым стоял коромыслом; хуже не вели себя даже кентавры и лест-ригоны, говорит один современный историк. Филипп был очень падок и до женских прелестей; он держал при себе немалое число наложниц, к глубокому огорчению царицы Олимпиады, гордой и властолюбивой женщины, которая не могла заставить себя смотреть сквозь пальцы на грешки мужа. Единственным связующим звеном между супругами был наследник престола Александр, к которому и отец был искренно привязан. По его желанию Аристотель дал Александру отличное образование; затем, отправляясь в Геллеспонт, Филипп поручил шестнадцатилетнему юноше управление Македонией, а спустя два года при Херонее предоставил ему начальство над наступательным крылом и вместе с тем честь решить исход битвы. Таким образом, Филипп приложил все старания, чтобы подготовить Александра к тому высокому положению, которое ему со временем суждено было занять.
До сих пор удавалось избегнуть открытого разрыва в царской семье. Но по возвращении из своего греческого похода Филипп влюбился в одну девушку из очень знатной македонской фамилии, Клеопатру, дядя которой, Аттал, занимал один из высших постов в государстве. Ввиду ее высо-
- 421 -

кого общественного положения царь не мог сделать ее своей любовницей, — и вот он сделал ее своей законной женой. Вследствие этого Олимпиада и Александр покинули страну; царица вернулась в свое отечество — Эпир, а наследник ушел даже к исконным врагам Македонии, иллирийцам. Филипп решил уступить, и состоялось соглашение, в силу которого по крайней мере Александр вернулся ко двору; брата Олимпиады, Александра Эпирского, Филипп склонил к миру, обещав выдать за него свою дочь Клеопатру. Свадьбу справляли с большой пышностью летом 336 г. в древней столице Эгах; вслед затем Филипп хотел выступить в поход против персов. Но во время торжественной процессии он был убит одним из своих телохранителей Павсанием. В суматохе убийца едва не успел спастись, но в конце концов был настигнут и изрублен погонею.
По преданию, Павсания побудили к убийству мотивы личного свойства; будучи тяжело оскорблен Атталом, дядею молодой жены Филиппа, Клеопатры, он будто бы не сумел добиться правосудия от Филиппа и поэтому решил выместить на нем свою обиду. Но в таком случае почему он не отомстил самому Атталу? Очевидно, что убийство Филиппа было обусловлено политическими причинами. Действительно, тотчас после смерти Филиппа распространился слух, что убийца был подослан Олимпиадой и что дело не обошлось без участия Александра; и, принимая во внимание глубокий разлад, господствовавший в царском доме и улаженный лишь формально, надо признать это подозрение вполне естественным. Притом, Олимпиада действительно имела полное основание опасаться устранения Александра от престолонаследия, так как Клеопатра только что родила сына1, и можно было с большой вероятностью предполагать, что влияние молодой супруги окажется достаточно сильным, чтобы впоследствии доставить ее сыну корону Македонии.
Как бы то ни было, плоды преступления пожал Александр. Он был признанным наследником престола; притом,
1 По другим данным, у Клеопатры родилась дочь, которая была названа Ееропой. См., например: Шахермайер Ф. Александр Македонский. М., 1984. С.62— 63. (Ред. 2008).
- 422 -

из сыновей Филиппа он один успел обнаружить на деле свои военные способности. Только под его скипетром Македония могла благополучно перенести тот кризис, который по всем признакам должна была повлечь за собою внезапная смерть Филиппа. Ввиду этого большинство старых полководцев Филиппа немедленно признали Александра царем — впереди всех Антипатр, который был наиболее близок к Филиппу. Благодаря их поддержке смена на престоле совершилась без затруднений. Юный сын Клеопатры был убит и тем предотвращена опасность какого-либо восстания в его пользу. Точно так же были казнены Геромен и Аррабей, сыновья Аэропа из низвергнутой линкестидской династии, побочной линии македонского царского дома, которые могли стать опасными в качестве претендентов; предлогом к казни послужило их мнимое участие в заговоре Павсания против Филиппа. Их брат Александр уцелел, так как он был зятем Антипатра и так как он тотчас после убийства Филиппа изъявил покорность новому царю.
Таким образом, в Македонии Александр утвердил свою власть; тем не менее положение дел было очень серьезно. В Азии командовал Аттал, дядя Клеопатры и, следовательно, смертельный враг Александра. Кроме того, покоренные народы поднялись повсюду, готовясь свергнуть иго, под которое согнула их головы железная рука Филиппа. В Амбракии вспыхнуло восстание, и македонский гарнизон был изгнан; то же готовились сделать и Фивы; в Этолии и Пелопоннесе также началось брожение.
Все эти стремления нашли себе естественный центр в Афинах. Здесь за энтузиазмом в пользу мира, вызванным неожиданной снисходительностью, которую обнаружил после своей победы Филипп, вскоре последовала реакция. Сторонники союза с Македонией тщетно пытались вытеснить Демосфена из его руководящего положения; из всех возбужденных против него процессов он вышел победителем. Так же безуспешны оказались все нападения на политического друга Демосфена, Гиперида. Его декрет о поголовном вооружении народа, изданный после битвы при Херонее, был явно противен конституции и привел бы Афины к анархии,
- 423 -

если бы был осуществлен; несмотря на это, Гиперид был оправдан, когда Аристогитон, самый даровитый из ораторов противной партии, привлек его к суду за этот проступок. А когда затем осенью наступил в Афинах праздник поминовения мертвых и возник вопрос, кому поручить произнесение надгробной речи в честь павших при Херонее, — эта почетная обязанность, несмотря на все усилия противников, была возложена на Демосфена. Этим было торжественно засвидетельствовано, что большинство граждан и теперь продолжало видеть в Демосфене своего руководителя, несмотря на все бедствия, какие постигли государство в период его правления.
Тем временем друзья Демосфена употребляли все усилия, чтобы свалить ответственность за поражение на полководцев, командовавших при Херонее. Харес занимал слишком высокое положение, чтобы обвинение против него могло обещать успех, а главное — он находился в хороших отношениях с ведущими ораторами. Ввиду этого козлом отпущения явился Лисикл. Обвинителем выступил Ликург из Бутад, человек уже пожилых лет, который, однако, лишь теперь достиг руководящего положения. Он принадлежал к одной из сравнительно немногочисленных старых аристократических фамилий, которые сумели сохранить свое богатство, а следовательно, и влияние; сам он видел свою главную задачу в том, чтобы воскресить в своих согражданах добродетели доброго старого времени. Как и подобало, он начал с самого себя; босой и без рубахи, в одном шерстяном плаще ходил он по улицам мирового города. Его политическим идеалом была Спарта, а новое просвещение было ему омерзительно, что, впрочем, не помешало ему получить риторическое образование. Охотнее всего он употребил бы силу, чтобы наставить людей на путь истинный; телесное наказание, говорил он, — весьма полезная вещь; но так как в Афинах того времени это средство было неприменимо, то он старался достигнуть своей цели при помощи суда, с истинной страстью исполняя обязанности прокурора. Тут он не брезгал никаким средством; в извращении истины и грубых преувеличениях он смело мог выдержать сравнение с любым
- 424 -

сикофантом. При этом он, как все фанатики, не знал пощады относительно своих жертв; он удовлетворялся одной карой — смертью; в Афинах говорили, что его речи писаны кровью, как некогда законы Дракона. И он сплошь и рядом достигал своей цели: это был один из лучших ораторов своего времени, человек безупречной личной честности; притом, старосветская набожность, которую он выставлял напоказ, и усвоенный им назидательный, проповеднический тон сильно импонировали массе. С таким обвинителем Лисикл не мог справиться; несчастный полководец был осужден на смерть и казнен, согласно требованию Ликурга.
Более плодотворна была деятельность Ликурга в области внутреннего управления. Непосредственно перед битвой при Херонее он был избран в заведующие кассою теорикона, причем Демосфен был его товарищем по службе; его шурин Габрон из Баты в это самое время заведовал военной казною. Таким образом, Ликург приобрел руководящее влияние на оба высших финансовых поста в государстве, и когда в 334 г. окончился четырехлетний финансовый период, на который он сам и его шурин были избраны, — он еще целых два срока, до 326 г., оставался руководителем афинских финансов. На этом посту он оказал государству великие услуги; он снова упорядочил расстроенное войною государственное хозяйство и довел доходы до такой высоты, какой они раньше никогда не достигали. Правда, не надо забывать, что эти годы были для Афин эпохой глубокого внутреннего и внешнего мира, каким государство после Персидских войн еще ни разу не пользовалось столь продолжительное время.
Вместе с тем правительство усердно работало над преобразованием военного ведомства. Действительно, такая реформа была крайне необходима, потому что как выучка, так и дисциплина гражданских войск были равно далеки от совершенства. Правда, по закону каждый афинский гражданин, принадлежавший к одному из трех высших имущественных классов, был обязан по достижении совершеннолетия прослужить в строю два года; но фактически большинство граждан находило средства уклоняться от этой повинности. Правильного строевого учения для гоплитов в мирное
- 425 -

время совсем не существовало; для кавалерии такие сборы, правда, были предписаны законом, но на них являлись лишь те, кому была охота, и офицеры не решались строго наказывать манкировавших. Военные круги давно требовали реформы в этой области; но так как войны велись обыкновенно наемными войсками и граждане лишь в исключительных случаях призывались к оружию, а полное гражданское ополчение вообще ни разу не было собрано со времени битвы при Мантинее, то правительство не принимало никаких мер против этих беспорядков, пока сражение при Херонее не доказало наглядно необходимость реформы. Теперь правительство стало строго следить за тем, чтобы все — не только члены зажиточных классов, но и все граждане вообще — исправно отбывали обязательную воинскую повинность. Для поддержания дисциплины была учреждена особая коллегия — софронисты, и содержимые государством учителя обучали рекрутов гимнастике, обращению с оружием и машинами. А так как, кроме того, Афины теперь более, чем когда-нибудь, подвергались опасности осады, то по предложению Демосфена летом 337 г. была предпринята обширная перестройка городских укреплений сообразно с условиями нового осадного искусства; на эти работы было истрачено свыше ста талантов.
Однако, подготовляя реванш за Херонею, Афины в то же время усердно старались поддерживать добрые отношения с Филиппом. На том празднестве в Эгах, которому суждено было окончиться так печально, присутствовало и афинское посольство; оно привезло золотой венец и народное постановление, в котором Афины заявляли о своем решении выдать всякого, кто осмелился бы посягнуть на жизнь царя. И вдруг прибыло известие об убийстве Филиппа. Демосфен свободно вздохнул; в праздничном платье, с венком на голове, явился он в Совет и принес богам благодарственную жертву, забыв о словах Гомера, что безбожно ликовать над трупом павшего врага. Он полагал, что со стороны того "мальчишки", который воцарился теперь в Пелле, Афинам нечего опасаться.
Однако Александр быстро положил конец всем попыт-
- 426 -

кам к отложению. Скорее, чем можно было ожидать, явился он со своим войском в Фессалию и заставил Союзное собрание вручить себе ту же верховную власть над союзом, которою располагал его отец Филипп. Затем он двинулся к Фермопилам, созвал амфиктионов и так же беспрекословно был признан защитником Дельфийского святилища. Отсюда он пошел далее в Беотию, и его появления перед Фивами оказалось достаточно, чтобы предупредить взрыв революционного движения. После этого и афиняне прислали посольство приветствовать Александра, и он решил удовольствоваться этим, не требуя других ручательств за мирное поведение Афин. Тем временем в Коринфе собралось Союзное собрание; здесь договор, заключенный с Филиппом, был возобновлен, и Александр вместо своего отца избран главнокомандующим. Затем царь вернулся в Македонию, где вспыхнувшие среди соседних варваров восстания настойчиво требовали его присутствия.
Аттал, командовавший македонским войском в Азии, после воцарения Александра завязал сношения с Демосфеном; в то же время он старался вызвать в Македонии восстание с целью возвести на престол законного наследника, сына Пердикки Аминту. Теперь, после того как вся Эллада покорилась без боя, он стал искать мира с Александром. Но он зашел уже слишком далеко, чтобы царь мог простить его. Однако открыто идти против него Александр не решался, так как Аттал пользовался большой популярностью в войске; поэтому царь сделал вид, что готов вступить в переговоры, и отправил в Азию своего приближенного Гекатея из Кардии с поручением убить Аттала, что и было исполнено. Парменион, командовавший в Малой Азии наряду с Атталом, принял участие в этом кровавом деле, несмотря на то, что Аттал был женат на его дочери; всю свою долгую жизнь он верой и правдой служил царской фамилии, и теперь он не поколебался принести в жертву своего зятя, раз тот стал изменником. Это убийство освободило Александра от самой тяжелой его заботы; теперь он мог приступить к осуществлению в Македонии тех мер, которые он считал необходимыми для упрочения своей власти. Аминта, несчастный пре-
- 427 -

тендент против своей воли, был казнен; та же участь постигла всех родственников Аттала и Клеопатры, а также всех сводных братьев Александра, из которых был пощажен один слабоумный Арридей.. Вдовствующую царицу Клеопатру позднее, во время одной из отлучек Александра, Олимпиада принудила к самоубийству.
С содроганием читаем мы об этих кровавых поступках; но мы не должны забывать, что греческие республики при подавлении революций обыкновенно поступали не лучше и очень часто проливали даже гораздо больше крови. Во всяком случае Александр достиг своей цели; пока он был жив, мир в Македонии более ни разу не был нарушен. Греция также, по-видимому, покорилась вполне; оставалось еще только наглядно доказать варварским племенам севера, что Македония и теперь столь же могущественна, как при Филиппе. С этой целью Александр весною (355 г.) выступил из Амфиполя; спустя десять дней он стоял у подошвы Гемоса, обитатели которого никогда не признавали македонского владычества. Тщетно пытались они загородить царю проход через теснины; Александр проложил себе путь и в знак своей победы принес на вершине горного хребта жертву фракийскому Дионисию. Затем он спустился в страну трибаллов, побежденных, но не покоренных Филиппом (выше, с.384). Александр разбил их наголову, но не сумел взять дунайский остров Пеуке, куда они перевезли своих жен, детей и наиболее ценное имущество. После этого он с частью своего войска переправился через реку и разбил гетов, которые хотели помешать его переправе, но тотчас же вернулся на южный берег; у него были более важные дела, чем завоевывать северные страны. Теперь трибаллы изъявили покорность, и Александр, поднявшись беспрепятственно вверх по течению Дуная, через восточные ущелья Гемоса вернулся в Пеонию.
Ему пора было вернуться, ибо в то время, как он стоял на Дунае, восстал иллирийский царь Клит, сын того Бардилиса, который некогда пал в борьбе с Филиппом. К восстанию примкнули и независимые еще тавлантии, обитавшие у Адриатического моря в области Эпидамна, и жившие к северу от них автариаты. Александр немедленно пошел против
- 428 -

нового врага и проник далеко вглубь иллирийских гор. Здесь, при осаде крепкого Пелиона, он попал в очень опасное положение; некоторое время его армия была заперта со всех сторон, и только благодаря строгой дисциплине, господствовавшей в македонском войске, ему удалось в конце концов разбить Клита и заставить его бежать из его царства в страну тавлантиев.
Между тем захват Малой Азии македонянами, наконец, убедил персидское центральное правительство в том, что государству с запада грозит опасность, — хотя оно, разумеется, далеко еще не сознавало всей величины этой опасности. Поэтому персы прибегли к старому средству, которое в подобных случаях всегда оказывалось успешным, именно постарались вызвать раздор среди греческих государств. Персидский царь разослал письма, в которых призывал греков к восстанию против Македонии и обещал им для этой цели обильные субсидии. Но одна только Спарта приняла эти предложения; в Афинах и прочих союзных с Македонией государствах покуда превозмог еще страх перед Александром, и они отвергли персидские деньги. Таким образом, персидские послы должны были удовольствоваться тем, что передали Демосфену крупную сумму — как говорили, 300 талантов — с поручением по собственному усмотрению употребить их в интересах персидского царя.

В эту минуту в Греции распространился слух, что Александр пал в Иллирии и что его войско уничтожено. В Фивах тотчас вспыхнуло восстание, грозившее разразиться еще после смерти Филиппа. Как некогда во времена предков, изгнанники вернулись из Афин; вожди македонской партии, Тимолай и Анемэт, были убиты, гарнизон Александра осажден в Кадмее. Затем было восстановлено демократическое устройство и избраны беотархи, которые, правда, пока были лишены всякой власти вне Фив. Из Афин Демосфен прислал восставшим оружие, купленное на персидские деньги. Теперь повсюду в Греции начали поднимать голову противники македонского владычества. Афины начали готовиться к войне, Мантинея и союзные с нею аркадские города послали
- 429 -

войско к Истму, и в Элиде и Этолии также готовились идти на помощь фиванцам.
Вдруг, неожиданно для всех, Александр явился со своим войском в Беотию. Получив известие о восстании Фив, он форсированным маршем двинулся из Иллирии в Грецию; на седьмой день после выхода из Пелиона он достиг Пелин-нея в Фессалии, а еще спустя семь дней стоял перед столицей Беотии. Он охотно даровал бы прощение фиванцам, уже в собственных интересах, так как для него было в высшей степени важно по возможности скорее водворить мир в Греции. Но изгнанники, стоявшие теперь у кормила власти в Фивах, не хотели слышать о подчинении, за которое расплачиваться пришлось бы, конечно, преимущественно им самим. Разве некогда Фивы при совершенно тождественных обстоятельствах не отразили победоносно спартанских сил, и разве дух, одушевлявший сподвижников Эпаминонда, угас? Они не понимали или не хотели понять, что они имеют дело с гораздо более страшным противником и что деятельной помощи им неоткуда ждать. И вот Фивы пошли навстречу своей гибели.
Македонский гарнизон все еще держался в Кадмее. Кремль лежал в южной части города, у ворот Электры, через которые вела дорога в Афины; стены кремля составляли часть городских укреплений. Поэтому фиванцы постарались прежде всего окружить Кадмею валом, чтобы отрезать ей сообщение со стоявшей под стенами македонской армией. Против этой фортификационной линии Александр и направил свою атаку. Пердикка, командовавший македонянами из Орестиды и Линкестиды, первый прорвался за окопы; тяжелораненый, он упал, но македонские полки наступали один за другим, и вскоре фиванцы были оттеснены к городским стенам. Неприятель неотступно следовал за ними и вместе с ними проник в ворота; другая часть македонского войска вступила в Кадмею и оттуда вместе с гарнизоном спустилась в город. Тщетно защитники на рынке еще раз вступили в битву с врагом; они были обращены в бегство, и вскоре Фивы находились во власти победителя.
Фивы постигла та же участь, какой подвергались все
- 430 -

взятые приступом города; и еще большую свирепость, чем македоняне, обнаружили фокейцы и контингента второстепенных городов Беотии, мстившие теперь за все обиды, которые они раньше потерпели от Фив. По преданию, при взятии города погибло шесть тысяч человек. Затем Александр созвал союзников для суда над побежденными. По приговору Союзного собрания Фивы, в наказание за измену интересам Эллады и за переход на сторону персидского царя, были осуждены на ту же кару, какой они сами в пору своего могущества подвергли Платею и Орхомен; согласно с этим решением город был разрушен, и пленные обитатели его, числом более 30 тыс., отведены в Македонию или проданы в рабство. Земля, принадлежавшая городу, была роздана соседним общинам, а в Кадмее по-прежнему остался македонский гарнизон.
Столь страшная катастрофа еще никогда не постигала Элладу, и она произвела потрясающее впечатление. Город, основанный Кадмом, чьи стены были воздвигнуты Амфио-ном и Зефом, где родились Дионис и Геракл, — город, так долго занимавший одно из первых мест в ряду греческих городов, сокрушивший при Левктрах и могущество Спарты, — он перестал существовать, и плуг вспахал землю, на которой он стоял. Потрясение было так велико, говорит один современный оратор, точно Зевс сорвал месяц с неба; правда, еще светило солнце Эллады — Афины, но после того, что случилось, кто мог предсказать грядущее?
И действительно, вся Греция была парализована ужасом, и уже никто не думал о сопротивлении Александру. Аркадцы осудили на смерть тех, по чьему совету было послано вспомогательное войско в Фивы; элейцы вернули изгнанных сторонников Александра; этолийцы поспешили заверить царя в своей преданности. В Афины известие о падении Фив прибыло как раз в то время, когда в Элевсине праздновались великие мистерии; будучи вполне уверены, что Александр немедленно вступит в Аттику, афиняне прервали празднества, поспешно перевезли сельское население в город и приготовились к обороне. Многочисленные изгнанники, прибывшие из Фив, были приняты как друзья и
- 431 -

снабжены всем необходимым. Но в то же время правительство отправило к Александру посольство во главе с Демадом, чтобы поздравить царя с возвращением из Иллирии и с быстрой победой над фиванскими мятежниками.
Александр очень хорошо знал, что фиванское восстание было подготовлено в Афинах и что Афины собирались примкнуть к Фивам; но катастрофа разразилась так быстро, что Афины не успели начать открытую войну против царя. Поэтому Александр мог простить Афины, и он тем более готов был сделать это, что всякое враждебное действие с его стороны неминуемо заставило бы Афины броситься в объятия персов. Он счел нужным поставить только два требования: чтобы Афины изгнали беглых фиванцев и выдали тех людей, на которых падала ответственность за поведение государства при последних событиях, в том числе Демосфена, Ликурга, Гиперида, Харидема и Хареса. Первое требование было единогласно отвергнуто; зато в Афинах оказалось немало людей, вполне готовых принять второе требование, исполнение которого сразу избавило бы умеренную партию от ее опаснейших противников. Действительно, Фокион настойчиво потребовал принятия этого условия; но Демосфену удалось с помощью Демада добиться того, что и второе требование Александра было отвергнуто Народным собранием, и в конце концов сам Фокион согласился вместе с Демадом отвезти народное постановление Александру. Но для последнего было слишком важно восстановить дружеские отношения с Афинами, чтобы он стал настаивать на своем ультиматуме. В конце концов состоялось соглашение, в силу которого один только Харидем, самый непримиримый из противников Александра, должен был уйти в изгнание, на что Афины тем легче могли согласиться, что Харидем не был урожденным афинянином. Он уехал в Азию и поступил на персидскую службу; за ним вскоре последовало туда несколько других выдающихся офицеров, как Эфиальт и Фрасибул. Харес отправился в свое княжество Сигейон на Геллеспонте.
Теперь, наконец, Александр мог подумать о походе против Персии. Да и пора было, потому что война в Малой Азии
- 432 -

приняла тем временем очень опасный оборот. Мемнон, занявший после смерти своего брата Ментора пост главнокомандующего в прибрежных провинциях, вначале располагал против Аттала и Пармениона лишь крайне недостаточными боевыми силами; он едва сумел при Магнесии преградить врагу путь к Сардам. Но вскоре был убит Филипп, и враждебный образ действий Аттала против Александра затормозил операции македонского войска, тогда как персидские боевые силы благодаря новым вербовкам возрастали изо дня в день. Вследствие этого Мемнон получил возможность перейти в наступление и с помощью олигархической партии в Эфесе занять этот город; однако его попытка взять Кизик оказалась безуспешной. Между тем Александру удалось избавиться от Аттала; но все эти события сильно расстроили македонскую армию, и Парменион, оставшийся теперь единоличным военачальником, не был в состоянии энергично действовать против Мемнона. Он принужден был прекратить осаду Питаны в Эолии и затем был отозван Александром в Македонию. Его преемник по командованию, Калас, был разбит в Троаде Мемноном и принужден отступить к Геллеспонту, где отстоял Рэтейон и Абидос. Во всех остальных частях Малой Азии персидское владычество было восстановлено. Пиксодар Карийский также отказался от мысли о союзе с Македонией и выдал свою дочь, бывшую невесту Арридея, за одного знатного перса, Оронтобата. В следующем же году Пиксодар умер, и его зять вступил в управление сатрапией.
С наступлением весны 334 г. Александр выступил в поход к Геллеспонту. Он вел с собою половину македонского ополчения, 12000 фалангистов и 1500 всадников, затем союзные контингенты, именно 1500 всадников из Фессалии, 7000 человек и 600 коней из остальной Греции, 900 легковооруженных всадников из Фракии и Пэонии, 6000 человек легкой фракийской и иллирийской пехоты, и наконец 5000 тяжеловооруженных наемников — всего около 30 тыс. пехотинцев и четырех тыс. пятисот всадников. Эту армию сопровождал флот в 160 военных кораблей, из которых 20 были выставлены Афинами. В качестве военного советника при
- 433 -

молодом царе находился Парменион, лучший полководец македонской армии и, вероятно, всей этой эпохи, который в течение всего царствования Филиппа исполнял важнейшие военные поручения, которому Филипп в значительной степени был обязан своими победами и которому, без сомнения, принадлежит главная военная заслуга в деле завоевания Азии. Из второстепенных военноначальнических постов два важнейших были вверены сыновьям Пармениона: старший, Филотас, командовал македонской конницей, второй, Ника-нор, отборным полком македонской пехоты, т.н. "гипаспи-стами гетайров". Управление Македонией и Грецией на время отсутствия царя было вверено Антипатру.
Персам стоило только собрать в Геллеспонте свой более многочисленный флот, и Александр должен был бы отказаться от мысли о переходе в Азию. Действительно, еще год назад приморским городам монархии было приказано привести в готовность их военные корабли. Но в Персидском царстве искони был обычай ничего не делать вовремя; поэтому флот далеко еще не был готов к плаванию, когда Александр достиг Геллеспонта. Таким образом, переправа через пролив не представила никаких затруднений. Ею руководил Парменион, а царь тем временем посетил священные места в Трое и могилу своего предка Ахилла; затем войско двинулось вдоль берега на восток.
Персидские сатрапы провинций, лежавших по сю сторону Тавра, — сатрап Лидии Спифридат, сатрап Малой Фригии Арсит, сатрап Великой Фригии Атизий и сатрап Каппадокии Мифробузан, — получив известие о выступлении Александра, стянули к Пропонтиде все наличные боевые силы и соединились здесь с войсками Мемнона. Образовавшаяся таким образом армия по количеству всадников превосходила врага, но значительно уступала ему по числу и главное по качеству пеших войск; ввиду этого Мемнон полагал, что не следует принимать сражения в открытом поле, а надо отступить в глубь материка, опустошить страну на далекое пространство и тем по возможности затруднить врагу наступление, пока подоспеет флот, а затем перенести театр военных действий в Элладу и тем принудить Александра к
- 434 -

возвращению в Грецию. Это был тот же план, какой некогда доставил персам победу над Агесилаем; однако теперь положение дел было совершенно иное, и сомнительно, привел ли бы этот маневр к успеху. Как бы то ни было, предложение Мемнона было отвергнуто военным советом; Арсит, сатрап Малой Фригии, не хотел отдать свою страну в жертву врагу, и остальные сатрапы, полагаясь на превосходство своей конницы, присоединились к его мнению. Итак, решено было идти навстречу неприятелю и дать сражение.
Войска встретились у Граника, одной из речек, стекающих с северного склона Иды в Пропонтиду. Александр тотчас повел свою конницу и легкие войска через реку и атаковал возвышенности на правом берегу, где длинной линией выстроилась персидская конница. Здесь произошло жаркое конное сражение; вначале персы, благодаря своему численному превосходству и выгодам своей позиции, имели перевес, но в конце концов победа осталась за более стойкими и лучше вооруженными македонянами и фессалийцами. Сам царь храбро сражался, но и персидские генералы не жалели себя, и многие из них остались на поле битвы, в том числе сатрапы Спифридат и Мифробузан. Бегство конницы увлекло и персидскую пехоту; только греческие наемники храбро сопротивлялись, но вскоре они были со всех сторон окружены превосходными боевыми силами врага и принуждены сдаться. Пленных, числом 2000, Александр в цепях отослал в Македонию, в наказание за то, что они служили варварам против Эллады. По преданию, победитель потерял лишь около ста двадцати человек. Из добычи 300 доспехов были повешены в афинском Парфеноне как жертвенный дар, чтобы наглядно показать эллинам размеры одержанной победы.

Последствия сражения доказали, как шатко было персидское владычество в Малой Азии. Даскилий, главный город Геллеспонтской сатрапии, тотчас сдался Пармениону; сам Александр двинулся к Сардам, где был приветствован гражданами как освободитель; персидский комендант до того растерялся, что без боя сдал неприступную крепость. Из Эфеса персидский гарнизон удалился, и Александр вступил и в этот город среди ликования жителей. Тотчас же была
- 435 -

восстановлена демократия; некоторые из вождей олигархической партии, предавшие город Мемнону, были умерщвлены народом. Дальнейшее кровопролитие было предупреждено Александром, который этим поступком обеспечил себе симпатии зажиточных классов в Азии.
Теперь и остальные города Ионии и Эолии примкнули к Александру или без труда были приведены в покорность; повсюду было введено демократическое устройство и сложена дань. Только Милет, защищаемый сильным отрядом греческих наемников, отказался сдаться в надежде на поддержку персидского флота, который, наконец, вышел в море из Финикии и Кипра. Но флоту Александра удалось опередить врага и занять позицию у острова Лады в виду города, благодаря чему Милет был отрезан от моря. Персы бросили якорь напротив города, у Микале, и тщетно пытались вызвать греков на морское сражение; они принуждены были оставаться беспомощными зрителями того, как Александр осаждал Милет и, наконец, взял его приступом.
После этого персидский флот не мог долее держаться у открытого берега Микале и потому ушел назад к Галикарна-су; здесь собрались все персидские сухопутные войска, какие еще оставались в западной части Малой Азии. Галикар-нас был превращен Мавсолом в первоклассную крепость, и Мемнон имел в виду сделать его своим операционным базисом для морской войны, которую он хотел в следующем году открыть против Греции. Руководство войною было теперь всецело сосредоточено в его руках, так как персидский царь назначил его главнокомандующим всех боевых сил, как сухопутных, так и морских. Флот Александра был недостаточно силен, чтобы с надеждой на успех принять сражение в открытом море, а так как, кроме того, приближалась зима, то большая часть кораблей была отпущена на родину. На службе оставалась только небольшая эскадра, в том числе выставленные Афинами 20 триер, которые должны были служить залогом верности города. Сам царь повел свое сухопутное войско на юг и скоро стал лагерем под стенами Галикарнаса.

[Redkout]

ГЛАВА ХV
Завоевание Азии. Продолжение

Spoiler (expand)

Взять сильную береговую крепость, которой превосход-
- 436 -

ный флот обеспечивает свободное сообщение с морем, было во все времена одной из труднейших задач военного искусства. Македонское войско еще не забыло тех уроков, которые получил в этом отношении Филипп перед Перинфом и Византией. Между тем Александр ни в каком случае не мог оставить в тылу эту важную крепость, — иначе он рисковал потерять все, что добыл ранее; у него был только выбор — либо оставить значительную часть войска для наблюдения за городом, либо начать осаду.
В сущности это предприятие было не так безнадежно, как могло показаться с первого взгляда. Действительно, персидский флот мог подвозить городу лишь свежие припасы, но отнюдь не подкрепления, ибо в приморских провинциях более не оставалось персидских войск, а вербовка наемников в Греции со времени объединения греческих государств под главенством Македонии была сильно затруднена. Ввиду этих соображений Александр решил идти на приступ; широкий ров, окружавший город, был заполнен, и вскоре орудия образовали проломы в стенах. Правда, первая атака была отбита, после чего осажденные позади разрушенных окопов возвели новые. Но было ясно, что эта преграда лишь на короткое время замедлит успехи осаждающих, если гражданам не удастся разрушить неприятельские машины. С этой целью осажденные со всеми своими силами предприняли вылазку, но были отброшены назад и понесли большие потери.
После этого Мемнон потерял надежду отстоять город. Под прикрытием ночи он посадил свое войско на корабли и отослал его в Кос; персидские гарнизоны остались только в крепости Салмакиде и на соседнем острове Арконнес. Арсеналы и ближайшие к стенам кварталы города были сожжены. Александр немедленно вступил в покинутый город, потушил пожар и принял меры к тому, чтобы граждане не подверглись насилиям. Осада цитадели, ввиду неприступного местоположения последней, не обещала успеха; поэтому решено было не осаждать крепость, и для наблюдения за нею был оставлен отряд в 3000 человек под начальством Птолемея.
Теперь вся Кария, за исключением некоторых берего-
- 437 -

вых пунктов, как Минд и Кавн, покорилась Александру. Звание сатрапа Карий было предоставлено последней из сестер Мавсола, какая еще оставалась в живых, — Аде, которая после смерти своего брата Идриея четыре года правила Ка-рией, но затем была свергнута другим своим братом, Пиксо-даром (выше, с.420). После этого Александр разделил свое войско; Парменион с фессалийской конницей и остальными союзниками расположился на зимовку в Лидии, а сам царь со своими македонянами направился далее в Ликию и Пам-филию, которые покорились почти без боя. Затем Александр пробился через гористую Писидию, которая никогда не признавала персидского владычества, и в Гордионе, древней столице Фригии, соединился с Парменионом (весною 333 г.). Отсюда он двинулся через Каппадокию к Киликийским воротам, т.е. к тому проходу, где дорога из малоазиатского плоскогорья в Таре переваливает через Тавр. Персидский отряд, охранявший ущелье, при приближении царя обратился в бегство; Таре тоже был очищен персами, и Киликия подчинилась победителю так же беспрекословно, как и остальные области Малой Азии.
Между тем Мемнон с наступлением хорошего времени года открыл наступательные действия на Эгейском море, где он безусловно господствовал благодаря своему сильному флоту. Хиос был предан ему олигархической партией; мелкие города Лесбоса также перешли на его сторону, только Митилена дала осадить себя, но падение ее было лишь вопросом времени, так как о подвозе подкреплений нельзя было и думать. Уже Киклады изъявили готовность покориться, и повсюду в Греции антимакедонская партия подняла голову и готовилась подать руку Мемнону, как только он покажется у берегов Европы. Афины отправили посольство к царю Да-рию, хотя до поры до времени еще не осмеливались открыто стать на сторону персов.
И вдруг Мемнон в лагере под Митиленой был сражен какою-то болезнью. Он умер вовремя, не пережив своей военной славы, ибо теперь, когда вся Малая Азия находилась в руках Александра, даже всеобщее восстание в Греции, которого при данных условиях сверх того и трудно было ожи-
- 438 -

дать, уже не могло бы доставить персам победы. Тем не менее смерть Мемнона была для Персии тяжелой потерей, потому что его племянник по сестре Фарнабаз, которого он перед смертью назначил своим преемником, и Автофрадат, который уже и ранее командовал наряду с Мемноном, были совершенно не в состоянии исполнить возложенную на них задачу. Правда, Митилена была принуждена к сдаче; она должна была впустить к себе персидский гарнизон и призвать обратно своих изгнанников, из которых один, Диоген, и стал во главе правления. Но затем Автофрадат с большею частью своего флота застрял, сложа руки, у Лесбоса, тогда как Фарнабаз со своими наемниками выступил в поход с целью отнять у греков Карию и Ликию. Действительно, ему удалось вернуть Милет и нижнюю часть Галикарнаса; но затем Фарнабаз получил приказание послать своих наемников к войску Дария в Сирию, потому что царь справедливо полагал, что исход войны зависит не от успехов в Малой Азии, а от главной армии, которой предстоит вести борьбу с Александром. Вследствие этого сатрап Карий, Оронтобат, снова оказался изолированным; тем не менее он решился дать Птолемею сражение в открытом поле, но был разбит наголову и потерял 2000 человек, после чего принужден был ограничиться защитой прибрежных укреплений.
Между тем Фарнабаз вернулся к Автофрадату в Митилену, и только теперь главный флот двинулся к Геллеспонту. Слабый Тенедос был без труда покорен, и Харес, владыка соседнего Сигейона, также перешел на сторону персов. В проливе была оставлена эскадра под командою Аристомена, чтобы отрезать Александру сообщение с Македонией; другая эскадра из десяти судов под начальством Датама была послана к Кикладам, а главные силы ушли назад к Хиосу, чтобы затем также двинуться в Европу.
Но и греческий флот снова начал собираться. Эскадра Датама подверглась нападению при Сифне и большею частью была захвачена; та же участь постигла вскоре затем и эскадру Аристомена в Геллеспонте. После этого персидские адмиралы со ста лучшими своими кораблями отправились к Андросу и Сифну; но восстание в Греции, на которое они
- 439 -

рассчитывали, не состоялось. Победы Александра произвели здесь должное впечатление, и только спартанский царь Агис III, сын павшего в Италии Архидама, изъявил готовность обнажить меч против Македонии, если получит помощь деньгами и кораблями.
Между тем в Азии спор был решен. Получив известие о победе Александра при Гранике, Дарий III собрал всю свою армию; и действительно, чтобы не потерять все свои приморские провинции, он должен был во что бы то ни стало преградить врагу дальнейший путь. Ввиду этого Дарий летом выступил из Вавилона, и осенью он достиг северной Сирии. Александр все еще стоял в Киликии; опасная болезнь довольно долго задержала его в Тарсе, а по выздоровлении он занялся прежде всего покорением портовых городов Сол и Малла. При известии о приближении Дария он двинулся через береговые ущелья, соединяющие Киликию с Сирией, т.н. Ассирийские ворота, и стал лагерем у Мириандра, первого финикийского города. Он рассчитывал, что персидский царь будет ждать его на обширных равнинах северной Сирии, где лучшая часть персидского войска — конница — могла вполне развернуть свои силы.
Но Дарий принял такое смелое решение, какого от него нельзя было ожидать. В то время как Александр береговой дорогой шел на юг, Дарий двинулся к северу, по неприступным горным тропинкам перешел Аман и спустился в тылу неприятельской армии на прибрежную равнину Исса. Здесь он занял крепкую оборонительную позицию, которая справа опиралась на море, слева — на горы, а с фронта была защищена глубоким руслом реки Пинара. Быстро возведенные окопы еще более укрепили эту позицию.
Со стратегической точки зрения, маневр, выполненный персидским войском, был превосходен; Александр был совершенно отрезан от своего операционного базиса и неминуемо должен был погибнуть, если бы не сумел путем победоносной битвы вырваться из сжавших его тисков. Но это была нелегкая задача. Надо было прежде всего пройти через длинное ущелье Ассирийских ворот, где горы так близко подходят к морю, что едва остается место для дороги, и за-
- 440 -

тем на глазах врага развернуть войско из походной колонны в боевую линию. К счастью, Дарий не сумел воспользоваться выгодами своего положения, тогда как Александр мог в самых трудных случаях спокойно полагаться на свои войска. И вот, вечером он выступил из Мириандра, ночью беспрепятственно прошел теснины и к утру стоял на равнине Динара. Конница и легковооруженные отряды, высланные теперь Дарием навстречу врагу, оказались не в силах помешать македонским полкам выстроиться в боевом порядке; таким образом, битва была проиграна персами еще прежде, чем она собственно началась. Дело в том, что на окруженной горами равнине, которая в этом месте имеет в ширину лишь около 3—4 км, персидский царь не мог воспользоваться выгодами своего численного перевеса; Александр мог растянуть свою боевую линию на такую же длину, как его противник, и был вполне обеспечен против обхода в тыл. А при равенстве сил победа неизбежно должна была достаться более опытным и более дисциплинированным македонянам.
Александр командовал правым крылом, состоявшим из македонской кавалерии, гипаспистов и части линейной пехоты. Стоявшая против него азиатская пехота оказалась не в силах устоять против атаки этих отборных войск; после короткой битвы она обратилась в бегство, в которое была вовлечена и середина персидского войска; сам Дарий едва успел спастись от преследовавших его македонян; его колесница, его царская мантия и его лук достались победителю. Между тем Парменион, командовавший левым крылом греческого войска, переживал тяжелые минуты. Его фессалий-ские и пелопоннесские всадники лишь с трудом сдерживали натиск более многочисленной варварской конницы, а атака, предпринятая македонской фалангой на высоты, где стояли греческие наемники персидского царя, была отбита с большим уроном. Лишь когда Александр после победы над Дарием двинул на фланг наемников пехоту своего правого крыла, они в полном порядке удалились с поля битвы. После этого и персидская конница обратилась в бегство, преследуемая фессалийцами, которые произвели страшную резню среди отступавших врагов. Стоявшие позади персидской
- 441 -

боевой линии резервы даже не сделали попытки оказать сопротивление; все войско рассеялось, и только рано наступившая ноябрьская ночь спасла его от полной гибели. Да-рию удалось собрать позади гор и увести за Евфрат не более четырех тыс. человек, преимущественно греческих наемников. Большей части наемников, около восьми тыс. человек, удалось добраться до Триполиса в Финикии и оттуда переправиться на Кипр. Победители в тот же вечер без сопротивления заняли персидский лагерь; здесь были взяты в плен сопровождавшие царя по персидскому обычаю мать Дария Сисигамбис, его супруга Статеира и ее дети. Это были неоценимые заложники, и Александр приказал оказывать им все то почтение, какое подобало их высокому рангу.
Греция в лихорадочном возбуждении ждала решительной битвы между обоими царями. Демосфен доказывал всякому, кто хотел его слушать, что войско Александра неизбежно будет затоптано персидской конницей; но он был достаточно опытным политиком, чтобы не склонять Афины к открытому переходу на сторону персов раньше, чем сделается известным исход сражения. Весть о блестящей победе Александра, разумеется, сразу отрезвила всех, кто мечтал об отложении. На Истмийских празднествах ближайшей весною представители государств, входивших в состав эллинского союза, решили почтить Александра золотым венком в благодарность за то, что он сделал для свободы Греции.
Теперь персидские адмиралы более не могли думать и о продолжении наступательных действий против Греции; получив известие о поражении, они тотчас ушли со своим флотом обратно в Азию. Царь Агис едва сумел получить 10 триер и 30 талантов; впрочем, и он не осмеливался в эту минуту начать войну против Македонии. Фарнабаз с 12 кораблями и 1500 наемников отправился к Хиосу и прибыл как раз вовремя, так что еще успел предупредить отложение острова к Александру; Автофрадат с остальным флотом ушел в Галикарнас, где и остался на всю зиму. Но с открытием навигации его флот распался; финикийцы ушли в свою страну, которая между тем была занята Александром; кипрская эскадра тотчас последовала их примеру. Вследствие этого персид-
- 442 -

ские адмиралы были лишены возможности преградить путь македонскому флоту, который в течение зимы снова был доведен до 160 триер и с наступлением весны вышел в море под начальством Гегелоха и Амфотера. Он освободил Тене-дос и затем пошел к Хиосу, где народ при его появлении восстал против Фарнабаза и открыл македонянам городские ворота; гарнизон, состоявший из трех тыс. греческих наемников, был взят в плен, 42 триеры сделались добычей победителей. Затем Гегелох со ста кораблями подступил к Мити-лене, которую занимал от имени Дария Харес с двумя тыс. человек; старый вождь наемников сдался под условием свободного отступления и удалился на афинский остров Им-брос; власти над Сигейоном, которую Александр оставил ему два года назад, он, конечно, лишился, став на сторону персов. Теперь и мелкие города Лесбоса примкнули к македонянам и выдали Гегелоху своих тиранов, навязанных им персами. Тем временем Амфотер с 60 кораблями двинулся к Косу и освободил и этот остров от персов; точно так же сдались и города карийского побережья, которые были заняты еще Оронтобатом. Родос уже ранее перешел на сторону Александра. Таким образом, все западное побережье Малой Азии и предлежащие ему острова были отняты у персов, и персидский флот на Эгейском море истреблен, за исключением небольшой части, бежавшей к Криту. Знатных пленников Гегелох еще осенью отвез к Александру, который в это время находился в Египте. Хиосских олигархов царь сослал в Элефантину на эфиопской границе; лесбосские тираны были выданы для наказания тем городам, над которыми они властвовали. Здесь они были судимы народным судом и по его приговору казнены, что по представлениям греков было законно и справедливо. Митилена в награду за геройское сопротивление, оказанное ею Мемнону, получила участок земли на противолежащем Лесбосу материке.
Сам Дарий также был сильно потрясен поражением; но первою его мыслью было, разумеется, освободить из плена свою мать, жену и детей. Уже спустя немного дней после сражения, когда Александр стоял в Марафосе в северной Финикии, Дарий сделал попытку завязать переговоры, и
- 443 -

Александр не отверг его предложений. Ввиду этого Дарий отправил к Александру посольство с формальным предложением мира; он предлагал уступить все азиатские области, лежавшие к западу от Евфрата, и уплатить за освобождение своей матери и жены выкуп в 10 000 талантов; в залог мира он предлагал Александру жениться на одной из его дочерей. Еще никогда ни один персидский царь не унижался до такой степени; и действительно, предложенные им условия были очень выгодны. Но тем временем положение дел сильно изменилось к выгоде Александра. Он стоял теперь перед Тиром, материковая часть Финикии и Кипр покорились, персидский флот в Эгейском море распался, опасность восстания в Греции была устранена, успешное сопротивление со стороны Персии сделалось невозможным и завоевание всей монархии являлось еще только вопросом времени. А между тем было ясно, что урезанная Персия всегда будет стремиться вернуть себе приморские провинции; даровать теперь мир Дарию значило отсрочить решение, пока Персия лучше приготовится к борьбе. Ввиду этого Александр отверг предложения Дария и потребовал безусловного подчинения.
Теперь Дарию III не оставалось другого исхода, как продолжать борьбу, обратив на нее все силы, какие еще оставались в его распоряжении. Поэтому он собрал остатки своей разбитой армии и вытребовал новые войска из всех частей своего обширного государства, вплоть до Индии и Бактрии. И вот собрались огромные полчища; но это были почти исключительно азиатские войска, потому что из числа греческих наемников за царем во время его бегства последовало лишь 2—3 тыс. человек, а новый набор невозможно было произвести, так как побережье находилось во власти Александра. Зато предполагалось избегнуть теперь тех ошибок, которые повлекли за собою поражение при Иссе; царь решил дожидаться Александра на обширной ассирийской равнине, где он мог вполне воспользоваться своим количественным перевесом и особенно своей конницей.
Александр дал персам достаточный срок для приготовлений, потому что, прежде чем выступить в глубь Азии, он должен был вполне утвердить свое господство в приморских
- 444 -

провинциях, отчасти чтобы обеспечить себе беспрепятственное сообщение с родиной, отчасти — чтобы отнять у враждебной себе партии в Греции всякую надежду на поддержку из Азии. Поэтому вместо того, чтобы последовать за Дарием, он спустился на юг, в Сирию. Парменион с одной частью войска двинулся к Дамаску, где ему достался в добычу весь обоз персидской армии, который Дарий послал туда перед своим выступлением в Киликию; сам Александр с другой половиной армии пошел в Финикию. Второстепенные города страны — Арад, Библос, Сидон — без сопротивления перешли на его сторону; то же сделали кипрские города. Только расположенный на острове крепкий Тир, величайший город Финикии, рассчитывая на неприступность своего местоположения, которое до сих пор спасало его от всех нашествий, запер перед ним свои ворота и объявил, что намерен оставаться нейтральным. Александр решил во что бы то ни стало сломить это сопротивление. Он приказал насыпать через мелкий пролив, отделявший город от материка, дамбу, чтобы иметь возможность подвести свои орудия к стенам; тщетно осажденные пытались путем вылазок помешать исполнению этих работ. Между тем финикийские и кипрские эскадры покинули персидский флот, крейсировавший в Эгейском море, и отдались в распоряжение Александра, который благодаря этому получил возможность запереть Тир и со стороны моря. После этого осажденные должны были отказаться от всякой надежды на спасение; но вместо того, чтобы покориться царю, пока еще было время, они продолжали обороняться с тем упорством, которое семиты не раз обнаруживали в подобных случаях. Попытка защитников Тира — посредством внезапного нападения истребить кипрскую эскадру, стоявшую с северной стороны города, — была отбита и окончилась уничтожением тех тирских кораблей, которые должны были осуществить этот смелый план. Между тем дамба достигла острова; но машины оказались не в силах справиться со стеною, которая в этом месте была особенно высока и крепка. Вследствие этого Александр предпринял атаку с морской стороны, где укрепления были слабее; скоро в стене была пробита брешь, и македоняне
- 445 -

проникли в город. В то же время кипрские корабли прорвались в северную гавань, финикийские — в южную. Город был взят. Жители Тира своим жестоким обращением с греческими пленными лишили себя всякого права на пощаду, и ожесточенные победители отомстили им кровавою местью. По преданию, 8000 тирийцев пало, а 30000 пленных было продано в рабство. Македонскому войску осада обошлась в 400 человек, в каковое число, без сомнения, не вошли еще потери финикийской и кипрской эскадр.
Так пал Тир, приблизительно в июле 332 г., на седьмом месяце осады. Потеря во времени далеко не возмещалась материальными последствиями победы; но Александр считался не с одними только материальными факторами. Восточному человеку импонирует только сила, а страшная кара, постигшая славную издревле царицу морей, доказала всем, что всякое сопротивление против Александра безнадежно. Действительно, южная Сирия покорилась теперь без боя; только крепкая Газа, занятая персидским гарнизоном, дала осадить себя и через 2 месяца была взята штурмом.
Теперь Александр мог идти далее, в Египет. Эта страна была лишь несколько лет назад, после полувекового периода независимости, снова покорена персами; она еще не позабыла той страшной расправы, которую произвел над нею Ох при завоевании. Поэтому население повсюду приветствовало Александра как освободителя; персидский наместник Мазак, будучи не в силах удержать страну от отложения, без сопротивления выдал укрепленные пункты Александру. Александр провел в Египте всю зиму и основал здесь у единственной хорошей гавани северного побережья, вблизи устья самого западного из рукавов Нила, тот город, который еще теперь носит его имя, — Александрию, которой суждено было в течение немногих десятилетий сделаться средоточием как мировой торговли, так и греческой науки, и которая затем в продолжение трех веков оставалась величайшим и богатейшим городом мира.
Александр, конечно, пожелал посетить оракула Амона, который, как мы знаем, и греки этого времени считали одним из важнейших святилищ. В сопровождении небольшого
- 446 -

отряда он прошел через пустыню к тому оазису, где находился храм Амона. Жрецы приветствовали царя как сына Амона, — титул, подобавший ему как владыке Египта; сам Александр и его спутники придали словам оракула более обширный смысл; те божеские почести, которых позднее стал требовать себе Александр, стоят в прямой связи с этим изречением оракула.
Дарий не имел возможности помешать операциям Александра, в Сирии и Египте, так как его армия еще далеко не была подготовлена для военных действий. Зато он сделал попытку отрезать македонскому войску сообщение с внутренними частями Азии — предприятие, которое теперь, когда Александр господствовал на море, даже в случае удачи лишь в очень малой степени могло бы изменить положение дел. Часть персидской армии с поля битвы при Иссе была оттеснена к северу за Тавр. Теперь это войско было реорганизовано, усилено каппадокийскими и пафлагонскими кон-тингентами и двинуто против Фригии, наместник которой, назначенный Александром, — Антигон — располагал лишь очень недостаточными силами. Но Антигон здесь впервые обнаружил то выдающееся военное дарование, которое позднее, после смерти Александра, доставило ему власть над Азией; он разбил персов в сражении и не только упрочил за собою Фригию, но и завоевал еще Ликаонию, которая так же упорно отказывалась признать над собою власть Македонии, как ранее — господство персидского царя. Затем Калас, сатрап геллеспонтской провинции, покорил Пафлагонию, так что теперь вся Малая Азия, за исключением Каппадокии, была подвластна Македонии (332 г.).
Весною 331 г. Александр выступил из Египта. В середине лета он близ Фапсака переправился через Евфрат и затем, пройдя северную Месопотамию, 20 сентября перешел Тигр. Персы не приняли никаких серьезных мер, чтобы помешать наступлению врага; Дарий, очевидно, хотел заманить Александра возможно дальше в глубь страны, чтобы в случае победы совершенно уничтожить его, а в случае поражения иметь возможность беспрепятственно отступить на Иранское плоскогорье.
- 447 -

На четвертый день после перехода через Тигр Александр встретил авангард персидской армии. Он распорядился прежде всего воздвигнуть укрепленный лагерь и дал своему войску четыре дня на отдых. Затем он двинулся против Дария, который расположился у ассирийской деревни Гав-гамелы, вблизи развалин Ниневии; но атаку Александр отложил на следующий день, желая предварительно исследовать местность. Несмотря на потери и на значительные урезки, которым подверглась македонская армия, так как многие отряды были оставлены в качестве гарнизонов в завоеванных провинциях, — благодаря подкреплениям с родины она была доведена до 40 тыс. пехотинцев и 7 тыс. всадников, — число, правда, все еще ничтожное сравнительно с огромными полчищами врага. Среди беспредельной равнины нечем было прикрыть флангов, и, следовательно, с уверенностью можно было ожидать, что неприятель обойдет с тыла. Поэтому Александр принужден был позади своей боевой линии выставить второй корпус войска, который должен был, смотря по надобности, отразить нападение справа или слева. Итак, утром 30 сентября 331 г. началось сражение, которое должно было решить вопрос о том, кому владеть Азией.
Александр во главе тяжелой македонской конницы и большей части фаланги напал на левое крыло врага, но тотчас же был атакован с фланга скифскими и бактрийскими всадниками. Он послал против них конницу своего второго корпуса, а сам напал на неприятельскую пехоту, отрезанную от своей конницы. Боевые колесницы, пущенные теперь Да-рием против врага, причинили грекам мало вреда и легко были взяты или уничтожены ими. Фаланга маневрировала на равнине, как на плац-параде; легковооруженные азиаты не были в силах устоять против ее натиска; в конце концов во всеобщее бегство был вовлечен и центр персидского войска с самим Дарием. Конница левого крыла, оставшаяся теперь совершенно изолированной, тотчас последовала этому примеру.
Между тем левое крыло греческого войска, предводимое Парменионом, подверглось нападению конницы неприятельского правого крыла и ввиду численного перевеса пер-
- 448 -

сов очутилось в очень затруднительном положении. Фессалийские и фракийские всадники с трудом отстаивали свою позицию, и Парменион был совершенно лишен возможности последовать за Александром в его наступательном движении. Вследствие этого в середине македонской боевой линии образовался широкий свободный промежуток, куда немедленно ворвались персидские и индийские отряды неприятельского центра. Это был критический момент сражения; имей Александр против себя греческого полководца и греческие войска, он неминуемо проиграл бы битву. Но варвары бросились грабить македонский лагерь, не заботясь о том, что происходило в остальных пунктах поля битвы. Тем временем Александр справился с персидским центром, но не мог отправиться в погоню за бежавшим врагом, потому что должен был прежде всего выручить изнемогавшего Парме-ниона. На пути к тому месту, где стоял Парменион, он встретил персидские отряды, возвращавшиеся после разграбления его лагеря. Он попытался отрезать им отступление, но варвары дрались с мужеством отчаяния; Александр потерпел большой урон, его друг Гефестион был ранен рядом с ним, и в конце концов персам все-таки удалось пробиться. Когда Александр, наконец, добрался до своего левого крыла, там опасность уже миновала, так как Мазей, командовавший этой частью персидских сил, при известии о бегстве Дария прервал сражение. Теперь Парменион занял неприятельский лагерь, тогда как Александр пустился в погоню за царем. К утру он достиг Арбелы, где завладел магазинами и военной кассой неприятельской армии; но Дарий успел уже бежать в Мидию, и продолжать преследование было бесполезно. Таким образом, самый ценный трофей ускользнул из рук Александра, ибо только взятие в плен персидского царя могло положить конец войне. Но и без того плоды победы были громадны; персидское войско было совершенно рассеяно; десятки тысяч пленных достались в добычу победителю, путь в Вавилон и Сузу был открыт. И все эти успехи были куплены ценою сравнительно ничтожных жертв: из македонских полков Александра выбыло лишь сто
- 449 -

человек; союзники и наемники понесли, правда, больший урон, но в общем потери македонской армии не превышали пятисот человек.
После этого Александр двинулся прежде всего на Вавилон, который и был сдан ему сатрапом Мазеем без боя; и здесь жители приветствовали царя как освободителя от персидского ига. Затем он пошел к Сузе, куда еще из Арбелы был послан отряд войска. О сопротивлении не было и речи: город со своей крепостью немедленно сдался, и хранившиеся здесь сокровища персидского царя, около 50 тыс. талантов (свыше 120 млн руб.), попали в руки победителя. Покорить Армению был послан перс Мифреин, сдавший Александру Сардскую крепость; но сатрап Оронт сумел удержаться в этой гористой стране.
В то самое время, когда при Арбеле решалась участь Азии, было закончено и подчинение Греции македонскому владычеству. Спарта была, как мы видели, единственным государством, которое до сих пор не признало этого владычества и не вошло в состав основанного Филиппом союза; она не могла забыть своего славного прошлого и ждала лишь благоприятной минуты, чтобы вернуть себе утраченную гегемонию хотя бы ценою измены общеэллинскому делу. Поэтому она тотчас после перехода Александра в Азию завязала сношения с Персией; летом 333 г. к царю Дарию в Сирию отправились спартанские послы, которые позднее были захвачены Александром. Но Спарта тщетно ждала помощи от персов, а вскоре битва при Иссе отняла у нее всякую надежду на помощь с этой стороны. Тогда царь Агис III обратился в Крит, который находился вне сферы македонского господства и где он еще по отцу имел большие связи. Действительно, ему удалось покорить большую часть городов острова; здесь явилась к нему и вступила в его службу часть греческих наемников, сражавшихся на стороне персов при Иссе; кроме того, к нему примкнул остаток персидского флота, крейсировавший в Эгейском море. Македонские военачальники, разумеется, не могли оставаться безучастными зрителями этих событий; они послали подкрепления критским общинам, не желавшим переходить на сторону Агиса, а вес-
- 450 -

ною 331 г. главный македонский флот вышел в море под начальством Амфотера, чтобы освободить остров от спартанского владычества.
Таким образом, дело все-таки дошло до войны между Македонией и Спартой. Агис зашел уже слишком далеко, чтобы возвращаться назад; да он и не хотел отступать. Раз война была неизбежна, — лучше было вести ее теперь, пока Дарий еще не был побежден. Итак, Агис открыл в Пелопоннесе наступательные действия; выступивший против него под начальством Коррага македонский отряд был уничтожен, после чего Элида, большая часть Аркадии и почти вся Ахея перешли на спартанскую сторону. Исконные враги Спарты — Мессена, Мегалополь и Аргос — остались, конечно, верны Александру; коринфян удерживал от отложения стоявший у них македонский гарнизон. Теперь стремление к освобождению от македонского ига обнаружилось и вне Пелопоннеса, даже в Фессалии и Перребии. Но Афины, чей голос имел решающее значение, держались нейтрально. Здесь хорошо понимали, что с тех пор, как все морские силы персидской монархии перешли в распоряжение Александра, аттический флот далеко уступает македонскому; а начать борьбу при таких условиях было бы явным самоубийством. Радикалы по обыкновению, не справляясь с реальным соотношением сил, — требовали, разумеется, перехода на сторону Спарты. Положение Демосфена ввиду этой оппозиции было очень затруднительно; как угорь, извивался он на трибуне и, совершенно против своего обыкновения, сыпал напыщенными фразами; однако ему все-таки удалось удержать народ от необдуманных решений. В Тир к Александру было отправлено посольство с поручением уверить царя в преданности Афин, и Александр ответил на эту предупредительность отпущением на волю взятых в плен при Гранике афинских граждан. Но в то же время он распорядился отправить в Эгейское море 100 финикийских и кипрских кораблей для подкрепления эскадры Амфотера, которая таким образом была доведена до двухсот шестидесяти триер; эта мера была, очевидно, рассчитана главным образом на то, чтобы нагляд-
- 451 -

но показать Афинам безусловное превосходство морских сил царя.
На первых порах Антипатр не был в состоянии подать помощь тем из пелопоннесских государств, которые остались верны Македонии. Дело в том, что как раз около этого времени Мемнон, македонский наместник Фракии, опираясь на воинственных обитателей страны, восстал против правителя монархии, которому он был подчинен, и Антипатр был вынужден для подавления мятежа выступить в поход со всеми своими силами. Вследствие этого Агис мог свободно действовать в Пелопоннесе: он немедленно приступил к осаде Мегалополя, который храбро защищался, но, ниоткуда не получая помощи, скоро оказался в критическом положении. Ввиду этой опасности Мемнон и Антипатр помирились; Мемнон остался наместником Фракии, и Антипатр получил возможность обратиться против Греции. Движение в Фессалии было быстро подавлено; Антипатр стянул к себе кон-тингенты своих греческих союзников и во главе 40-тысячной армии осенью явился в Пелопоннесе, как раз в ту минуту, когда Мегалополь уже был готов сдаться Агису. Спартанский царь, имевший в своем распоряжении лишь около 20 тыс. человек, принужден был снять осаду и удалиться на высоты, лежавшие к югу от города. Здесь напал на него Антипатр. Спартанцы не посрамили своей древней воинской славы; притом, на их стороне было преимущество крепкой позиции; но в конце концов численный перевес доставил победу македонянам. Царь Агис III пал и с ним 5300 человек его войска; однако и Антипатр понес очень тяжелый урон (осенью 331 г.).
Эта победа положила конец войне. Спартанцы запросили мира, и Антипатр избавил их от унижения увидеть свой город занятым македонскими войсками; 50 заложников должны были служить порукою за мирное поведение Спарты. В общем же решение участи побежденных было предоставлено Эллинскому союзному собранию, которое постановило передать все дело на усмотрение Александра. Царь явил милосердие; все были прощены, только элейцы и ахейцы должны были уплатить Мегалополю 120 талантов за во-
- 452 -

енные издержки. Греция была теперь вполне покорена, и до смерти Александра более никто не решился там поднять знамя мятежа против македонского владычества.
Между тем Александр безостановочно шел вперед. Ему предстояло теперь завоевать ядро монархии — область Перейду. Путь туда вел через страну диких уксиев, которые среди своих гор никогда не признавали персидского верховенства и привыкли взимать с царя дань, когда он проезжал из Сузы в Персеполь. Александр в быстрой атаке разбил их и принудил к покорности и уплате дани. Проходы, ведущие через горную цепь в Перейду, были преграждены окопами и заняты сильным персидским войском; но Александру удалось по непроходимым горным тропинкам зайти в тыл врагу и таким образом открыть себе путь к столице Персеполю, которая и была взята без дальнейшего сопротивления. Несметные сокровища, накопленные здесь в течение веков, — по преданию, 120 ООО талантов — сделались добычей победителя.
До сих пор Александр проходил по Азии, как по дружественной стране. Население почти всюду приветствовало его как своего освободителя от невыносимого рабства, и лишь в очень редких случаях оказывало ему сопротивление. Вследствие этого македонское войско соблюдало полную дисциплину и щадило жизнь и собственность туземцев. Но Персида была неприятельской страной, и надо было дать почувствовать ей всю серьезность настоящей войны. Поэтому Александр отдал богатый Персеполь на разграбление своему войску и велел сжечь дворец Ахеменидов, чтобы наглядно показать всем, что владычество персов кончилось. Пусть это был варварский поступок, каким называли его уже современники, — но Александр и воевал с варварами, и должен был говорить с ними на понятном для них языке.
Между тем наступила поздняя осень. Войско, которому после страшных трудностей похода необходимо нужен был отдых, осталось на зиму в Персиде, что было крайне важно и с военной точки зрения — в видах полного умиротворения страны. Спустя четыре месяца, с наступлением весны, армия двинулась далее, в Мидию. Там Дарий силился между тем
- 453 -

организовать новое войско, но успел собрать лишь 3000 всадников и 6000 пехотинцев, включая и тех 1500 наемников, которые последовали за ним после битвы при Ар-беле. Располагая такими незначительными силами, он, разумеется, не мог думать о войне против Александра; поэтому при приближении врага он удалился на восток, чтобы искать последнего убежища в далекой Бактрии, на самой отдаленной границе своего государства. Александр без боя занял Экбатану.
Таким образом и последний из главных городов Азии перешел в руки победителя. Война была окончена, Персии как державы более не существовало. Оставалось еще только овладеть бежавшим царем и принудить восточные сатрапии к признанию нового порядка. Ввиду огромного протяжения этих стран и воинственности их населения это предприятие должно было отнять много времени, но в военном отношении оно не представляло серьезных трудностей. Поэтому Александр отослал теперь фессалийцев и остальных греческих союзников на родину, исключая тех, кто добровольно пожелал продолжать службу под его знаменами; при этом он раздал 2000 талантов храбрецам, которые так много содействовали победе при Иссе и Арбеле. В Экбатане остался Парменион с частью войска, тогда как сам Александр во главе своих лучших полков двинулся в погоню за персидским царем.
Таким образом в течение немногих лет совершился величайший переворот, какой до тех пор был отмечен историей. Блистательно осуществилось все то, о чем так долго мечтали эллинские патриоты: Персия была сокрушена, варвары Азии порабощены эллинами. Но вместе с тем была кончена и роль тех греческих держав, которые до сих пор господствовали над Элладой, и на развалинах старой политической системы возникло всемирное владычество объединенной под македонским верховенством Эллады.
Современники вполне сознали величие этой минуты. "Мы прожили не обычную человеческую жизнь; история наших дней покажется сказкою грядущим поколениям. Персидский царь, который прорыл Афон и проложил мост через
- 454 -

Геллеспонт, который требовал от эллинов земли и воды и осмеливался называть себя в своих письмах владыкою всех людей от восхода до заката, — он борется теперь уже не за владычество над другими, а за собственную жизнь. Фивы, соседние нам Фивы, в один день были исторгнуты из середины Эллады; пусть они заслужили эту кару своей неразумной политикой, но ведь слепыми и безумными они стали не по собственной вине, а по воле богов. Несчастные лакедемоняне, которые некогда заявляли притязание на верховенство над эллинами, теперь, в знак своего поражения, будут посланы к Александру как заложники, на полную волю победителя, перед которым они так тяжко провинились, — и их участь будет зависеть от его милосердия. А наш город, убежище всех эллинов, куда прежде стекались посольства со всей Эллады, чтобы просить у нас помощи каждое для своего города, — он борется теперь уже не за гегемонию над Элладой, а за собственный клочок земли". Так говорил афинский оратор Эсхин летом 330 г., когда в Афины только что прибыло известие о взятии Экбатаны и бегстве Дария. А немного позднее другой афинянин, философ Деметрий из Фалер, писал следующее: "Если бы пятьдесят лет назад какой-нибудь бог предсказал будущее персам, или персидскому царю, или македонянам, или царю македонян, — разве они поверили бы, что ныне от персов, которым был подвластен почти весь мир, останется едва одно имя, и что македоняне, которых раньше едва ли кто знал даже имя, будут теперь владычествовать над миром? Поистине, непостоянна наша судьба; ибо все устрояет она вопреки ожиданию человека и являет свое могущество в чудесном. И теперь, как мне кажется, она лишь затем передала македонянам счастие персов, чтобы показать, что и последним она дала все эти блага лишь во временное пользование, пока пожелает распорядиться ими иначе".
Этому предсказанию суждено было оправдаться менее чем через столетие.

To view the link Register