[Redkout]

Глава IV Кимон: аристократ, но не олигарх. Продолжение

Spoiler (expand)

Отцом Кимона был тот самый Мильтиад, который в 490 г. до н.э. командовал афинским ополчением, одержавшим победу над персидским отрядом при Марафоне. Таким образом, традиция борьбы с персами — а этой борьбе Кимон посвятил всю свою жизнь — была для него наследственной.
Мильтиаду мы посвятили специальную главу в книге «Античная Греция: политики в контексте эпохи. Архаика и ранняя классика». Там же мы приводим и рассматриваем сведения о его происхождении и истории его рода28. Соответственно, здесь нет необходимости заново повторять всю эту информацию. Напомним лишь, что в жизни будущего марафонского победителя имелся достаточно длительный и важный период, когда тот правил в качестве тирана на полуострове Херсонес Фракийский. Именно на этот период падает рождение Кимона. Иными словами, герой данной главы, хоть и был приписан к дему Лакиады, увидел свет не в этом деме29 и вообще не в Аттике, а довольно далеко от нее30.
Не менее знатным, хотя и в другом роде, следует назвать происхождение Кимона по женской линии. Его матерью была вторая жена Мильтиада — Гегесипила, дочь фракийского царя Олора, могущественного соседа правителя Херсонеса (Herod. VI. 39; Plut. Cim. 4)31. У Кимона имелся единокровный
28 Суриков И.Е. Античная Греция: политики в контексте эпохи. Архаика и ранняя классика. М., 2005. С. 270 и след.
29 Принадлежность к дему для афинских граждан была, как известно, наследственной. В сущности, Кимон был приписан к Лакиадам только потому, что оттуда происходил его отец. Не следует забывать и о том, что реформы Клисфена, в ходе которых дем стал базовой единицей административно-территориального деления полиса, имели место уже несколько лет спустя после рождения Кимона (если мы правильно вычисляем его дату, в чем сомневаться, кажется, нет оснований).
30 Строго говоря, нет абсолютной уверенности в том, что Кимон родился именно на Херсонесе. Какое-то время (вряд ли очень большое) на хронологическом отрезке между 513 и 493 гг. до н.э. Мильтиад, вынужденный бежать с полуострова под натиском скифов, провел, скорее всего, на завоеванном им острове Лемнос. Нельзя исключать, что именно тогда супруга подарила ему сына. Вопрос этот вряд ли когда-нибудь будет однозначно разрешен, и, во всяком случае, он не является столь уж принципиальным.
31 Геродот упоминает лишь о браке Мильтиада и Гегесипилы, не указывая, что именно от этого брака родился Кимон. Однако Плутарх, приводя эту информацию, ссылается на абсолютно аутентичную традицию, восходящую к авторам V в. до н.э., современникам и хорошим знакомым Кимона, принадлежавшим к его кружку (см. ниже) — поэту Меланфию и философу Архелаю.
- 204 -

брат Метиох, сын Мильтиада от первой супруги — афинянки. Он, судя по всему, был намного старше; к 493 г. до н.э., т.е. к моменту окончательного бегства Мильтиада из его «княжества», Метиох фигурирует в источниках как уже вполне взрослый человек, командир корабля (Herod. VI. 41).
Гораздо сложнее вопрос о сестре Кимона — уже упоминавшейся Эльпинике, сыгравшей немалую роль в его жизни. Эта женщина32 была одной из самых скандально известных личностей своей эпохи. Она неоднократно подвергалась нападкам, в частности со стороны авторов древней аттической комедии (Eupol. Fr. 208 Kock; ср. Plut. Cim. 4; 15) - в отличие от брата, которого, как мы видели, комедиографы щадили. Эльпинику обвиняли в инцесте с Кимоном, в близости с художником Полигнотом, в том, что она и в целом была «непорядочной» (ουκ εύτακτος). Вокруг Эльпиники концентрировалось такое количество клеветнических сплетен, что в традиции о ней истина безнадежно переплелась с наветами, и ныне чрезвычайно трудно отделить их друг от друга. Причиной столь неприязненного отношения современников к сестре Кимона была, насколько нам представляется, ее «чрезмерно» активная по афинским меркам роль в общественной жизни. Еще в молодости она с помощью выгодного политического брака фактически обеспечила своему брату будущее; в дальнейшем известны, как минимум, два случая ее посредничества между Кимоном и Периклом — в 463/462 и 457 гг. до н.э. (Plut. Pericl. 10; Cim. 14)33. Первое привело к оправданию Кимона в возбужденном против него судебном процессе, второе — к досрочному возвращению этого политика из изгнания остракизмом.
По представлениям граждан демократических Афин, такое участие женщины в «чисто мужских» делах не могло не быть в высшей степени предосудительным. Деятельность Эльпиники отражала не классическую афинскую, а какую-то иную политическую традицию, а именно ту, которая восходила к архаике, к эпохе аристократического господства — для этой эпохи в целом характерно большее влияние пред-
32 О ней см.: Суриков И.Е. Женщины в политической жизни... С. 46 — 47. Обращаем внимание на грубую опечатку в этой работе, происшедшую не по нашей вине. На с. 47 почему-то набрано, что матерью Эльпиники была «фракийская царевна Эльпиника» (правильно — Гегесипила).
33 Хронологию см.: Badian Ε. From Plataea... P. 101 — 102.
- 205 -

ставительниц «слабого пола» на политические процессы, чем для периода демократии. Имеет значение, на наш взгляд, и то обстоятельство, что девушка росла и воспитывалась в полугреческом-полуварварском окружении, что матерью ее была фракиянка царского рода, и это тоже должно было наложить отпечаток на весь стиль поведения Эльпиники.
А в том, что Эльпиника являлась дочерью Мильтиада именно от Гегесипилы, сомневаться не приходится. Правда, в античности существовала традиция34, делавшая Кимона и Эльпинику не родными, а лишь единокровными братом и сестрой, да при этом еще и законными супругами. Как пишет Непот, «женат он (Кимон. — И.С.) был на единокровной сестре Эльпинике, взятой не по любви, а по обычаю, поскольку у афинян разрешалось жениться на сестрах с отцовской стороны». Но здесь — череда грубых ошибок. Во-первых, неверна сама «правовая посылка». Действительно, афинские законы допускали браки в довольно близких, по нашим меркам, степенях родства (между двоюродными братом и сестрой35, даже между дядей и племянницей), но все же не в таких близких — здесь Непот неправ. Во-вторых, достоверно известно, что законной женой Кимона была Исодика из рода Алкмеонидов (Diod. Perieg. FGrHist. 372. F37; Plut. Cim. 4; 16; подробнее см. ниже). В-третьих, если бы Эльпиника была дочерью Мильтиада от первой жены, афинянки, она оказывалась бы старше Кимона, а это не вяжется с данными источников. Она была жива и активна, хотя и немолода, еще в 439 г. до н.э. (Plut. Pericl. 28), а около 480 г. есть все основания говорить о ней как о девушке на выданье (Plut. Cim. 4: ετι κόρης οΰσης και άγαμου; подробнее см. ниже). В целом можно еще раз повторить, что жизнь Эльпиники и ее отношения с братом служили в силу ряда обстоятельств предметом нездорового интереса, что и повело к нагромождению искусственных сложностей в некоторых (в основном поздних) источниках36.
34 Наиболее эксплицитно отразившаяся у Непота (Cim. 1). Плутарху (Cim. 4) эта традиция тоже знакома.
35 Thompson W.E. The Marriage of First Cousins in Athenian Society // Phoenix. 1967. Vol. 21, N 4. P. 273-282.
36 А в таком достаточно раннем тексте, как IV речь Андокида (о ней см.: Суриков И.Е. IV речь корпуса Андокида как исторический источник // ПИФК. 2003. Вып. 13. С. 3- 13) сожительство Кимона с сестрой названо «противозаконней» (παρανομία - Andoc. IV. 33). Тем самым уже отбрасывается всякая возможность законного брака между ними.
- 206 -

Возвращаемся к Кимону. О ранних годах его жизни, о воспитании будущего выдающегося полководца и политика мало что известно. Можно только с полным основанием предположить, что та обстановка, в которой он рос и формировался, не имела ничего общего с реалиями демократических Афин. Этот нюанс представляется нам важным, помогающим многое понять в основных особенностях личности Кимона, как они проявлялись уже в зрелом возрасте.
В то время как в афинском полисе происходили судьбоносные реформы Клисфена, складывалась система классического народовластия, кипела острая политическая борьба, — на Херсонесе Фракийском в этом отношении было все спокойно. Кимон, сын настоящего «владетельного князя», а по матери еще и потомок правителей фракийских племен, возрастал, надо полагать, в аристократической роскоши и богатстве. Полученное им образование было в основном мусическим (пение и игра на кифаре)37. Он имел, естественно, прекрасные манеры, умел держать себя с благородной небрежностью, при этом отнюдь не выглядел надменным и заносчивым, напротив, был прост в обращении, чем впоследствии снискал симпатии многих.
Безмятежное счастье молодого аристократа оборвалось в 493 г. до н.э., когда Мильтиад, преследуемый персами, вынужден был бежать с Херсонеса и со всем семейством (не считая попавшего в руки Дарию старшего сына Метиоха) прибыл в Афины. Тогда же на «исторической родине» оказался и юноша Кимон. Мильтиад вначале стал фактическим лидером государства, выиграл Марафонское сражение, но уже в 489 г. до н.э. стремительно попал в опалу, был приговорен к уплате огромного штрафа в 50 талантов, а вскоре умер.
Началась «черная полоса» в жизни Кимона. Штраф на момент кончины Мильтиада так и остался не выплачен; соответственно, он перешел «в наследство» сыну. Требуемая сумма заведомо являлась столь колоссальной, что частному лицу она была практически не под силу. Это автоматически ставило Мильтиада, а после его смерти — Кимона в разряд государственных должников. Такие лица, согласно афинским законам, подвергались вплоть до выплаты долга частичной атимии, что исключало их сколько-нибудь активное уча-
37 Именно в этом отношении Ион Хиосский (FGrHist. 392. F13) противопоставляет Кимона Фемистоклу, не получившему в отрочестве соответствующих навыков.
- 207 -

стие в общественной жизни. Кимон не мог выставлять свою кандидатуру на занятие полисных должностей, выступать с предложениями в народном собрании или с обвинениями в суде38. Пока это обстоятельство было для него иррелевантным: до достижения тридцатилетия ему и так не разрешалась подобного рода активность — если не жесткими нормами права, то, во всяком случае, установками общественного мнения39. Но рано или поздно вопрос о способе снятия атимии не мог не возникнуть, коль скоро он хотел начать делать политическую карьеру. А неоплаченный долг висел над ним дамокловым мечом долго, почти десять лет.
В 80-е годы V в. до н.э., в период очень напряженной борьбы группировок и первых применений закона об остракизме, несмотря на свою молодость и на невозможность прямого участия в политике, Кимон был уже, судя по всему, прекрасно известен согражданам, более того, по словам Плутарха (Cim. 4), «пользовался в городе дурной славой (ήδόξει... και κακώς ήκουεν)». В складывании этой негативной репутации сыграли роль несколько обстоятельств. В частности, на Кимона переносилась неприязнь, которую многие афиняне испытывали к Мильтиаду, по их мнению, чрезмерно «вознесшемуся» (а «реабилитация» марафонского победителя еще не успела произойти), и которая усугублялась твердой уверенностью греков рассматриваемой эпохи в ответственности потомков за деяния предков40. Невыплаченный долг полису тоже способствовал неприязни к Кимону. Наконец,
38 Непот (Cim. 1) совершает очередную путаницу, утверждая, будто бы Кимон был за неуплату долга посажен в государственную тюрьму. Этого, конечно же, не случилось. В Афинах до рубежа V- IV вв. до н.э. не существовало «долговых ям». См.: Ruschenbusch Ε. Die Quellen zur älteren griechischen Geschichte: Ein Überblick über den Stand der Quellenforschung unter besonderer Berücksichtigung der Belange des Rechtshistorikers // Symposion 1971: Vorträge zur griechischen und hellenistischen Rechtsgeschichte. Köln, 1975. S. 73 — 74. Соответственно, не сидел в тюрьме и Мильтиад после вынесенного ему приговора.
39 Даже Алкивиад (ближе к концу того же столетия) начал активную политическую карьеру лишь в тридцатилетнем возрасте. И это несмотря на то, что он едва ли не с детства был прекрасно известен всем согражданам, что он обладал несомненными и блестящими талантами, что установки общественного мнения уже несколько изменились в сторону более терпимого отношения к молодежи. Α fortiori то же самое должно относиться к Кимону.
40 Об этой концепции родовой ответственности см.: Суриков И.Е. Из истории греческой аристократии позднеархаической и раннеклассической эпох. М., 2000. С. 238 и след.
- 208 -

тогда уже начали распространяться по Афинам сплетни о пьянстве молодого человека, о его незаконном сожительстве с сестрой, опекуном (κύριος) которой он остался.
Кимон в десятилетие между Марафоном и Саламином подвергался даже опасности остракизма. Безусловно, опасность эта вряд ли была реальной, и Кимон, конечно, не числился в главных «кандидатах» на изгнание, таких как Аристид или Ксантипп, но нет ничего удивительного в том, что несколько десятков или даже сотен афинских граждан предпочитали писать на черепках именно его имя (как об этом свидетельствуют данные найденных острака). Пожалуй, единственным из крупных политических лидеров, оказывавшим в этот период Кимону поддержку, был Аристид «Справедливый» (Plut. Cim. 5), как мы уже отмечали выше, в главе, посвященной этому последнему.
В целом по мере демократизации афинского полиса представители знатных аристократических родов, к числу которых относился Кимон, оказывались во все более непростой для себя ситуации. Демос, особенно после Марафонской победы, властно брал в свои руки бразды правления; увеличивалась роль беднейших, наиболее радикально настроенных слоев гражданского населения, т.е. тех людей, которые уже в силу самой природы вещей поглядывали на аристократов с подозрением, видя в них потенциальных врагов. Кто-то из членов знатной элиты смог (да и то до поры до времени) приспособиться к новым политическим условиям, выступая в роли вождей-простатов простонародья (мы демонстировали это в главе о Фемистокле). Кимону (как в свое время его отцу Мильтиаду) такая линия была в целом чужда. Позже, в годы зрелости, он относился к демосу скорее покровительственно, несколько свысока, хотя и без олигархической неприязни. У нас еще будет случай в этом убедиться.
Политическим идеалом Кимона всегда оставалась Спарта. Он поддерживал с ней самые тесные контакты, слыл главным афинским лаконофилом. Спартанцы уважали Кимона, и он платил им взаимностью. В высшей степени характерен тот факт, что одного из своих сыновей он назвал Лакедемонием (Plut. Cim. 16)41. Это интереснейший пример «геополи-
41 Лакедемоний впоследствии тоже сыграл некоторую роль в афинской истории. В частности, в конце 30-х годов V в. до н.э. он был стратегом и командовал эскадрой кораблей (Thuc. I. 45. 2; Plut. Pericl. 29). Но в целом он не входил в число наиболее влиятельных лидеров государства. Харак-
- 209 -

тической» ономастики. Другой сын Кимона звался Фессалом — имя тоже с предельно ясной подоплекой42. Сложнее ситуация с еще одним его сыном, близнецом Лакедемония. Плутарх (Cim. 16; Pericl. 29) не вполне точно передает его имя как Элей, производя соответственно от области Элиды. Эпиграфически зафиксировано более точное написание имени данного лица — Улий (IG. IV. 2. 672с)43. Иными словами, к Элиде это имя не имеет никакого отношения; скорее можно говорить о его ионийском происхождении (в некоторых полисах Ионии Зевс в одной из своих ипостасей носил эпиклезу «Улий»). Дж. Дейвис справедливо считает, что в таком имянаречении отразилось стремление к гегемонии над ионийскими греками, т.е. и оно тоже имело «геополитический» характер44. Итак, в ономастической сфере Кимон совершенно не следовал укоренившимся в греческом мире традициям45, выступал новатором, давая некоторым из своих сыновей имена не по предкам и родственникам, как было принято, а связанные с различными регионами греческого мира46.
Плутарх упоминает только этих трех сыновей Кимона. Однако еще в одном, довольно позднем источнике (Schol. Aristid. P. 151. 8 Jebb — III. P. 515 Dindorf) содержится указа-
терно, в частности, что политическую группировку Филаидов после смерти Кимона возглавил его свойственник Фукидид, сын Мелесия, а не Лакедемоний. Очевидно, последний не обладал для этого достаточными способностями.
42 Фессал, сын Кимона, встречается в источниках еще в 415 г. до н.э., когда он выступил в суде официальным обвинителем Алкивиада в процессе о профанации мистерий (Plut. Alc. 19; 22). Плутарх приводит даже текст обвинительного заявления.
43 Улий в 425 г. до н.э. занимал полисную должность ситофилака (Aristoph. Equ. 407 cum schol.). Таким образом, целый ряд сыновей Кимона нашел определенное место в общественной жизни Афин, но место это было достаточно скромным. По словам Аристотеля (Rhet. II. 1390b30), потомки Кимона выродились «в глупость и вялость».
44 Davies J.K. Athenian Propertied Families, 600-300 B.C. Oxford,1971. P. 302. Об имени Улий в роде Филаидов см. также: Thomas R. Oral Tradition and Written Record in Classical Athens. Cambridge, 1989. P. 162.
45 Об ономастических традициях греков см.: Brenne S. Ostrakismos und Prominenz... S. 49 — 72 (с подробными указаниями на предшествующую лит.); Карпюк С.Г. Общество, политика и идеология классических Афин. М., 2003. С. 200 и след.
46 Известно, правда, что уже Фемистокл назвал двух из своих многочисленных дочерей Италией и Сибаридой (Plut. Them. 22), что тоже демонстрирует геополитические амбиции. Однако сыновья Фемистокла носили вполне традиционные имена.
- 210 -

ние на то, что у него имелись еще три сына, названные в более традиционной манере: Мильтиад (по деду), Кимон (по отцу) и Писианакт (по одному из родственников с материнской стороны). Эта информация, несмотря на поздний характер, вполне может быть в своей основе аутентичной. Действительно, Лакедемоний, Улий и Фессал, судя по времени их деятельности, родились у Кимона, когда ему было уже за сорок. Вполне логично предположить наличие более ранних детей (женился Кимон, как мы увидим, в возрасте около тридцати лет). В таком случае, остается считать, что эти трое старших сыновей Кимона умерли в детстве или в молодости, коль скоро они не оставили никаких следов в истории Афин.
Говоря о потомстве Кимона, мы несколько забегаем вперед, но нам это необходимо для того, чтобы разобраться с матримониальной ситуацией в семье интересующего нас политика. Матерью всех его сыновей, по авторитетному свидетельству периегета Диодора, писателя IV в. до н.э. (FGrHist. 372. F37), была его законная супруга Исодика. Правда, существует информация, восходящая будто бы к Стесимброту (ар. Plut. Cim. 16; ср. Plut. Pericl. 29), согласно которой дети (все или часть) рождались у Кимона от некоей женщины-клиторянки (έκ γυναικός... Κλειτορίας), т.е. гражданки города Клитор в Аркадии. Однако, даже независимо от факта тенденциозной субъективности большинства сообщений Стесимброта, в данном случае мы просто имеем дело с «псевдоперсоной», возникшей в результате порчи рукописной традиции. Как было аргументированно показано47, изначально в тексте, из которого происходит этот пассаж, говорилось не о «женщине-клиторянке», а об «оскверненной женщине» (γυναικός... άλιτηρίας). Так была названа Исодика, принадлежавшая к роду Алкмеонидов, над которым тяготела «Килонова скверна»48. Но уже ко времени Плутарха в данный нарративный памятник вторглось искажение, в результате которого и «появилась на свет» никогда в действительности не существовавшая женщина из Клитора.
Об Исодике, строго говоря, известны только две вещи: что она умерла раньше мужа, который очень тяжело воспринял ее кончину (Plut. Cim. 4), и что она, как только что было
47 Piccirilli L. Γυνή Κλειτορία...; Cromey R.D. Op. cit.
48 Об этом родовом проклятии см. наиболее подробно: Суриков И.Е. Из истории греческой аристократии...
- 211 -

сказано, происходила из Алкмеонидов, из боковой ветви рода49. И вот эта последняя деталь для нас здесь наиболее важна. Мы вновь выходим на проблему «триумвирата родов», о которых уже упоминали в главах II и III и, соответственно, сейчас можем ограничиться лишь кратким напоминанием. На рубеже 80 —70-х годов V в. до н.э. Алкмеониды, Филаиды и Керики объединились с целью более успешного противостояния чрезвычайно возросшему влиянию Фемистокла. Альянс был, по афинским обычаям, демонстративно маркирован политическими браками. Первый из них связал Кимона с Исодикой, а второй оказался для его дальнейшей судьбы, пожалуй, даже едва ли более важным. Сестра Кимона Эльпиника была выдана замуж за «богатейшего из афинян» — Каллия, сына Гиппоника, возглавлявшего род Кериков (Nep. Cim. 1; Plut. Cim. 4; Athen. XIII. 589d).
Каллий, чье состояние оценивалось в 200 талантов, был одним из очень немногих граждан афинского полиса, кому было под силу заплатить в государственную казну 50 талантов причитавшегося с Кимона долга и тем снять с последнего атимию. Именно это и было сделано50, и для Кимона открылась наконец, дорога в «большую политику». Да и в целом союз трех родов оказался чрезвычайно выгодным именно для него; он больше, чем кто-либо, выиграл от создания этой коалиции, что нам уже очень скоро предстоит увидеть. Немаловажно уже то, что Кимон, решив свои финансовые проблемы, в одночасье шагнул из бедности в богатство, что позволило ему вернуться к привычной с детства жизни «на широкую ногу»51.
49 Отцом Исодики был Евриптолем, отцом этого последнего — Мегакл, брат реформатора Клисфена (не путать с Мегаклом, сыном Гиппократа, приходившимся Клисфену племянником).
50 Вряд ли, конечно, Каллий заплатил за Кимона весь долг. Во-первых, семья Мильтиада сама была весьма состоятельной (Herod. VI. 41 — херсонесский тиран бежал в Афины с большими сокровищами), и это состояние, несомненно, ушло на частичную ликвидацию задолженности. Во-вторых, сообщается (Ephor. FGrHist. 70. F64), что семья жены Кимона, Исодики, тоже была богатой; ей было дано роскошное приданое, что тоже внесло свой вклад в расчеты с государством.
51 Если верно наше предположение (см. выше, в гл. II), что организатором союза трех родов выступил Аристид, это многое объясняет. Очевидно, «справедливый» политик выстраивал весь союз специально «под Кимона». Эксплицитно сообщается (Plut. Cim. 5), что именно в нем Аристид видел потенциальный противовес Фемистоклу, против которого коалиция и создавалась.
- 212 -

* * *

Первым крупным историческим событием, в котором источниками отмечено прямое участие Кимона, была эвакуация афинян из города в 480 г. до н.э., под угрозой нашествия Ксеркса. Как пишет Плутарх (Cim. 5), «в это-то время Кимон с сияющим лицом первым показался на Акрополе, куда он поднялся через Керамик в сопровождении товарищей, неся в руках конские удила, чтобы посвятить их богине... Посвятив удила, вооружившись одним из висевших в храме щитов и помолившись богине, он спустился к морю и тем самым первый показал пример неустрашимости». Плутарх трактует этот эпизод как готовность Кимона с энтузиазмом принять план обороны на море, предложенный Фемистоклом («это как бы означало, что сейчас государство нуждается не в конном войске, а в бойцах-моряках»). Так ли это в действительности? Трудно сказать. Работая с сочинениями Плутарха, нужно всегда проводить четкое разграничение между конкретными фактами (большей частью аутентичными) и интерпретациями, принадлежащими самому автору, которые как раз нередко бывают спорными и сомнительными. Сейчас перед нами именно такой случай. Странным показалось бы подобное проявление симпатий Кимона к Фемистоклу — политическому противнику52. Может быть, этот его демонстративный жест (а таких и впоследствии немало было в его жизни) символизировал совсем иное: присягу на верность святыням Акрополя, которые поневоле приходилось на время оставить...53
Кимон участвовал в Саламинском сражении в качестве рядового воина, проявив героизм (Plut. Cim. 5). А практически сразу после этого ему уже начинают давать важные государственные поручения. Так, в 479 г. до н.э. он вместе с Ксан-
52 Впоследствии, в период остракизма, опалы и осуждения Фемистокла Кимон входил в число тех, кто нападал на него (Plut. Aristid. 25). Когда некий Эпикрат помог скрывавшемуся Фемистоклу, организовав побег из Афин его жены и детей, Кимон выступил обвинителем в судебном процессе против Эпикрата и добился смертного приговора (Plut. Them. 24). Всё это свидетельствует, мягко говоря, отнюдь не о взаимных симпатиях двух выдающихся политических деятелей.
53 Фемистокл, со своей стороны, характеризовался далеко не такими «почвенническими» взглядами. Как мы помним, он вполне допускал даже возможность отбытия гражданского коллектива Афин в полном составе в Южную Италию с целью основания там нового полиса.
- 213 -

типпом и Миронидом вошел в состав посольства в Спарту, направленного по инициативе Аристида (Plut. Aristid. 10). Как правило, послами становились опытные, авторитетные политики, имевшие серьезный вес в гражданской общине и за ее пределами54. В свете сказанного включение в состав дипломатической миссии, причем весьма важной, молодого человека, едва-едва достигшего тридцатилетия и только начинающего свою карьеру, выглядит даже не вполне обычным. Объяснение ситуации, на наш взгляд, возможно только одно: для спартанцев имя Кимона было не пустым звуком. Очевидно, к описываемому моменту уже проявились лаконофильские черты личности и деятельности Кимона, установились его контакты с Лакедемоном (вне сомнения, наследственные и ксенические). В Спарте он был желанным гостем, способным реально повлиять на ход событий.
А уже в 478 г. до н.э. мы встречаем Кимона в должности стратега (вместе с Аристидом) в ходе морских кампаний Эллинского союза в Эгеиде (Plut. Aristid. 23; Cim. 6). Этот год, как известно, был отмечен событиями огромного исторического значения: расколом между Афинами и Спартой по вопросу о целесообразности дальнейших военных действий и созданием Делосского союза. Главным «локомотивом» событий с афинской стороны выступил Аристид — «отец» симмахии, а Кимон изо всех сил помогал ему в этом. Затем Аристид отошел от активной политической деятельности, а для Кимона она только начиналась. Как самый талантливый из полководцев, каких афиняне имели в то время, он неоднократно избирался стратегом. Это происходило снова и снова, почти без перерывов, год за годом на протяжении более чем полутора десятилетий. По сути, он долго оставался фактическим главой созданного Афинами морского союза.
В 477 г. до н.э.55 имела место первая крупная операция симмахии против персов — осада крепости Эйон в Северной
54 Послы, в отличие от многих должностных лиц, избирались не жребием, а голосованием. См.: Mosley D.J. Envoys and Diplomacy in Ancient Greece. Wiesbaden, 1973. P. 43. Вполне правомерно Μ. Хансен, составляя каталог виднейших афинских политиков IV в. до н.э., включает в него наряду с полководцами и политическими ораторами также известных из источников послов. См.: Hansen М.Н. The Athenian Ecclesia II: A Collection of Articles 1983- 1989. Copenhagen, 1989. P. 25 ff.
55 В датировке внешнеполитических событий, о которых в дальнейшем пойдет речь, следуем хронологическим выкладкам Э. Бадиана. См.: Badian Ε. From Plataea... P. 99 ff.
- 214 -

Эгеиде, в месте впадения в море реки Стримон. Этот важный стратегический пункт56 находился в руках персидского гарнизона, которым командовал некий Бог (имя такое). Кампания при Эйоне неплохо освещена в источниках различного времени57. Осада оказалась затяжной: персы оборонялись очень мужественно, а их военачальник проявил настоящую самоотверженность: он держался до последнего, а когда провиант в блокированном городе оказался на исходе и никаких надежд не оставалось, поджег крепость и сам покончил с собой, бросившись в огонь. Только таким образом Эйон попал в руки греческого войска Кимона — полуразрушенный и почти без добычи, на которую так надеялись (сокровища Бог перед гибелью выбросил в реку).
Тем не менее успех был достигнут. Он, в частности, позволил попытаться начать колонизацию привлекательного стримонского региона. Там афиняне основали поселение под названием «Девять путей». Впрочем, на этот раз колонисты не смогли продержаться долго и были разгромлены окрестными фракийцами (Thuc. I. 100. 3; Schol. Aeschin. II. 32). Однако к этим событиям Кимон уже не имел отношения. Позже на Стримоне, как известно, возник знаменитый Амфиполь — афинская колония с очень бурной судьбой58.
Остановимся вкратце еще на одном нюансе, связанном со взятием Эйона. В этой операции афинянам оказал существенную помощь деньгами и людьми знатный фессалиец Менон, сын Менеклида, из города Фарсал. За это постановлением экклесии Менону были дарованы права афинского гражданства (Demosth. XXIII. 199). Такая награда в V в. до н.э. давалась очень редко; еще более интересно, что Менон действительно переселился из Фарсала в Афины, был приписан к дему Гаргетт и впоследствии принимал активное участие
56 К этим фракийским землям, изобиловавшим рудниками по добыче драгоценных металлов, афиняне стремились уже издавна.
57 Herod. VII. 107; Thuc. I. 98; Demosth. XIII. 23; XXIII. 199; Diod. XI. 60. 2; Plut. Cim 7; Polyaen. VII. 24. См. также об этом событии: Isaac В. The Greek Settlements in Thrace until the Macedonian Conquest. Leiden, 1986. P. 60; Касаткина H.A. Завоевание Эйона во Фракии // Мат. VII чтений памяти проф. Н.П. Соколова. Н. Новгород, 2002. С. 28 - 30 (с несколько иной датировкой — 476/475 г. до н.э.).
58 Heskel J. The North Aegean Wars, 371-360 B.C. Stuttgart, 1997. P. 15- 17; Hansen O. The Athenian Colony of Brea = Amphipolis?// Hermes. 1999. Bd. 127, H. 1. S. 121-122.
- 215 -

в политической жизни59. Он входил в окружение Кимона (видимо, породнился с ним) и, подобно последнему, возможно, даже подвергся остракизму в начале 50-х годов V в. до н.э.
Кимон очень гордился проведенной им операцией при Эйоне, наверное, потому, что это была его первая самостоятельная победа. Для прославления и увековечения этой победы он по разрешению демоса установил в Афинах стелы со стихотворными надписями. Надписи полностью приведены Плутархом (Cim. 7)60. Характерно, что в них идет речь только об «афинянах» и нигде не упоминается имя Кимона. Известно, что в этот период ощутивший свое могущество и убежденно придерживавшийся коллективистских традиций державный демос отнюдь не питал склонности признавать личную роль тех или иных граждан в военных либо каких бы то ни было мероприятиях. Это в свое время познал на собственном горьком опыте Мильтиад. Кимон, не настаивая на подчеркивании в надписях своей персоны, конечно же, помнил о судьбе отца. Однако даже в подобном «безличном» виде надписи, как замечает Плутарх (Cim. 8), «казались, по содержанию своему, людям того времени верхом почета»: ведь до Кимона и такая скромная почесть никому не даровалась.
В 476 г. Кимон, вновь занимая должность стратега, провел еще одну удачную кампанию. На этот раз захвачен был Скирос — остров в северо-западной части Эгейского моря, принадлежавший к группе Спорад (об этом событии см.: Thuc. I. 98. 2; Diod. XI. 60. 2; Plut. Thes. 36; Cim. 8). Населявшее Скирос племя долопов промышляло пиратством, что препятствовало нормальному развитию морской торговли в Эгеиде. Овладев островом, основав там свое поселение и изгнав пиратов, афиняне решили эту проблему.
Со взятием Скироса связана весьма интересная пропагандистская акция Кимона, в которой активно использовались элементы мифа и ритуала. Являясь лидером афинского полиса, Кимон активнейшим образом эксплуатировал мифологию Тесея, который постепенно становился величайшим «национальным» героем Афин, аттическим аналогом
59 О Меноне см.: Raubitschek А.Е. Menon, Son of Menekleides // Hesperia. 1955. Vol. 24, Ν 4. P. 286-289; Martin T.R. Sovereignty and Coinage in Classical Greece. Princeton, 1985. P. 61-62; Helly B. La glose d'Hesychius Μενωνίδαι: penestes thessaliens ou ostracises atheniens? // RPLHA. 1994. vol. 68, N 1/2. P. 135- 146.
60 Анализ стихов см. в раб.: Jacoby F. Some Athenian Epigrams from the Persian Wars // Hesperia. 1945. Vol. 14, N 3. P. 185 ff.
- 216 -

Геракла61. Согласно легендарной традиции, Тесей в конце своей жизни был свергнут с афинского престола и бежал именно на остров Скирос, где то ли умер, то ли был убит. Кимон объявил о том, что им найдена могила Тесея. Было уже наготове соответствующее прорицание от Дельфийского оракула, предписывавшее афинянам доставить прах героя на родину. Об этой религиозной санкции наверняка заблаговременно позаботился сам Кимон62; впрочем, она очень хорошо укладывалась и в политику дельфийского жречества. Уже не в первый раз из Дельфов раздавались приказы о «перевозе останков» древних героев. Ранее они, как правило, адресовались спартанцам. Таким образом в Спарте оказались «останки Ореста» (Herod. I. 67 — 68) и «останки Тисамена» (Paus. VII. 1. 8)63. Такого рода акции всегда носили ярко выраженный легитимирующий характер. Доставляя на свою территорию «останки» былых ахейских владык, лакедемоняне тем самым обосновывали свои претензии на «ахейское наследство» Пелопоннеса, на гегемонию на полуострове. И теперь в высшей степени характерно, что в Афинах получил совершенно аналогичную санкцию не кто иной как лаконофил Кимон.
61 О популярности образа Тесея в Афинах эпохи Кимона см.: Dugas Ch. Revolution de la legende de Thesee // REG. 1943. Vol. 56. P. 1-24; Sourvinou-Inwood Chr. Theseus Lifting the Rock and a Cup near the Pithos Painter //JHS. 1971. Vol. 91. P. 94- 109; Davie J.N. Theseus the King in Fifth-Century Athens// G&R. 1982. Vol. 29, N l.P. 25-34; Hurwit J.M. The Art and Culture of Early Greece, 1100-480 B.C. Ithaca, 1985. P. 311 ff.; Shapiro H.A. Theseus...; GouSchin V. Athenian Synoikism of the Fifth Century B.C., or Two Stories of Theseus // G&R. 1999. Vol. 46, N 2. P. 168- 187. По одной из версий генеалогической традиции, род Филаидов, к которому принадлежал Кимон, по женской линии восходил к Тесею (Τιβέριος Μ. Θησεύς και Παναθήναια // AAAD. Ρ. 133). Наиболее подробно об эволюции мифологического образа Тесея в Афинах в целом см.: Calame С. Thesee et l'imaginaire athenien: Legende et culte en Grece antique. Lausanne, 1990.
62 Он поддерживал хорошие отношения с дельфийским жречеством. Несколько позже, в 60-е годы, по инициативе Кимона в Дельфах была установлена скульптурная группа работы Фидия. В ее состав входили статуи божеств, знаменитых афинских легендарных героев (эпонимов фил, Код-ра, а также, что интересно, Тесея), кроме того Филея, основателя рода Филаидов, и наконец, отца Кимона Мильтиада (Paus. X. 10. 1—2). См.: Neer R. The Athenian Treasury at Delphi and the Material of Politics // Classical Antiquity. 2004. Vol. 23, N 1. P. 82.
63 Leahy D.M. The Bones of Tisamenus//Historia. 1955. Bd. 4, Η. 1· S. 26-38; Huxley G. Bones for Orestes // GRBS. 1979. Vol. 20, N 2. P. 145-148.
- 217 -

«Останки Тесея» были с большой помпой возвращены в Афины64 и перезахоронены; на месте их нового пребывания основали святилище Тесейон, игравшее в дальнейшем довольно важную роль в религиозной жизни полиса65. Мероприятие, о котором идет речь, было, бесспорно, многоплановым по своим импликациям; Кимон как бы в определенной степени отождествлял себя со славнейшим афинским героем, подчеркивал черты сходства между собою и им66. Еще один аспект проблемы был относительно недавно подчеркнут У.Р. Коннором67. Тесей, согласно одной из традиций, бытовавших в классических Афинах, вынужден был покинуть город потому, что его изгнали остракизмом. И теперь его «возвращение» должно было восприниматься современниками как возвращение из остракизма (добавим, такое восприятие тем более вероятно, что буквально за несколько лет до этой акции, в 480 г. до н.э., имело место досрочное возвращение жертв первых остракофорий, которое не могли еще не вспомнить). Привозя на родину останки героя, который в свое время несправедливо пострадал от сограждан, Кимон как бы имплицитно предостерегал на будущее против чрезмерно сурового обращения демоса со своими политическими лидерами. Для него, кстати, подобный намек был более чем актуален»: его отец Мильтиад подвергся осуждению экклесией, да и сам он имел основания опасаться остракизма (и, как показали дальнейшие события, не напрасно). Эпизод с «останками» Тесея следует признать типичным образчиком пропагандистской акции, выросшей из недр мифоритуального комплекса.
Эпизод, о котором шла речь, безусловно, прибавил Кимону популярности и влиятельности. Да и в целом его положе-
64 Podlecki A.J. Cimon, Skyros...; Fell Μ. Op. cit.
65 Ранее за Тесейон ошибочно принимали тот храм на западной стороне афинской Агоры, который, как ныне безоговорочно установлено, в действительности являлся Гефестейоном, храмом Гефеста и Афины (кстати, он тоже, возможно, был заложен еще при Кимоне и лишь достроен при Перикле: Delvoye Ch. Op. cit. P. 807). Настоящее местонахождение Тесейона пока еще достоверно не установлено.
66 Интересно, что позже, в 40-е годы V в. до н.э., аналогичное отождествление с Тесеем практиковал и Перикл. См.: Суриков И.Е. Перикл, Амис и амазонки // Из истории античного общества. Н. Новгород, 1999. Вып. 6. С. 147— 152. Судя по всему, Тесей с определенного момента (с Писистрата? с Клисфена?) вообще стал парадигмой для любого афинского политика, занимающего лидирующую позицию в полисе.
67 Connor W.R. Theseus and his City // RPAGW. P. 115 - 120.
- 218 -

ние с каждым годом продолжало укрепляться, он быстро становился в Афинах «политиком номер один», не имеющим сопоставимых по значимости конкурентов. Тому способствовало несколько обстоятельств. Во-первых, на протяжении 70-х годов произошла, если можно так выразиться, «расчистка политического поля». Аристид отошел от активной государственной деятельности. Влияние Фемистокла значительно упало, и в конце рассматриваемого десятилетия он был подвергнут остракизму (см. предыдущую главу). На те же 70-е годы до н.э. приходится смерть или гибель Ксантиппа68, а сын его Перикл был еще слишком молод, чтобы стать достойным соперником Кимона (это в конце концов произошло, но лишь некоторое время спустя). Во-вторых, Кимона всячески поддерживал древний аристократический Совет Ареопага, усилившийся в этот период (об этом говорилось выше, в главе I).
В-третьих, альтернативы Кимону не существовало еще и в том отношении, что он, вне всяких сомнений, являлся лучшим военачальником из всех, каких имели Афины в это время. Более того, не будет преувеличением назвать его крупнейшим представителем полководческого искусства в Греции первой половины V в. до н.э. Здесь следует учитывать, что в военном деле периода ранней классики, характеризовавшемся, по нашим современным меркам, в общем-то достаточно простыми и незамысловатыми стратегическими и тактическими приемами, колоссальную роль играл личный фактор, а именно — персональный пример полководца, его авторитет в армии, его способность подвигнуть воинов на удар по противнику. Как раз этими качествами Кимон располагал в избытке. Он пользовался, насколько можно судить, безоговорочным уважением со стороны воинов, умел повести их за собой. Плутарх (Cim. 5) говорит в связи с Кимоном о «благородстве, достойном удивления. Ибо, не уступая отвагою своей Мильтиаду, а разумом Фемистоклу, он, по общему признанию, был справедливее (δικαιότερος) их обоих». Кимону здесь приписывается справедливость (δικαιοσύνη) — одна из наиболее ценимых эллинами черт, как мы видели, описывая биографию Аристида.
Весь свой талант военачальника Кимон обратил на борьбу против державы Ахеменидов. Под его руководством афи-
68 Суриков И.Е. Ксантипп, отец Перикла: штрихи к политической биографии // ПИФК. 2000. Вып. 8. С. 106.
- 219 -

няне неуклонно теснили персидские силы из Эгеиды, нанося им поражение за поражением как на море, так и на суше. Территориально военные действия все более смещались в восточную часть акватории Эгейского моря. Афинский флот смог отвоевать у персов греческие полисы Карии и Ликии (Diod. XI. 60. 4). Захватчики были полностью изгнаны с полуострова Херсонес Фракийский (Plut. Cim. 14)69· Этот регион в стратегических планах Кимона занимал, следует полагать, особое место» там правил его отец Мильтиад, там родился и он сам. Возвращая теперь Херсонес, Кимон не только исполнял свой военный долг по отношению к Афинам, но и долг, так сказать, семейный, родовой.
Впрочем, не только с врагами с Востока Кимону приходилось иметь дело на данном хронологическом этапе. В 471 г. до н.э. он провел операцию по изгнанию из Византия спартанского регента Павсания (Thuc. I. 131. 1; Plut. Cim. 6). Этот амбициозный политический лидер, в свое время выигравший Платейское сражение и командовавший (правда, недолго) флотом Эллинского союза, затем фактически вышел из подчинения властям Спарты, да и вообще из-под чьего бы то ни было контроля. Он своевольно захватил важный в стратегическом отношении Византий и несколько лет управлял этим полисом, можно сказать, был его тираном70. Такое его поведение не устраивало, нужно думать, прежде всего самих спартанцев, которые, скорее всего, дали «добро» на его удаление из города. Ведь Эллинский союз, не забудем, де-юре продолжал еще существовать, и Кимон в период своего преобладающего влияния в Афинах не давал Спарте никаких поводов для недовольства. Вполне закономерно, что именно на его долю выпало изгнать Павсания. А Византии после этой кампании, естественно, оказался под афинским контролем и вошел в состав Делосского союза, всё увеличивавшегося и усиливавшегося.
Иногда считают71, что в ходе той же экспедиции 471 г. до н.э. Кимон взял у персов Сеет на Геллеспонте. Здесь есть определенная нестыковка. По данным весьма авторитетных Источников (Herod. IX. 117 sqq.; Thuc. I. 89. 2), Сеет был осво-
69 Касаткина H.A. Афинские владения... С. 62 — 63.
70 Совершенно справедливо Г. Берве рассматривает этот период деятельности Павсания в контексте истории греческой тирании. См.: Берве Г. Тираны Греции. Ростов-н/Д., 1997. С. 224 и след.
71 См.: например: Radian Ε. From Plataea... P. 100, 211. Менее категорично: Isaac В. Op. cit. P. 176-177.
- 220 -

божден флотом под командованием Ксантиппа не позже весны 478 г. до н.э. Почему же его пришлось брать вторично? Разве что предположить, что первое освобождение города оказалось кратковременным и персы вскоре вновь овладели им... Но в традиции о таком развитии событий нет ни слова; почему же мы должны домысливать факты?
Здесь явно вкралось какое-то недоразумение, и идет оно от свидетельства Иона Хиосского (FGrHist. 392. F13)72, приводимого со ссылкой на рассказ самого Кимона» «Союзники, захватив в Сесте и Византии множество варваров, поручили Кимону произвести дележ добычи, и тот распорядился так, что по одну сторону поставили самих пленных, а по другую сложили украшения, которые они носили; союзники стали порочить такой дележ, называя его несправедливым, и тогда он предложил им взять любую из частей: какую бы они не оставили, афиняне-де будут довольны. По совету самосца Герофита, считавшего, что лучше приобрести вещи персов, чем самих персов, союзники взяли себе наряды и украшения, оставив на долю афинян пленных. Все сочли тогда, что этим дележом Кимон просто выставил себя на посмеяние» союзники уносили золотые запястья, ожерелья, шейные цепочки, персидские кафтаны, пурпурную одежду, афинянам же пришлось взять себе нагие тела мало привычных к труду людей. Вскоре, однако, съехавшиеся из Фригии и Ликии друзья и родственники пленных стали выкупать их, платя за каждого большие деньги, так что у Кимона собрались средства, которых хватило на содержание флота в течение четырех месяцев, а кроме того, немало золота и выкупных сумм осталось и для казны».
Сам по себе этот колоритный, запоминающийся эпизод, скорее всего, действительно имел место» он вряд ли мог быть выдуман (сочинить такое просто невозможно), тем более что источником сведений о нем является воспоминание автора-современника, а в конечном счете — сообщение самого главного участника событий, Кимона73. Но правильно ли во временном и территориальном отношении он приурочен традицией? Некоторые детали заставляют в этом усомниться.
72 Оно отразилось впоследствии у Плутарха (Cim. 9) и Полиена (I. 34. 2)·
73 Эта стратагема Кимона, описанная Ионом, судя по всему, получила широкий резонанс в греческом мире. Так, под ее впечатлением спартанский царь Агесилай, воюя в начале IV в. до н.э. в Малой Азии, продавал пленных персов обнаженными (Xen. Ages. I. 28; Plut. Ages. 9).
- 221 -

Обратим внимание на то, что в рассказе речь идет о Сесте и Византии, где были захвачены персы, которых делил Кимон. Не говорим уже о том, что эти два пункта находятся довольно далеко друг от друга, так что они не могли стать объектом одной операции, после которой, как было принято, происходил раздел добычи. Важнее другое, откуда в Византии в 471 г. до н.э. вообще взялись персы? Город, как мы видели, находился уже под властью греков, управлял им опальный спартанский регент. У Персии Византий был отвоеван в 478 г. до н.э., и Кимон даже участвовал в этой кампании (в качестве одного из афинских стратегов), однако верховное командование тогда осуществлял и, следовательно, добычей распоряжался отнюдь не он, а Павсаний.
Остается допустить некий lapsus memoriae у Иона: хиосский рапсод сам факт со слов Кимона передал верно, а вот в отношении того, где и когда этот факт имел место, допустил путаницу. Мы предполагаем, что в действительности речь должна идти о ситуации после битвы при Евримедонте. Выскажем этот тезис просто как возможную гипотезу, поскольку его детальная аргументация (с привлечением изображения на «вазе Евримедонта») потребует отдельной работы, а здесь это увело бы нас слишком далеко в сторону.
Кстати, именно к только что упомянутой битве как раз самое время перейти. Здесь мы выходим на самое эффектное из военных свершений Кимона, которое поставило его как полководца просто-таки на недосягаемую высоту. Более того, и в общем масштабе Греко-персидских войн победа при Евримедонте стала самой крупной и самой громкой со времен Саламина и Платей. К сожалению, ввиду неудовлетворительного освещения в источниках хронологии этого периода практически невозможно назвать время сражения с точностью до года. Датировки в исследовательской литературе колеблются от 469 до 466 г. до н.э. (автору этих строк, как и Э. Бадиану, кажется немного более вероятной вторая из этих датировок), и остается утешаться тем, что временной зазор не столь уж велик и может считаться непринципиальным.
Об этой победе Кимона сообщает ряд античных авторов (Thuc. I. 100. 1; Diod. XI. 60-62; Plut. Cim. 12-13; Polyaen. I. 34. 1). На основании комбинации содержащихся у них данных вырисовывается следующая общая картина. Афинянам стало известно, что в устье речки Евримедонт (на юго-западном побережье Малой Азии) концентрируются крупные персидские силы, как морские, так и сухопутные, явно предназна-
- 222 -

ченные для вторжения в Эгеиду. Кимон решил нанести упреждающий удар и во главе флота Делосского союза, насчитывавшего около 200 триер, внезапно прибыл к месту дислокации персов, застав противника врасплох. Персы в сложившейся ситуации медлили, ожидая дополнительных сил; им было известно, что из Финикии на помощь идет еще одна эскадра кораблей. Кимон же, напротив, отнюдь не медлил, а действовал со всей возможной быстротой и оперативностью, атаковав превосходящие силы врага. Вначале в морском бою он полностью разгромил базировавшийся у Евримедонта персидский флот, состоявший почти из 350 судов; части этих последних удалось покинуть место сражения, но до 200 кораблей попали в плен. Затем Кимон, высадившись на берег, нанес поражение сухопутному войску персов и захватил их лагерь. Но и этим дело еще не кончилось: афинский командующий сразу же снова вышел в море и разбил подходившую к Евримедонту и упоминавшуюся выше финикийскую эскадру из 80 судов.
Итак, в один и тот же день была одержана «тройная» победа! Случай беспрецедентный в истории античного военного искусства. Есть мнение74 (представляющееся нам достаточно вероятным), что именно после битвы при Евримедонте был заключен первый «Каллиев мир» с Персией» персидский царь (неясно, был ли это еще Ксеркс или уже Артаксеркс I) после столь сокрушительного поражения решил пойти на прекращение военных действий и согласился на переговоры. Для их ведения в Сузы прибыло афинское посольство во главе с Каллием, сыном Гиппоника (кстати, зятем Кимона)75. Детали заключенного тогда мирного договора неизвестны, но не приходится сомневаться в том, что он был выгодным для Афин. Если (как делает Э. Бадиан) попытаться определить его условия по аналогии с позднейшим
74 Badian Ε. From Plataea... P. 1-72. Там же подробнейшим образом разбираются античные свидетельства о Каллиевом мире и обширная современная историография этого спорного вопроса.
75 Традиционно Каллиев мир датируют 449 г. до н.э. Однако Геродот (VII. 151) эксплицитно указывает на то, что посольство Каллия имело место в 60-е годы V в. до н.э. Единственно возможным выходом из противоречия является тот, который и предложен Э. Бадианом: признать, что по ходу Греко-персидских войн между Афинами и державой Ахеменидов был заключен не один, а несколько мирных договоров (как минимум два). К этому вопросу см. также: Суриков И.Е. Два очерка об афинской внешней политике классической эпохи // МГДА. Ч. 1. С. 105—107.
- 223 -

Каллиевым миром 449 г. до н.э., то окажется, что персы давали обязательство не вводить свой флот в Эгейское море. Но здесь мы можем только гадать, что вряд ли конструктивно. Ясно только одно: некоторые греческие полисы Малой Азии пока еще по-прежнему оставались под контролем Ахеменидов.

[Redkout]

Глава IV Кимон: аристократ, но не олигарх. Продолжение

Spoiler (expand)

* * *

Во всяком случае, битва при Евримедонте принесла афинянам много пленных (Диодор говорит о 20 тыс.) и обильную добычу. В результате этой и других побед Кимона в 70-60-е годы V в. до н.э. Афины, подобно Фениксу, восстали из пепла Ксерксовых пожаров и превратились в чрезвычайно богатый город76. Бесспорно, «первый гражданин» (а мы уже имеем полное право характеризовать положение Кимона в Афинах именно так) и сам значительно обогатился; полководцу, по нормам греческого военного права, полагалась лучшая и большая, чем остальным, доля добычи. Но свои богатства Кимон (в старинно-аристократическом духе, характерном для эпохи архаики, а в течение V в. до н.э. постепенно сходившем на нет) использовал прежде всего для демонстративных трат во благо сограждан, проявляя ту самую — воистину царскую — щедрость, которая так запечатлелась в памяти афинян (см. об этой щедрости: Cratin. Fr. IKock; Critias. Fr. 8 DK; Theopomp. FGrHist. 115. F89; Arist. Ath. pol. 27. 3; Nep. Cim. 4; Plut. Cim. 10). Все перечисленные свидетельства источников с удивительным единообразием согласуются друг с другом, заставляя полагать, что перед нами не измышленная позже фикция, не анекдот, а реальный исторический факт.
Процитируем, как наиболее детализированное, сообщение Плутарха о стиле политического поведения Кимона в этот период: «...Он велел снять ограды, окружавшие его владения, дабы чужеземцы и неимущие сограждане могли, не опасаясь, пользоваться плодами, а дома у себя приказывал ежедневно готовить обед, хотя и скромный, но достаточный Для пропитания многих. Каждый бедняк, если хотел, приходил на обед и получал пищу и, не будучи вынужден зарабаты-
76 О богатстве Афин на этом этапе Греко-персидских войн см.: Vickers Μ. Attic Symposia after the Persian Wars // Sympotica: A Symposium on the Symposion. Oxford, 1990. P. 105- 121.
- 224 -

вать себе на пропитание, мог заниматься только общественными делами (! — И.С.)... Его постоянно сопровождали двое или трое юношей в богатой одежде, и если им случалось встретить какого-нибудь убого одетого старика из горожан, один из них менялся с ним платьем — зрелище, казавшееся величественным. Те же юноши, щедро снабженные мелкими деньгами, замечая на площади людей бедных, но порядочных, останавливались подле них и молча (σιωπή) вкладывали им в руку несколько монет».
Таков был стиль жизни самого, если можно так выразиться, «аристократичного» из афинских аристократов и его окружения. Назвать ли все это социальной демагогией, популистскими и пропагандистскими действиями, как полагает, например, В.М. Строгецкий?77 Отчасти, наверное, можно взглянуть и под таким углом, хотя зачем, если занимаешься пропагандой, вкладывать в руку бедняку деньги молча, т.е. тайно? Вроде бы при этом нужно произносить какие-то агитационные лозунги (как и делается в наше время). Это больше похоже на искреннюю благотворительность, нежели на популизм.
Но даже если вести речь о популизме, такая политика отнюдь не рисует Кимона антидемократически настроенным лидером. Он считается (и во многом справедливо) чопорным аристократом и лаконофилом78. Но был ли он врагом демоса и демократии? Как показывают некоторые аспекты только что процитированного пассажа, ни в коей мере79. Разве враг демоса и олигарх будет заботиться о том, чтобы беднейшие из его сограждан не тратили время на добывание «хлеба насущного», а посвящали себя общественным, полисным делам? Нечто подобное, и с той же самой целью, но только пользуясь иными (государственными) средствами, делал чуть позже и Перикл, вводя мистофорию, «зрелищные деньги» и т.п. Различие (по меньшей мере, во внутриполитической области) между этими двумя политиками, которое обычно абсолютизируется (их представляют непримиримыми антагонистами), оказывается значительно меньшим, чем может показаться на первый взгляд80. А вот черты
77 Строгецкий В.М. Греческая историческая мысль... С. 38 и след.; Он же. Полис и империя... С. 44 и след.
78 Ср., например: Cerrato Т. Op. cit. Р. 173.
79 Ср.: Stein-Hölkeskamp Ε. Kimon... S. 164.
80 О сходных чертах в политических программах Кимона и Перикла см.: SealeyR. The Entry of Pericles into History // PSZ. S. 144-161.
- 225 -

сходства несомненны, и в этом нам еще не раз предстоит убедиться.
Сходство это особенно бросается в глаза, когда речь заходит о культурной и строительной политике. Перикла справедливо восхваляют (и в античной, и в современной историографии) как инициатора грандиозной программы возведения общественных построек в Афинах, как человека, сплотившего вокруг себя знаменитый кружок интеллектуалов81. Однако, к сожалению, слишком часто забывают, что прямым предшественником Перикла в этом отношении являлся не кто иной, как Кимон82.
О строительной деятельности Кимона рассказывает Плутарх (Cim. 13). Из этого сообщения мы узнаем, что именно при Кимоне началось строительство знаменитых «Длинных стен» — системы оборонительных сооружений, которая связала Афины своеобразным «коридором» с портом Пиреем и тем самым сделала их всегда обеспеченными подвозом всего необходимого с моря и, следовательно, практически неуязвимыми для любой сухопутной осады. «Длинные стены» вошли в историю как одно из «великих дел» Перикла; но в действительности план постройки, как видим, принадлежит Кимону, а Перикл лишь завершил уже начатое83. Перед нами — далеко не единственный пример того, как «Периклов век» своим блеском как бы заслонил то, что расцветало непосредственно перед ним и что позволительно назвать «Кимоновым веком»84.
81 Впрочем, в западной исследовательской литературе самых последних лет все чаще высказывается и аргументируется скептицизм по отношению к традиции о «культуртрегерстве» Перикла. См., например: Städter Ph. Pericles among the Intellectuals // Illinois Classical Studies. 1991. Vol. 16, N 1/2. P. 111-124; Will W. Perikles. Reinbek, 1995. S. 59 u. folg.; Idem. Thukydides und Perikles: Der Historiker und sein Held. Bonn, 2003. S. 309 u. folg.
82 А предшественниками их обоих на ниве строительства и культурного развития были (напомним справедливости ради) Писистрат и Писистратиды. Сравнение Кимона с Писистратом см. в раб.: Domingo Gygax Μ. Peisistratos und Kimon: Anmerkung zu einem Vergleich bei Athenaios // Hermes. 2002. Bd. 130. S. 245-249.
83 Причем не слишком-то торопился. Ср. Cratin. Fr. 300 Kock (как раз по этому поводу): «Перикл уже давно все строит на словах, а дела не видать».
84 Ср.: Delvoye Ch. Op. cit. P. 801. Есть мнение, что даже работы над Парфеноном начались при Кимоне, а Перикл их лишь продолжил. См.: Кузнецов В.Д. Организация общественного строительства в Древней Греции. М., 2000. С. 39.
- 226 -

Тогда же была возведена южная стена на Акрополе (необходимость укреплять главную городскую цитадель представлялась очевидной для всех после нашествия Ксеркса). Однако Кимон не ограничивался постройками чисто утилитарного (оборонительного или иного) характера; он внес значительный вклад в благоустройство города и его окрестностей. Он, по словам того же Плутарха, «первый отвел и благоустроил места, где можно было проводить время в утонченных и достойных свободных граждан занятиях и беседах; городскую площадь он обсадил платанами, Академию85 же, до того лишенную воды и запущенную, превратил в обильно орошаемую рощу с искусно проведенными дорожками для бега и тенистыми аллеями. Эти места составили украшение города и в скором времени чрезвычайно полюбились афинянам».
Из только что процитированного отрывка обратим особое внимание на слова о городской площади. Имеется в виду, конечно, афинская Агора. Эта площадь на протяжении всего V в. до н.э. постоянно и существенно изменялась. Такое положение более чем естественно: история классической афинской демократии и история Агоры самым теснейшим, неразрывным образом связаны друг с другом. В известном смысле можно сказать, что они — одно86. В период правления демоса к Агоре, ставшей главным центром общественной жизни полиса, начали в той или иной степени тяготеть основные центры власти.
Уже в период реформ Клисфена на площади был возведен ряд построек публичного назначения. Среди них — булевтерий (помещение для заседаний булевтов, членов Совета Пятисот)87, здание государственного архива, а также Царская стоя — портик, в котором занимался исполнением сво-
85 Это та самая Академия, в которой позже, в IV в. до н.э., открыл свою философскую школу Платон и название которой стало нарицательным.
86 Важнейшие работы об Агоре см.: Wycherley R.E. Literary and Epigraphical Testimonia (The Athenian Agora. V. 3). Princeton, 1957; Thompson H.A., Wycherley R.E. The Agora of Athens: The History, Shape and Uses of an Ancient City Center (The Athenian Agora. V. 14). Princeton, 1972; Kolb F. Agora und Theater, Volks- und Festversammlung. В., 1981; Camp J.M. The Athenian Agora: Excavations in the Heart of Classical Athens. L., 1986; The Athenian Agora: A Guide to the Excavations and Museum: 4th ed. Athens, 1990; Shear T.L. Ισόνομους τ' Αθήνας έποιησάτην: The Agora and the Democracy // AAAD. P. 225-248.
87 Miller S.C. Old Metroon and Old Bouleuterion in the Classical Agora of Athens // Studies in the Ancient Greek Polis. Stuttgart, 1995. P. 133-156.
- 227 -

их обязанностей архонт-басилей88. После побед над персами, когда доходы Афин возросли, обустройство Агоры продолжалось. Кимон не только обсадил ее платанами, как пишет Плутарх; он сделал большее. По данным археологических раскопок известно, что как раз в годы его лидерства, в 60-е годы V в. до н.э., на главной площади, на ее западной стороне, появилась оригинальной формы, круглая в плане постройка — Толос. В ней постоянно, круглосуточно находились пританы — «дежурные» члены Совета.
А на северной стороне Агоры при Кимоне была воздвигнута одна из самых зрелищных и знаменитых построек Афин — Расписная стоя (Στοά ποικίλη). Этот портик возводился на средства Писианакта из рода Алкмеонидов, близкого родственника жены Кимона Исодики. Очевидно, в это время между Алкмеонидами и Филаидами сохранялись еще добрые отношения, и памятник, о котором идет речь, призван был манифестировать эту дружбу.
Но славой своей Стоя была обязана прежде всего картинам, которые в ней висели и из-за которых она, собственно, и стала называться «расписной». Картины эти принадлежали кисти Полигнота Фасосского — крупнейшего живописца первой половины V в. до н.э. (о нем см. Plin. Nat. hist. XXXV. 58 — 59), — а также афинских мастеров Микона, Панена (брата Фидия) и др. Сюжеты картин, изображавших различные сражения (см. наиболее подробное описание: Paus. I. 15), в основном брались из мифов. Однако в портике была воспроизведена и одна реальная, историческая битва, — разумеется, Марафонская. Здесь, нужно полагать, не обошлось без личных пристрастий Кимона. На первом плане картины выделялся его отец Мильтиад, ободряющий воинов и подающий знак к битве. А из прочих участников сражения был специально выделен, не считая мифологических героев, лишь погибший в нем полемарх Каллимах. В целом росписи Стои89, бесспорно, следует считать хорошим образцом монументальной пропаганды раннеклассической эпохи.
88 Wycherley R.E. The Stoa Basileios //JHS. 1940. Vol. 60. P. 95-96.
89 В очередной раз имя «необразованного: Кимона парадоксальным образом оказывается связанным с историей античной философии. Выше говорилось, что он фактически создал рощу Академии, давшую название древнейшей и самой знаменитой афинской философской школе. А в расписанной по его заказу Стое впоследствии начал учить Зенон из Кития, Положив начало другой школе, которая была соответственно названа «стоической».
- 228 -

Вокруг Кимона, как позже вокруг Перикла, сформировался кружок видных деятелей культуры. Вне сомнения, входили в этот кружок перечисленные выше художники, расписывавшие Стою. В отношении Полигнота это сообщается эксплицитно (Plut. Cim. 4)90» судя по всему, он был в доме Кимона настолько «своим человеком», что по Афинам даже ходили сплетни об интимных отношениях живописца с Эльпиникой.
Принадлежал к кругу Кимона также натурфилософ Архелай (Plut. Cim. 4). Это несколько «теневая» фигура в истории философии, о нем мало что известно (вплоть даже до того, что неясно, был ли он уроженцем Афин или Милета). Однако об Архелае сообщается весьма важная деталь (Diog. Laert. II. 16)» он был учеником Анаксагора и учителем Сократа. Таким образом, за этим мыслителем следует все-таки зарезервировать определенное, достаточное значимое место в эволюции философских учений, он выступил в роли «связующего звена» между первой в Греции милетской школой философии91, занимавшейся исключительно поисками «начал» мироздания, и деятельностью Сократа, который в молодости тоже отдал дань натурфилософским изысканиям, но впоследствии отказался от них и всецело посвятил себя этической проблематике. Потому-то Диоген Лаэртский и пишет (может быть, с чрезмерной категоричностью), что на Архелае «закончилась физическая философия».
Близок к Кимону был также писатель Ферекид, историк, мифограф и генеалог, которого Ф. Якоби назвал «первым
90 Ср.: Hölscher Т. La Nike dei Messeni e dei Naupatti a Olimpia. Arte e storia della fine del V secolo // EP. P. 99.
91 Нам трудно согласиться с ключевым тезисом, последовательно проводимым в чрезвычайно интересной работе: Шичалин Ю.Л. История античного платонизма в институциональном аспекте. М., 2000. Согласно этому тезису, милетская школа философии вообще представляет собой историографическую фикцию и в реальности не существовала, а на самом деле первой в истории философской школой была пифагорейская. Ни в коей мере не желая принизить роль Пифагора и пифагорейцев в процессе институционализации греческой философии, не можем, однако, не задаться вопросом: если милетская школа не существовала, в расчете на какую аудиторию создавали свои прозаические произведения Анаксимандр, Анаксимен и др.? Для широкой публики (как впоследствии «просветители»-софисты)? Но для этого творения первых натурфилософов слишком сложны. Понятно, что милетская школа, будучи самой первой, обладала большинством признаков школы еще в начальной, зачаточной форме, а уже впоследствии пифагорейцы довели эти признаки до значительно большей степени развития.
- 229 -

афинским прозаиком»92. Ферекид входил в окружение Филаидов, возглавлявшихся Кимоном, и опубликовал подробную родословную этого афинского рода (Pherec. FGrHist. 3 F2). Данная родословная, дошедшая до нас (впрочем, не без некоторых искажений) через посредство позднеантичного автора Маркеллина (Vita Thuc. 2 — 3), включала в себя длинный ряд имен (от легендарного Аякса Саламинского до вполне реальных афинских деятелей позднеархаического времени — Гиппоклида, Мильтиада Старшего и других) и, таким образом, призвана была связать воедино славное прошлое Филаидов с его не менее блистательным настоящим. Нам представляется не случайным подобный интерес к генеалогическим вопросам со стороны Кимона, который, скорее всего, лично заказал Ферекиду этот труд. В период демократизации полиса самый яркий представитель афинской аристократии стремился в меру своих возможностей противостоять нарастающим эгалитарным тенденциям, а для этого стоило лишний раз напомнить демосу о своем неординарном происхождении.
Теперь — о Фидии. Величайший скульптор античной Эллады, как правило, рассматривается в историографии в контексте «кружка Перикла», к которому он, несомненно, принадлежал на позднем этапе своей деятельности. Однако творческая активность Фидия охватила несколько десятилетий, и в ее начале он также бесспорно входил в кружок Кимона93 (как мы видели чуть выше, к этому кружку принадлежал и родной брат скульптора — художник Панен). Именно для Кимона и по его заказу были созданы первые крупные работы Фидия. Уже упоминалась его скульптурная группа, поставленная в Дельфах и направленная не в последнюю очередь на прославление Филаидов и персонально Мильтиада. Временем Кимона датируются и еще некоторые из
92 О Ферекиде и его генеалогии Филаидов см.: Jacoby F. Abhandlungen zur griechischen Geschichtsschreibung. Leiden, 1956. S. 116 u. folg.; Davies J.K. Athenian Propertied Families... P. 293 ff.; Frost F.J. Faith, Authority, and History in Early Athens // RPAGW. P. 87; Ruschenbusch Ε. Weitere Untersuchungen zu Pherekydes von Athen (FGrHist 3) // Klio. 2000. Bd. 82, H. 2. S. 335 — 343. Интересующего нас здесь Ферекида не следует путать с Ферекидом Сиросским — «мудрецом» VI в. до н.э., представителем «пред-философии» и будто бы учителем Пифагора (об этом Ферекиде см. Diog. Laert. I. 116 sqq.).
93 Delvoye Ch. Op. cit. P. 803; Mattusch C. The Eponymous Heroes: The Idea of Sculptural Groups // AAAD. P. 73 ff.
- 230 -

прославленных Фидиевых работ. Среди них, в частности, колоссальная бронзовая статуя Афины на Акрополе — Афина Промахос, а, кроме того, так называемая Афина Лемния (дошедшая в позднейших копиях и единодушно признаваемая одним из лучших произведений Фидия). А в том, что в последующие десятилетия, после смерти Кимона, скульптор оказался в кружке Перикла, нет ничего удивительного. Такова уж была специфика его работы: задуманные им проекты, в большинстве своем грандиозные и дорогостоящие, требовали для своей реализации весьма значительного финансирования, и в этих условиях близость к «первому гражданину» полиса (кто бы им ни был) становилась отнюдь не лишней.
Еще один член «кружка Кимона» — поэт Меланфий (Plut. Cim. 4), работавший в жанрах элегии и трагедии. О нем долго говорить не приходится, он малоизвестен и занимает достаточно периферийное место в истории античной литературы. Совсем другое дело — великий Софокл. Подчеркнем еще раз со всей возможной категоричностью то, о чем нам не раз уже приходилось писать94: вопреки широко распространенному мнению, этот драматург никогда не принадлежал к кругу Перикла, напротив, находился с ним скорее в напряженных отношениях. В частности, в плане мировоззренческих установок Софокл и Перикл были, по сути дела, антиподами95. Самая знаменитая трагедия Софокла «Эдип-царь», написанная и поставленная в начале Пелопоннесской войны, содержит имплицитную критику Перикла96. На чем же основана аберрация, сближающая Перикла и Софокла? Называя вещи своими именами — на одном-единственном факте: оба они одновременно были стратегами в 440 — 439 гг. до н.э., при подавлении восстания на Самосе. Однако это обстоятельство ни в коей мере не может служить доказательством друж-
94 Суриков И.Е. Перикл и Алкмеониды // ВДИ. 1997. № 4. С. 26, 33 - 34; Он же. Аттическая трагедия... С. 190— 191; Он же. Из истории греческой аристократии... С. 198—199, 206 — 208; Он же. Эволюция религиозного сознания афинян во второй половине V в. до н.э. М.,2002. С. 267 — 268.
95 Что убедительно показано в монографии: Ehrenberg V. Sophokles und Perikles. München, 1956.
96 Macurdy C.H. References to Thucydides, Son of Melesias, and to Pericles in Sophocles ОТ 863-910 // CIPh. 1952. Vol. 37, N 3. P. 307-310; Schachermeyr F. Sophokles und die perikleische Politik // PSZ. S. 359 — 378; Redfield J. Drama and Community: Aristophanes and Some of his Rivals // NDD. P. 325.
- 231 -

бы между ними. Неоднократно вместе с Периклом становился стратегом афинский политик Гагнон (отец Ферамена), а между тем он, несомненно, был противником Перикла и в конце жизни последнего даже ратовал за судебный процесс над ним (Plut. Pericl. 32). Кстати, сам Перикл тоже не очень-то благоволил к Софоклу и однажды во время самосской кампании публично сделал ему строгое замечание (Ibid. 8).
Итак, «Софокл и Перикл» — в корне неверная перспектива. А вот «Софокл и Кимон» — верная97. Хорошо известно, что в начале своей творческой деятельности, пришедшемся как раз на 60-е годы, молодой трагедиограф пользовался покровительством и поддержкой тогдашнего лидера Афин98. Особенно показателен эпизод, имевший место в 468 г. до н.э. и донесенный до нас Плутархом (Cim. 8): «Софокл, тогда еще юноша, ставил свою первую пьесу, и архонт Апсефион, заметив несогласия и споры между зрителями, не стал бросать жребий для избрания судей, но, когда Кимон, войдя в театр со своими сотоварищами-стратегами, совершил установленные возлияния богу, остановил их и, приведя к присяге, заставил сесть и судить состязание — всех десятерых, так что каждый оказался представителем одной из фил... Победил Софокл, а Эсхил, опечаленный и удрученный,... с досады уехал в Сицилию».
В этом интереснейшем рассказе несколько нюансов привлекают особое внимание. Во-первых, сразу бросается в глаза, каким колоссальным авторитетом пользовался Кимон в Афинах в рассматриваемый здесь период: ради него сограждане даже сочли возможным отступить от устоявшегося способа избрания судей для состязаний драматургов. Во-вторых, создается впечатление, что в данном случае (как и нередко в афинской истории) событие, относящееся, казалось бы, всецело к сфере культуры (постановка трагедий на Великих Дионисиях) послужило ходом в политической борьбе. Софокл, начинающий автор, благодаря Кимону победил не кого-нибудь, а прославленного Эсхила, до того долгие годы
97 Отмечается близость Софокла к художнику Полигноту. См.: Padel R. Making Space Speak // NDD. P. 349, 352, 357. А Полигнот, несомненно, принадлежал к кружку Кимона, как мы видели выше.
98 О взаимных политических симпатиях Софокла и Кимона см.: Fuscagni S. La condanna di Temistocle e Г A/ace di Sofocle // RIL. 1979. Vol. 113. P. 167-187; Cerrato T. Op. cit.; Podlecki A.J. Polis and Monarch in Early Attic Tragedy // Greek Tragedy and Political Theory. Berkeley, 1986. P. 86-87.
- 232 -

безраздельно царившего на театральной сцене. Для уяснения политических импликаций этого факта необходимо помнить, что Эсхил являлся сторонником Перикла 99, поддерживал его линию в общественной жизни. Пути трагедии и пути политики в демократических Афинах V в. до н.э. шли бок о бок, как нам уже довелось видеть в одной из предыдущих глав, на примере отношений Фемистокла и Фриниха. И вот — очередной случай их прямого соприкосновения, кстати, свидетельствующий, помимо прочего, о том, что Перикл уже в 60-е годы являлся серьезной политической фигурой, которую даже Кимону приходилось принимать в расчет, нанося «упреждающие удары» — пока таким вот косвенным образом.
Как бы то ни было, «культурный кружок» Кимона выглядит весьма представительным, особенно если учитывать, что блестящая афинская культура классической эпохи в его время находилась еще в стадии становления, делала свои первые шаги, а ее главные успехи, были впереди. Не будет преувеличением сказать, что при Кимоне в целом ряде отношений был заложен фундамент для этих грядущих успехов.

* * *

Как в культурной сфере, так и в области механизмов политической власти Кимон может считаться прямым предтечей Перикла. Ему удалось в условиях демократии на довольно длительный период стать фактически единоличным «неформальным лидером» государства, пользовавшимся всеобщим авторитетом, и впоследствии это — но только на протяжении еще более продолжительного времени — повторил Перикл. Обратим внимание на то, что и институциональное оформление власти обоих было одинаковым; как тот, так и другой «первый гражданин» год за годом бессменно занимали должность стратега и, опираясь на это, проводили свою политику. А между тем подобный механизм, вообще говоря, отнюдь не очевиден: ведь стратеги изначально по своим функциям — чисто военные магистраты, а не какое-то «правительство» полиса со всеобъемлющими полномочиями. Приблизительно до 480 г. до н.э. не они, а скорее архонты
99 См.: Суриков И.Е. Трагедия Эсхила «Просительницы» и политическая борьба в Афинах // ВДИ. 2002. №1. С. 15-24 (со ссылками на предыдущие работы по данной проблематике, как наши, так и других авторов).
- 233 -

определяли политическую линию государства. Равным образом в IV в. до н.э. их роль снова снизилась, они отодвинулись на второй план по сравнению с «риторами»-демагогами (Demosth. XIII. 20) 100. А промежуточный этап, период Пентеконтаэтии и Пелопоннесской войны, — воистину «время стратегов». И первым государственным деятелем, в широких масштабах пользовавшимся этим институциональным механизмом, был именно Кимон101.
В качестве руководителя полиса Кимон определял и его внешнюю политику. Имеет поэтому смысл чуть подробнее остановиться на общей внешнеполитической концепции интересующего нас деятеля. Об одном из элементов этой концепции уже упоминалось выше: это — ярко выраженная ориентация на Спарту. Кимон имел репутацию убежденного лаконофила, и репутацию во многом справедливую. Не следует только забывать об одном важном нюансе: Кимон, безусловно, симпатизировал Спарте, но лишь до того предела, пока это не вступало в противоречие с афинскими интересами. В случае же открытого столкновения этих интересов он делал вполне однозначный выбор в пользу своего полиса, как это показала, в частности, битва при Танагре (457 г. до н.э.), о которой речь еще пойдет в дальнейшем.
Кимона с полным основанием можно назвать панэллински мыслящим государственным деятелем, что проявляется, помимо прочего, в такой неожиданной сфере, как ономастика. Как мы видели выше, говоря о сыновьях Кимона, некоторым из них он дал имена с явным «геополитическим» подтекстом. Имянаречение подобного характера происходило вполне сознательно; рассматривая его семантику, приходим к выводу, что Кимон вынашивал далеко идущие стратегические планы, в которых свое место занимали и Спарта, и Фессалия102, и греческие земли на Востоке.
100 Mosse С. La classe politique ä Athenes au IVeme siede // AD. P. 72.
101 Самый первый в афинской истории случай, когда стратег получил преобладание над архонтом, относится к 490 г. до н.э.: в период подготовки и проведения Марафонского сражения отец Кимона Мильтиад всецело отодвинул на второй план своего «непосредственного начальника» — архонта-полемарха Каллимаха. Тогда это было обусловлено совершенно конкретными обстоятельствами, но впоследствии пример Мильтиада явно послужил образцом для его сына.
102 Род Филаидов в целом обладал развитой сетью связей на севере Эгеиды. Соответственно, его представители в V—IV вв. до н.э. не раз использовались для дипломатических миссий в северном направлении (в Фессалию, Македонию, Фракию). См.: Суриков И.Е. Два очерка... С. 101.
- 234 -

Кимон в большей степени, чем кто-либо другой, был создателем системы афино-спартанского дуализма. Сам он выразил идею этой системы в красивом (и чрезвычайно характерном для его аристократического склада мышления) образе Эллады как упряжки, ведомой двумя лошадьми — Афинами и Спартой (Plut. Cim. 16). Подрыв дуализма, по его мнению, был чреват тем, что Греция «охромеет». Следует сказать, что его слова оказались пророческими: как только относительно мирное равновесие между двумя греческими полисами оказалось нарушенным, как только на смену дуализму пришел открытый вооруженный конфликт «не на жизнь, а на смерть», — положение греческого мира в целом, как внешнее, так и внутреннее, резко ухудшилось; изменившаяся ситуация на межгосударственной арене стала катализатором кризисных явлений.
Кимон не просто субъективно симпатизировал спартанцам и не желал вражды с ними. Он, конечно, прекрасно понимал, что такая вражда, отвлекла бы от более важной цели — войны против Персии. А ведь главным делом жизни Кимона стало именно противостояние державе Ахеменидов, а также тесно связанное с этой задачей упрочение Делосского союза — организации, созданной при непосредственном участии главы Филаидов. Характерно и, надо полагать, не случайно, что практически сразу же после смерти Кимона Греко-персидские войны были окончены103. Сам же он до последних дней жизни вел с Персией самую решительную борьбу, в ходе которой, как увидим, и застала его кончина.
Судя по всему, для Кимона существование Афинской симмахии нуждалось в определенном оправдании, каким, бесспорно, было продолжение военных действий против державы Ахеменидов. Кимон, как один из создателей Делосского союза, хорошо помнил, что он учреждался именно для борьбы на персидском фронте, а не просто для удовлетворения властных амбиций Афин.
В целом можно говорить о том, что внешнеполитическая концепция Кимона была по своему характеру весьма широкой. Он выступал как политик, мыслящий панэллинскими категориями. Борьба эллинов против Персии до полной победы, поддержание с этой целью прочного общегреческого единства с равно почетным статусом нескольких наиболее
103 Ср.: Wade-Gery H/T. The Question of Tribute in 449/8 B.C. // Hesperia. 1945. Vol. 14, N 3. P. 228-229.
- 235 -

сильных государств — таковы были основные составляющие его идей на международной арене. Он, конечно, как и все современные ему политики Афин, являлся патриотом родного полиса, но для него, помимо Афин, существовала и вся остальная Эллада, в которой существовали и Спарта, и Фессалия, и другие значительные центры силы; считаться с ними, в понимании Кимона, не просто было необходимо, но и составляло неотъемлемую часть аристократического «кодекса чести».
Впрочем, в демократическом афинском полисе рассматриваемого периода у «первого гражданина» не имелось достаточных институциональных механизмов, позволявших последовательно проводить именно свой собственный внешнеполитический курс. Принципиальная линия государства на этой арене определялась народным собранием, а на это последнее Кимон мог влиять в каких-то случаях, но не во всех. В результате, ведя в качестве стратега одну кампанию за другой, он в одних обстоятельствах действовал в согласии со своими взглядами, в других же — вопреки им. А выполнять волю демоса все равно приходилось, иначе даже бесспорный лидер Афин не был застрахован от опалы. Именно это продемонстрировали события, имевшие место ближе к концу 60-х годов V в. до н.э. «Первой ласточкой» изменения отношения сограждан к Кимону в худшую сторону стало «фасосское дело» (о нем см.: Thuc. I. 100— 101; Arist. Ath. pol. 27. 1; Diod. XI. 70. 1; Nep. Cim. 2; Plut. Cim. 14-15).
Остров Фасос в Северной Эгеиде, близ фракийского побережья, считался одним из наиболее сильных и богатых членов Афинского морского союза. Не случайно на всем продолжении существования симмахии вносимая им сумма фороса была самой крупной (до 30 талантов в год). Богатство Фасоса зиждилось прежде всего на месторождениях драгоценных металлов, которые имелись как на самом острове, так и в принадлежащих ему владениях на материке104. Около 465 г. до н.э. Фасос поднял восстание против афинского господства, заявив о своем выходе из союза. Если верно высказанное выше предположение, что после битвы при Евримедонте был заключен первый мирный договор между Афинами и Персией, это многое объясняет: в таком случае жители
104 Такие материковые владения (так называемая «перея») имелись у некоторых наиболее сильных в военном отношении островов Эгейского моря: помимо Фасоса, также у Самоса, Родоса и др.
- 236 -

Фасоса, посчитав, что союз выполнил свою функцию, после наступления мира не видели смысла в его дальнейшем существовании.
Не так, однако, считали афиняне, отнюдь не желавшие отказываться от столь «лакомого кусочка», каким был Фасос. К острову направили эскадру во главе с Кимоном. Полководец разгромил непокорных островитян в морском сражении, после этого высадился на остров и приступил к осаде города — центра фасосского полиса. Осада затянулась, как это обычно и бывало в связи со слабыми сторонами военного дела в греческом мире классической эпохи: одной из таких слабых сторон как раз являлось недостаточное развитие полиоркетики, тактической дисциплины, трактующей о взятии укрепленных городов. В конечном счете фасосцам пришлось-таки сдаться; правда, произошло это, по сообщению Фукидида (I. 101. 3), только на третий год осады, т.е. уже в 463 г. до н.э. Побежденным были продиктованы суровые условия капитуляции, в том числе отказ в пользу Афин от своих материковых владений.
Кимон в очередной раз победителем вернулся на родину. Однако там ему (при сдаче очередного годичного отчета о деятельности на посту стратега) пришлось предстать перед судом и защищаться перед лицом тяжелых, хотя и голословных обвинений. Противники Кимона утверждали, что он мог бы добиться еще более значительных результатов, а именно «напасть на Македонию и отторгнуть значительную часть ее» (Plut. Cim. 14). А не сделал он этого якобы потому, что принял взятку от македонского царя Александра I. У афинян явно начиналось «головокружение от успехов», умело подогреваемое политиками из противоположного Кимону лагеря.
На этот раз лидер Филаидов был оправдан. Но уже сам факт судебного процесса над ним продемонстрировал: его позиции, ранее непоколебимые, несколько пошатнулись, политическое влияние пошло на спад. Ему были незамедлительно поставлены в вину допущенные ими (действительные или мнимые) просчеты в ведении военных действий, но причины возрастающей неприязни сограждан лежали, конечно, глубже. Роль Кимона в полисе должна была казаться демосу уже слишком возросшей, несовместимой с принципами демократии и чреватой опасностью тирании (хотя у самого этого политика, насколько можно судить, и в мыслях ничего подобного не имелось). Вряд ли стоит списывать со счетов и
- 237 -

субъективный фактор» афинянам со временем «приелся» человек, который в течение длительного срока находился во главе государства.
Соответственно, укрепилось положение противников Кимона. Кто входил в их число в 60-е годы V в. до н.э. и, прежде всего, кто их возглавлял? Обычно считается, что это был Эфиальт. Однако, насколько можно судить, реальная роль этой фигуры, зачастую изображаемой едва ли не как «вождь всех демократических сил», существенно преувеличена в историографии105. Характерно, что ни один источник V и IV вв. до н.э., вплоть до «Афинской политии» Аристотеля, не упоминает даже имени Эфиальта как лидера группировки или просто видного политика. Не случаен, думается, и тот факт, что ни на одном (!) остраконе пока что не встретилось имя Эфиальта. Очевидно, он не рассматривался афинскими гражданами как лицо, потенциально подлежащее остракизму. А жертвами этой процедуры становились именно ведущие государственные деятели.
Собственно, известно об Эфиальте очень немногое. Как раз во второй половине 60-х годов он занимал должность стратега (Plut. Cim. 13) — но этого явно недостаточно для того, чтобы претендовать на значимую политическую роль. Например, такие афиняне, как Гагнон (отец Ферамена) или Сократ из Анагирунта, были стратегами даже по много раз, но никто не причисляет их к «первому эшелону» политической элиты. Далее, Эфиальт выступал обвинителем в нескольких нашумевших политических процессах и (самый известный факт из его биографии) выдвинул проект знаменитого постановления о реформе Ареопага. Впрочем, не исключено, что в действительности за его спиной стоял кто-то другой, скорее всего Перикл (Plut. Pericl. 7, 9)106. Иными словами, Эфиальт был политическим деятелем примерно такого же уровня, как, например, Клеарх, Фудипп и десятки дру-
105 См.: Sealey R. Ephialtes // ClPh. 1964. Vol. 59, Ν 1. P. 11-22; Ruschenbusch Ε. Ephialtes // Historia. 1966. Bd. 15, Η. 3. S. 369-376 (в этих работах проводится определенная «демифологизация» Эфиальта, уточнение действительных, довольно скромных, масштабов его политической Деятельности).
106 Суриков И.Е. Трагедия Эсхила «Просительницы»... С. 22 — 23. В. Билль пытается доказать, что Перикл вплоть до 450 г. до н.э. вообще не Играл практически никакой роли в политической жизни Афин (Will W. Perikles... S. 42 u. folg.), однако его доводы не представляются убедительными.
- 238 -

гих — тех, кто, выполняя распоряжения истинного вождя, входил в Совет Пятисот и экклесию с проектами псефисм. Вряд ли он являлся фигурой, сопоставимой по своей роли в полисе с Кимоном.
С большей степенью вероятности лидером (или, по крайней мере, одним из лидеров) оппозиции Кимону можно назвать Перикла, который в то время еще не отошел от Алкмеонидов и действовал в рамках их группировки107. Обычно считается, что Перикл в тот период, о котором идет речь, был еще слишком молод для того, чтобы выступать в качестве одного из ведущих политических деятелей в государстве (тридцать с небольшим лет). Однако же традиция (Arist. Ath. pol. 27. 1; Plut. Cim. 14; Pericl. 10) сообщает о том, что Перикл выступал в качестве одного из основных обвинителей Кимона на суде по «фасосскому делу». А Стесимброт (FGrHist. 107. F5), современник или почти современник событий, даже указывает, что Перикл являлся самым влиятельным представителем обвинения (των κατηγόρων ό σφοδρότατος). Кстати, Кимон был оправдан не 'в последнюю очередь потому, что Перикл проявил на суде странную пассивность. По городу ползли слухи, что сестра Кимона Эльпиника тайно ходатайствовала перед Периклом за брата. Верить ли этим сплетням или нет — это совершенно не принципиально; во всяком случае, надлежит помнить, что Перикл и Кимон были совсем недавними союзниками, к тому же связанными узами свойств?. Им было легче, чем кому-либо, найти общий язык и достичь примирения. Однако в целом к тому моменту, о котором сейчас идет речь, альянс Алкмеонидов и Филаидов уже распался. Он в свое время создавался на основе «негативного консенсуса» для борьбы с Фемистоклом и, соответственно, не мог быть очень долговечным. Ситуация вернулась к традиционной для двух влиятельнейших родов вражде.
Еще одним лидером противостоявшей Кимону политической группировки считался, несомненно, Алкивиад Старший, дед столь известного впоследствии Алкивиада. Кстати, он был примерно тогда же, когда и Кимон, подвергнут остракизму108. Известно, что Алкивиад Старший разорвал наследст-
107 Подробнее см.: Суриков И.Е. Перикл и Алкмеониды... С. 22-25.
108 Об остракизме Алкивиада Старшего и его датировке см.: Vanderpool Ε. The Ostracism of the Elder Alkibiades // Hesperia. 1952. Vol. 21, N 1. P. 1-8.
- 239 -

венные ксенические узы, связывавшие его со спартанцами (Thuc. V. 43. 20). Не возникает никаких сомнений по поводу того, когда именно это произошло: в конце 60-х годов, когда резко обострились афино-спартанские отношения и в интересах борьбы с лаконофилом Кимоном его противникам нужно было как можно более демонстративно дистанцироваться от Спарты. Афинская политическая жизнь вновь, как в 80-е годы, приобретала биполярный характер; параллельно обострялись противоречия внутри гражданского коллектива по внешнеполитическим вопросам. Противостояние «лаконофилов» (Кимон и его окружение) и «лаконофобов» (Алкивиад Старший, Эфиальт, Перикл и другие противники Кимона) стало одним из ключевых вопросов повестки дня. В конечном счете демосом был избран курс на решительную конфронтацию со Спартой, а это, в сущности, решало судьбу Кимона — и не в его пользу.
«Каплей, переполнившей чашу», поводом для открытого проявления давно нараставшей оппозиции внешней политикой Кимона стал один из самых ярких и, можно сказать, скандально известных эпизодов греческой истории середины V в. до н.э. Речь идет об афинской военной помощи спартанцам в подавлении восстания мессенских илотов. Об этом эпизоде упоминает уже Аристофан (Lysistr. 1137 sqq.), а два главных, наиболее подробных рассказа о нем принадлежат Фукидиду (I. 102) и Плутарху (Cim. 16— 17)109. Между этими рассказами обнаруживаются очень серьезные фактологические расхождения. Самое главное — Фукидид сообщает об одном походе афинского войска, возглавляемого Кимоном, на Пелопоннес, а Плутарх — о двух. Как правило, в историографии предпочитается версия Фукидида как более близкого по времени и в целом слывущего весьма точным автора; Плутарх же, как считают, по небрежности дважды рассказал об одном и том же событии. Однако Плутарх — не Непот; херонейский биограф тоже обычно весьма ответственно подходил к имевшимся в его распоряжении фактам и не допускал немотивированной путаницы.
Э. Бадиан, очень подробно рассмотрев вопрос110, пришел к аргументированному выводу о том, что здесь перед нами один из тех случаев, когда Плутарх, хоть и отделенный от
109 Ср. также: Diod. XI. 64. Однако это сообщение Диодора не привносит в наши знания по рассматриваемому сюжету ничего нового.
110 Badian Ε. From Plataea... P. 89 ff.
- 240 -

описываемых им событий, несколькими веками, сохранил более полную и надежную информацию, чем Фукидид. Соответственно, именно на его версию следует опираться в понимании всего эпизода. В частности, она гораздо лучше согласуется с теми данными, которые есть у Аристофана, а этими данными никак нельзя пренебрегать: комедиограф писал тогда, когда еще живы были некоторые люди, заставшие Кимона. Доводы Бадиана нас вполне убедили, и при дальнейшем изложении мы будем отталкиваться именно от них.
Еще в 469/468 г. до н.э. в Спарте случилось разрушительное землетрясение, на время приведшее спартиатов в состояние растерянности. Этим воспользовались илоты покоренной Мессении, подняв крупномасштабное восстание против спартанского владычества (данное восстание часто называют Третьей Мессенской войной). Спартанские власти, осознавая, что сами они не в силах сразу справиться с неожиданно возникшей опасностью, обратились за военной помощью к полисам, находившимся в союзе и дружбе со Спартой. В числе прочих предложение помочь получили и Афины, которые в период преобладающего влияния Кимона поддерживали с Лакедемоном дружественные и доброжелательные контакты. Спартанцы в этот период, насколько можно судить, были близки к панике. Это ярко отразилось в описании Аристофаном поведения спартанского посла Периклида, прибывшего в Афины:

... Алтари афинские
С мольбою обнял Периклид-лаконянин,
Бледнее снега, хоть в одежде пурпурной,
И помощи просил.

В экклесии, естественно, разгорелись ожесточенные дебаты по вопросу о высылке на Пелопоннес вспомогательного контингента. Сущность дискуссии Плутарх (Cim. 16) излагает следующим образом: «В то время как Эфиальт старался этому воспрепятствовать и заклинал народ не помогать спартанцам, чтобы не дать подняться городу, во всем противодействующему Афинам, а оставить его поверженным, с растоптанной в прах его гордыней, Кимон, как говорит Критий, ради лакедемонян поступившись возможностью возвеличить собственное отечество111, склонил народ на свою сторо-
111 Не вполне понятна интенция данного суждения Крития. Что перед нами — критический выпад, как кажется на первый взгляд, или, напротив, похвала? Скорее — второе, если учитывать ревностное лаконофильство Крития.
- 241 -

ну...». Сделать ему это было тем легче, что в первой половине 60-х годов V в. до н.э. он находился в зените своего могущества. Кимон сам весной 467 г. до н.э. отправился во главе отряда афинян на помощь Спарте против илотов и оказал требуемое содействие. Непосредственная опасность для лакедемонской политии со стороны восставших была ликвидирована; однако очаги восстания продолжали еще тлеть в Мессении. Инсургенты сделали своей базой главную мессенскую твердыню — крутую и неприступную гору Ифому, — где держались еще несколько лет ввиду всем известного неумения спартанцев брать укрепления.
На этой последней фазе Третьей Мессенской войны спартанцы первоначально надеялись справиться самостоятельно, тем более что теперь вопрос уже стоял не о борьбе за собственное существование, а о том, чтобы добить ослабленного противника. Однако, поскольку осада Ифомы затянулась, властям Спарты пришлось-таки вновь обращаться в Афины за помощью, «главным образом потому, что афиняне считались особенно искусными в осадном деле», как отмечает Фукидид (I. 102. 2). Афинским контингентом снова командовал Кимон; эта его вторая пелопоннесская кампания датируется весной 462 г. до н.э. Она оказалась далеко не столь блестящей, как первая. Даже при участии афинян овладеть Ифомой не удавалось, что и не удивительно: мессеняне держались с мужеством обреченных. В этих условиях лакедемоняне приняли решение отказаться от услуг афинского отряда и отослать его на родину. Какими бы причинами реально ни был вызван этот шаг112, в обстановке тех лет он выглядел странным, двусмысленным и породил настоящую внешнеполитическую «бурю»» благодаря ему совершенно изменилась обстановка на межгосударственной арене Балканской Греции, в афино-спартанских отношениях на смену мирному дуализму пришел открытый вооруженный конфликт.
И действительно, демос в Афинах чувствовал себя глубоко оскорбленным: отсылка отряда Кимона выглядела демонстративным унижением, свидетельством того, что спартанцы не доверяют своим союзникам. А расплачиваться за
112 Подробное обсуждение возможных причин см. в работе: Bloedow Ε.F. Op. cit. В конечном итоге засевшие на Ифоме илоты после нескольких лет осады добились-таки для себя достойного отступления, Покинули Мессению и были поселены афинянами (уже находившимися в состоянии войны со Спартой) в Навпакте, городе на северном берегу Коринфского залива.
- 242 -

дипломатический скандал пришлось, естественно, командиру отряда, который и стал главной жертвой взрыва негодования. Для группировки Эфиальта и Перикла наступил час решительных действий, и она не преминула воспользоваться удобным случаем. Положение Кимона стало настолько уязвимым, что на ближайшей же остракофории, весной 461 г. до н.э., он был подвергнут десятилетнему изгнанию. Очередной в истории классической афинской демократии пример резкого перелома блистательной карьеры, стремительного пути от лидерства к опале...

* * *

Об остракизме Кимона сообщается в целом ряде источников. Упоминают о нем уже авторы классической эпохи: Андокид, Горгий, Феопомп (ссылки на их свидетельства давались выше, в начале данной главы). Более подробные рассказы о событии содержатся в позднейшей традиции, в частности у биографов Корнелия Непота и Плутарха (Nep. Cim. 3; Plut. Pericl. 9; Cim. 17). Менее информативны и не всегда вполне достоверны пассажи аналогичного содержания у ряда других писателей (Aristid. XLVI. P. 158 Jebb = II. P. 212 Dindorf; P. 242-243 Jebb = II. P. 316-317 Dindorf; P. 280 Jebb = II. P. 362-363 Dindorf; P. 284 Jebb = II. P. 367 Dindorf; Athen. XIII. 589ff; Schol. Aristoph. Equ. 855; Schol. Aristid. XLVI. P. 118.13 Jebb = III. P. 446 Dindorf; P. 151.8 Jebb = III. P. 515 Dindorf; P. 158.13- 18 Jebb = III. P. 528-529 Dindorf; P. 242.14 Jebb = III. P. 689 Dindorf; Olympiod. Comm. in Plat. Gorg. 33. 2; Phot. Bibl. cod. 248. P. 425b; Suid. s.v. άποστρακισν>ήνα ι; s.v. Κίμων; s.v. όστρακισμός). В целом этот остракизм неплохо освещен в традиции (дополнительными источниковыми данными, подкрепляющими материал нарративных памятников, служат остраконы с именем Кимона), что дает основания для ответственных выводов.
Остракизм Кимона принадлежит к категории достаточно надежно датируемых событий афинской истории. Относительно его датировки в исследовательской литературе существует редкостное единогласие: не считая буквально единичных исключений, практически все писавшие об этом событии антиковеды относят его к 461 г. до н.э.113 Попробуем
113 Martin A. Notes sur l'ostracisme dans Athenes. P., 1907. P. 7; Prestel G. Die antidemokratische Strömung im Athen des 5. Jahrhunderts bis zum Tod
- 243 -

проверить, насколько убедительна такая дата, и с этой целью рассмотрим исторический контекст остракизма этого афинского аристократического вождя. Искомый контекст наиболее подробно (хотя и чуть спутанно) излагается у Плутарха. В то время как Кимон находился за пределами Аттики, оказывая помощь спартанцам, лидер демократической группировки Эфиальт, воспользовавшись отсутствием главного противника, провел известную реформу Ареопага, изрядно урезав полномочия этого авторитетного органа114. Возвратившись из похода, Кимон пытался протестовать против разрушения власти древнего совета (Plut. Cim. 15), но проиграл этот «раунд» политической борьбы и был подвергнут изгнанию, поскольку демос считал его косвенным виновником нанесенного лакедемонянами оскорбления. Таким образом, остракизм Кимона в афинской политической жизни был тесно связан как хронологически, так и контекстно с реформой Эфиальта.

Сама же эта реформа приурочивается в «Афинской политии» Аристотеля (25. 2) к архонтству Конона, т.е. к 462/461 г. до н.э., и является вообще одним из наиболее надежно датируемых событий истории Афин середины V в.
des Perikles. Breslau, 1939. S. 38; Peek W. Inschriften, Ostraka, Fluchtafeln (Kerameikos. Bd. 3). В., 1941. S. 62; Reinmuth O.W. Ostrakismos // RE. 1943. Hbbd. 36. Sp. 1681; Jacoby F. Die Fragmente der griechischen Historiker. Teil 3b: A Commentary on the Ancient Historians of Athens. Leiden, 1954. Vol. 2. P. 369; Wade-Gery H.T. Essays in Greek History. Oxford, 1958. P. 227; Guarducci M. Epigrafia greca. Roma, 1969. Vol. 2. P. 530; Mattingly H.B. Facts and Artifacts: The Researcher and his Tools // The University of Leeds Review. 1971. Vol. 14, N 2. P. 287; Thomsen R. The Origin of Ostracism: A Synthesis. Copenhagen, 1972. P. 84; Bayer E., Heideking J. Die Chronologie des perikleischen Zeitalters. Darmstadt, 1975. S. 121; Phillips DJ. Athenian Ostracism // Hellenika: Essays on Greek Politics and History. North Ryde, 1982. P. 28; Knox R.A. «So Mischievous a Beaste»? The Athenian Demos and its Treatment of its Politicians // G&R. 1985. Vol. 32, N 2. P. 141; Meiggs R., Lewis D. A Selection of Greek Historical Inscriptions to the End of the Fifth Century B.C.: Revised ed. Oxford, 1989. P. 40; Lang M. Ostraka (The Athenian Agora. V. 25). Princeton, 1990. P. 4; Cromey R.D. Op. cit. P. 91; Badian E. From Plataea... P. 101; Арский Ф.Н. Перикл. Μ., 1971. С. 215; Строгецкий В.М. Полис и империя... С. 50; Гинзбург СИ. Остракизм как орудие политической борьбы в Афинах V в. до н.э. // Государство, политика и идеология в античном мире. Л., 1990. С. 32 и след.
114 См. недавние работы, в которых предлагается новая, нетрадиционная трактовка реформы Эфиальта: Hall L.G.H. Ephialtes, the Areopagus and the Thirty // C1Q. 1990. Vol. 40, N 2. P. 319-329; Rihll Т.Е. Democracy Denied: Why Ephialtes Attacked the Areiopagus // JHS. 1995. Vol. 115. P. 87 - 98.
- 244 -

до н.э. Таким образом, и в определении времени изгнания Кимона, действительно, не возникает никаких затруднений: т.е. имеются все основания отнести его остракизм к весне 461 г. до н.э. Соответственно, иные датировки (крайне редко, но все-таки встречающиеся), такие как 460115 или даже 459 г. до н.э.116, не могут быть приняты, поскольку они прямо противоречат источникам.

[Redkout]

Глава IV Кимон: аристократ, но не олигарх. Продолжение

Spoiler (expand)

На весьма кратком хронологическом отрезке, в течение одного архонтского года имели место сразу несколько важных событий внутриполитической жизни афинского полиса: остракизм Кимона, реформа Ареопага и загадочное убийство Эфиальта. Последовательность этих событий сама по себе неоднозначна. В частности, был Кимон изгнан до или после реформы Ареопага? Из рассказа Плутарха следует, что после. Некоторыми авторитетными исследователями высказывалось, вопреки этим данным, предположение, что на самом деле реформа Эфиальта последовала уже за остракизмом Кимона, поскольку ранее того лидер демократов вряд ли решился бы бросить прямой вызов самому влиятельному в Афинах политику, каким являлся Кимон117. Приводятся соответствующие исторические параллели: Фемистокл, приступивший к реализации своей морской программы не раньше, чем был изгнан Аристид, и т.п. Таким образом, Плутарх уличается в грубой фактической ошибке, но справедливо ли? Мы в принципе согласны с тем, что херонейский моралист — не самый безупречный с точки зрения достоверности автор. Тем не менее сообщение Плутарха — это все-таки свидетельство источника, и оно, во всяком случае, скорее перевешивает положенные на другую чашу весов чисто умозрительные доводы современных антиковедов.
И все же, строго говоря, однозначный и окончательный, а не гадательный ответ на вопрос, был ли Кимон изгнан до или после реформы Эфиальта, дать при имеющемся состоянии источников, пожалуй, нельзя. Еще труднее сказать, пришлось ли еще на время пребывания Кимона в Афинах убийство Эфиальта, тем более что сама историчность этого
115 Tarkiainen Т. Die athenische Demokratie. Zürich; Stuttgart, 1966. S. 114; Mattingly H.B. The Practice of Ostracism at Athens // Antichthon. 1991. Vol. 25. P. 13. Здесь Маттинтли противоречит своей же более ранней работе.
116 CarcopinoJ. L'ostracisme athenien: 2ёте ed. P., 1935. P. 112.
117 JacobyF. Die Fragmente... Vol.2. P. 369; Badian E. From Plataea...
P. 95-96.
- 245 -

убийства иногда подвергается сомнению118. Приходится довольствоваться констатацией того факта, что перечисленные важные события имели место почти одновременно, являлись частями одного глубинного процесса — начала нового этапа демократизации афинского полиса (см. гл. I) и болезненной смены у власти одной группировки элиты на другую.
Если рассмотреть историко-хронологический контекст остракизма Кимона несколько шире, увидим, что примерно в те же годы жертвами остракофорий стали еще несколько афинских политиков. В 460 г. до н.э. или около того остракизму был подвергнут Алкивиад Старший, несомненно, противник Кимона. На тот же период начала 50-х годов V в. до н.э. падает остракизм Менона, сына Менеклида, упоминавшегося выше натурализовавшегося в Афинах фессалийского аристократа, который принадлежал к окружению Кимона. Наконец, наиболее вероятно, что в эти же годы был изгнан остракизмом известный атлет Каллий, сын Дидимия119. Политическая позиция Каллия не поддается однозначному определению, поскольку об этом персонаже афинской истории просто очень мало известно. Он мог быть в равной мере как сторонником Кимона (кажется, такой вариант чуточку вероятнее), так и примыкать к лагерю его противников. Как бы то ни было, можно с полным основанием говорить о целой серии остракофорий на рубеже 60 —50-х годов V в. до н.э., а это, безусловно, свидетельствует об острой вспышке внутриполитической борьбы. На протяжении нескольких лет две боровшиеся за власть группировки обменивались взаимными ударами на остракофориях, в результате чего изгнанию подвергались, насколько можно судить, представители и той и другой стороны. В целом победа на этом этапе осталась за противниками Кимона, им удалось нанести своим визави больший ущерб.
Вероятно, они эффективнее применяли в своих интересах пропагандистские штампы и переиграли Кимона — признанного мастера пропаганды, так сказать, «на его поле». Плутарх (Cim. 17) пишет, что при изгнании Кимона его
118 Stockton D. The Death of Ephialtes // ClQ. 1982. Vol. 32, N 1. Ρ. 227 — 228. Об убийстве Эфиальта см. также: Roller D.W. Who Murdered Ephialtes? // Historia. 1989. Bd. 38, Η. 3. S. 257-266.
119 Хотя чаще этот остракизм относят к более позднему времени. См., Например: Piccirilli L. L'ostracismo di Callia figlio di Didimia // Klio. 1996. Bd. 78, H. 2. S. 325-328.
- 246 -

враги воспользовались незначительным поводом (μικρας έπιλαβόμενοι προφάσεως), а чуть выше (Cim. 15) поясняет, какого рода повод имелся в виду: раздувались (уже не в первый раз) сплетни о его инцестуальных отношениях с сестрой Эльпиникой (έκεΐνά τε τά προς την άδελφήν άνανευόμενοι). Ряд других авторов (Андокид, Афиней, схолиаст к Аристиду, «Суда») свидетельствуют о том же — о немаловажной роли «фактора Эльпиники» в остракизме вождя афинских аристократов. Некоторые из них прямо говорят, что Кимон был изгнан из-за сожительства с сестрой, а не из-за чего-либо иного. Некритически следовать за этими утверждениями, конечно, не стоит, но и совсем сбрасывать данный фактор со счетов вряд ли правомерно. В конце концов, не будем забывать, что в нашем распоряжении есть остракон (следовательно, заведомо аутентичный, современный памятник), на котором написано буквально следующее: «Пусть Кимон, сын Мильтиада, уходит, взяв Эльпинику»120. Вообще скомпрометировать политического деятеля в классических Афинах можно было самыми разными способами, но один из наиболее надежных путей заключался в том, чтобы навлечь обвинения (хотя бы и клеветнические) на его личную жизнь, моральный облик121.
Итак, Кимон удалился из Афин. О его местопребывании в годы изгнания данных очень немного. В сущности, приходится довольствоваться путаным сообщением оратора Андокида (начало IV в. до н.э.), согласно которому афиняне «возвратили из изгнания Мильтиада, сына Кимона, подвергнутого остракизму и находившегося на Херсонесе» (Andoc. III. 3)122. Как мы уже отмечали выше, в данном пассаже не отличающийся скрупулезной точностью в передаче фактов Андокид, несомненно, попросту перепутал двух знаменитых афинян — отца и сына и, говоря о Мильтиаде, сыне Кимона, в действительности имел в виду Кимона, сына Мильтиада. Об этом свидетельствует и исторический контекст, и параллельные данные: как увидим чуть ниже, именно Кимон, а не
120 Этот остракон датируется, скорее всего, именно 461 г. до н.э. Ср.: Cromey R.D. Op. cit. P. 91.
121 Об обилии на остраконах инвектив по поводу моральных качеств политиков см.: Siewert P. Accuse contro i «candidati» all'ostracismo per la loro condotta politica e morale // CISA. 1991. Vol. 17. P. 11 ss.
122 Μιλτιάδημ τόν Κίμωνος ώστρακισμενον και δντα έν Χερρονήσω κατεδεξάμεθα...
- 247 -

кто-либо иной, в середине 50-х годов V в. до н.э. был досрочно возвращен из остракизма, дабы содействовать скорейшему заключению перемирия со Спартой. Мильтиад же вообще никогда не подвергался остракизму.
Таким образом, рассмотренное свидетельство Андокида можно привлечь как аргумент в пользу того, что Кимон после изгнания из Афин поселился на Херсонесе (речь идет, конечно, о Херсонесе Фракийском). Пребывание Филаида Кимона в этом регионе не вызывает никаких недоумений и представляется вполне логичным. Херсонес Фракийский был, если можно так выразиться, родовым доменом его предков еще с середины VI в. до н.э.123 Там родился сам Кимон, там правил его отец Мильтиад, пока не был изгнан персами в 493 г. до н.э. Теперь же, когда Эгейское море было очищено от персидского флота, ничто не препятствовало главе рода Филаидов вновь отправиться в свою «вотчину».
Пока Кимон отсутствовал, у кормила власти в Афинах находилась более радикальная группировка, в которой если не первую, то одну из первых ролей играл Перикл. Во внутриполитической области ее правление ознаменовалось целой серией ярко выраженных демократических преобразований, которые перечислялись в главе I. Куда менее эффективной, откровенно непродуманной была внешняя политика новых лидеров. Они не нашли ничего лучшего, как начать агрессивные действия сразу на нескольких направлениях — и против державы Ахеменидов, и против Спарты. Фактором, подталкивавшим их к обострению ситуации служила, бесспорно, огромная мощь, которой достигли афинский полис и Афинский морской союз к рубежу 60 — 50-х годов V в. до н.э. Афины были действительно очень сильны в это время124 — во многом благодаря деятельности Кимона, плоды которой теперь пожинали другие.
Во-первых, было решено возобновить наступление на персидском фронте. Здесь афиняне ввязались в авантюру, послав в 459 г. до н.э. мощный флот из 200 кораблей на
123 H.A. Касаткина даже называет Херсонес «княжеством рода Филаидов: (Касаткина H.A. Афинские владения... С. 63). Но это, пожалуй, слишком сильное выражение.
124 Именно на этот период приходится самая высшая точка могущества афинского полиса за всю его историю. В первой половине 50-х годов V в. до н.э. Афины были даже сильнее, чем накануне Пелопоннесской войны в 431 г. до н.э.
- 248 -

помощь восставшему против власти Ахеменидов Египту 125, и несколько лет держались там довольно успешно. Еще более интенсивным стало афинское противостояние Спарте. Отношения с ней были полностью разорваны; вместо этого Афины вступили в союз с Аргосом — злейшим врагом Спарты на Пелопоннесе. В это же время под эгиду Афин перешли Мегары, стратегически важный город, являвшийся ближайшим соседом Аттики и ранее входивший в состав Пелопоннесского союза126. Афинские планы становились все более экспансионистскими, теперь они включали в себя создание, наряду с уже существовавшим морским союзом, также и сильного союза на суше под гегемонией «города Паллады». Спарта реагировала ответными недружественными шагами; в результате между враждующими сторонами была развязана война, получившая в историографии название Первой, или Малой Пелопоннесской войны127 (459 — 446 гг. до н.э.).
Война относилась к разряду вялотекущих; периоды острых стычек чередовались с довольно длительными мирными передышками. Это связано с тем, что ни Афины, ни Спарта не были еще готовы к полномасштабным, «тотальным» военным действиям: спартанцы не успели оправиться после плотского восстания, а афинянам приходилось параллельно вести кампанию в Египте, отвлекавшую значительное количество вооруженных сил. Война шла с переменным успехом, не принося решающего перевеса ни той, ни другой стороне. В 458 г. до н.э. афиняне захватили Эгину, политически тяготевшую к Спарте, и насильственно включили ее в состав Делосского союза. Эгина являлась богатейшим островным полисом, процветающим центром посреднической морской торговли, и сумма фороса, наложенного на нее, оказалась огромной.
125 Борухович В.Г. Египет и греки в VI —V веках до н.э. // Учен. зап. Горьков. гос. ун-та им. Н.И. Лобачевского. Серия ист. Средние века и древний мир. Горький, 1965. Вып. 67. С. 124 и след.
126 О позиции Мегар в эти годы см.: Legon R.P. Megara: The Political History of a Greek City-State to 336 B.C. Ithaca, 1981. P. 174-199. Насколько афиняне ценили стратегическое положение Мегар, чья территория была как бы «мостом» из Пелопоннеса в Среднюю Грецию, — это видно из того факта, что они сразу же возвели в новоприсоединенном полисе «Длинные стены».
127 Название в известной мере условное, данное для того, чтобы отличать ее от знаменитой Пелопоннесской войны 431 — 404 гг. до н.э. В самих античных источниках война, о которой здесь идет речь, кажется, вообще не носит никакого специального названия.
- 249 -

Спартанцы, не обладая сколько-нибудь сильным флотом, не смогли никак помочь эгинетам. Их ответ мог быть только «асимметричным»: на следующий год они решили взять реванш на суше, где лаконская фаланга по-прежнему не знала себе равных. Битва состоялась при Танагре, в Беотии (457 г. до н.э.), и с ней связан очередной важный эпизод биографии Кимона, о котором наиболее подробно сообщает Плутарх (Cim. 17): «Когда лакедемоняне... расположились лагерем у Танагры и афиняне выступили, чтобы дать им решительный бой, Кимон в полном вооружении появился среди своих сограждан по филе Энеиде, готовый вместе с ними сражаться против лакедемонян. Однако Совет Пятисот, узнав об этом, запретил военачальникам (собственно, стратегам. — И.С.) принимать его, напуганный криками недругов Кимона, утверждавших, будто тот хочет возмутить войско и ввести лакедемонян в город. И Кимон удалился, моля... своих товарищей, над которыми в наибольшей мере тяготело обвинение в приверженности к Спарте, твердо стоять в бою и подвигами своими оправдаться перед согражданами. А те, взяв его доспехи, поместили их посреди своего отряда, тесно сплотились друг с другом, и сто человек их пало в ожесточенном бою». К этому замечательно красивому по внутренней цельности и производимому впечатлению рассказу Плутарх в другом месте (Pericl. 10) добавляет важную деталь: лицами, особенно настаивавшими на недопущении Кимона в войско, являлись сторонники Перикла (οί φίλοι τοϋ Περικλέους).
Итак, поведение Кимона в данном случае произвело всеобщее потрясение. Формально опальный полководец не нарушил закона об остракизме, поскольку дело происходило за пределами Аттики. Более того, намерения его выглядели самыми патриотическими: Кимон хотел на деле доказать, что не является агентом спартанского влияния. Однако же его благородный порыв не был принят согражданами. Насколько можно судить, властями Афин в этой ситуации руководила прежде всего боязнь гражданской смуты (στάσις).
Битва при Танагре закончилась спартанской победой. Однако для Афин поражение оказалось отнюдь не сокрушительным: они очень скоро оправились и почти сразу после ухода спартанцев, собрав новое войско, нанесли удар по союзной Спарте Беотии. Почти вся эта область (кроме Фив) оказалась под афинским влиянием. «Город Паллады» шел от Успеха к успеху, и, казалось, ему не были страшны уже никакие препятствия. На этом этапе, на самой вершине роста сво-
- 250 -

его могущества, афиняне решили взять передышку в военных действиях на «греческом фронте». Как раз с этим обстоятельством связано возвращение Кимона из остракизма 128.
Кимон не пробыл в изгнании всего положенного десятилетнего срока. Демос позволил ему досрочно вернуться на родину129. Желая заключить со Спартой перемирие, афинские власти резонно сочли, что нет лучшей кандидатуры для ведения такого рода переговоров, чем Кимон, который являлся спартанским проксеном и вообще по-прежнему пользовался авторитетом в Лакедемоне. Историк Феопомп (FGrHist. 115. F88) сообщает, что Кимон был возвращен еще до истечения пяти лет с момента его изгнания (οϋδέπω δέ πέντε ετών παρεληλυθότων). Иного мнения, как нередко бывает, держится Непот (Cim. 3), утверждающий, что пять лет между остракизмом Кимона и его возвращением все-таки прошли (post annum quintum, quam expulsus erat, in patriam revocatus est). Очевидно, Феопомпу все-таки следует отдать предпочтение перед римским биографом. Следовательно, наиболее вероятно, что досрочное завершение остракизма Кимона должно быть датировано тем же 457 г. до н.э., что и битва при Танагре, вскоре после нее.
Довольно экзотическую гипотезу по поводу рассматриваемого события предложил Э. Бадиан130. По его мнению, Кимон хотя и был в 457 г. до н.э. возвращен в Афины, но без права заниматься политической деятельностью до истечения официального срока изгнания, т.е. до 451 г. до н.э. Иными словами, остракизм применительно к нему был фактически заменен атимией. На наш взгляд, это крайне сомнительное предположение как с юридической, так и с фактической точки зрения. Во-первых, атимия по нормам афинского права представляла наказание за некоторые правонарушения, остракизм же таковым ни в коей мере не являлся. Остракизму Кимона подвергли за «чрезмерное» возрастание своего влияния, но вот уж наказывать его было совершенно не за что. Во-вторых, если Кимон был лишен политических прав,
128 Об этом событии см.: Cole J.R. Op. cit. P. 383; Sealey R. The Entry of Pericles... S. 144 u. folg.; Hamel D. Athenian Generals: Military Authority in the Classical Period. Leiden, 1998. P. 184; GouSchin V. Op. cit. P. 175.
129 В. Билль (Will W. Perikles... S. 49) походя, без аргументации отрицает факт досрочного возвращения Кимона, кажется, даже не отдавая себе отчет в том, что тем самым он приходит в противоречие с данными источников, в том числе такого раннего, как Феопомп.
130 Badian Ε. From Plataea... P. 18.
- 251 -

каким же образом он мог вести от имени полиса переговоры со спартанцами? Ведь для этого же, собственно, его и возвращали!
Известно имя инициатора принятия решения о досрочном возвращении Кимона. Им оказался, как ни парадоксально, не кто иной, как Перикл (Plut. Pericl. 10; Cim. 17), который сам же незадолго до того приложил максимум усилий для изгнания Кимона. Впрочем, прекрасно известно, насколько чутким к общественному мнению политиком всегда был «афинский олимпиец» (собственно, именно это и позволяло ему впоследствии продержаться на вершине власти беспрецедентно долгий срок). Как в 461 г. до н.э. политическая целесообразность диктовала Периклу необходимость изгнания Кимона, так в 457 г. под влиянием той же политической целесообразности, но изменившейся в новых условиях, он решился на прямо противоположный шаг, и в результате в обоих случаях заработал своей репутации дополнительные дивиденды.
Сообщается, что посредницей между Периклом и Кимоном при переговорах о возвращении последнего опять же выступила сестра изгнанного Эльпиника. Этот мотив посредничества Эльпиники пользовался весьма большой популярностью в античной традиции и со временем даже оброс анекдотическими деталями. Так, согласно Афинею (XIII. 589ef), Эльпиника якобы даже отдалась Периклу, чтобы добиться возвращения брата. Это выглядит совершенно абсурдным, в том числе хотя бы уже потому, что сестра Кимона на рубеже 60 — 50-х годов была уже немолодой женщиной (ср. Plut. Pericl. 10). Тем не менее, если отбросить атрибуты анекдота, в основе своей свидетельство об определенной роли этой афинянки в описываемом эпизоде выглядит вполне достоверным131. Причем для успеха своей миссии ей даже вряд ли пришлось бы проявлять какую-то экстраординарную уступчивость. Эльпиника, дочь Мильтиада, являлась, пожалуй, самой влиятельной женщиной в афинском полисе рассматриваемой эпохи (насколько вообще можно говорить о политическом влиянии женщин в демократических Афинах). Она принадлежала к самому верхнему слою аристократической элиты, возводя свое происхождение По отцовской линии к герою Аяксу, а по материнской — к
131 Вопреки мнению, высказываемому в работе: Hamel D. Op. cit. Ρ· 184.
- 252 -

фракийским царям; не следует забывать и о том, что она была замужем за богатейшим из афинян — Каллием, дадухом элевсинских мистерий. К голосу женщины столь высокого социального статуса не мог не прислушаться даже Перикл тем более когда это сочеталось с обстоятельствами иного характера.
Кимон, хоть и возвращенный, был, несомненно, надломлен опалой и какое-то время казался лишь бледной тенью себя прежнего. Переговоры со Спартой, судя по всему, шли вяло: во всяком случае, перемирие еще несколько лет после Танагры не было заключено. Вероятно, среди самой афинской элиты не сложилось единого мнения по вопросу о том, стоит ли его вообще подписывать: ведь «полоса успехов» продолжалась. Но в 454 г. до н.э. она неожиданно прервалась первым «тревожным звонком» — пришедшей грозной новостью о катастрофе в Египте. Посланный туда в свое время афинский флот потерпел сокрушительное поражение от персов и почти полностью погиб в дельте Нила. Ход Греко-персидских войн в результате крайне неудачных действий афинян приобрел совершенно новый оборот: казалось, чаша весов вновь качнулась на сторону державы Ахеменидов.
Фиаско в Египте волей-неволей толкнуло к решительным действиям. Мы уже знаем, что именно оно стало поводом для перенесения казны морского союза с Делоса в Афины. То же поражение повело к новому, и последнему, взлету в карьере Кимона. Всем было ясно, что только этому выдающемуся полководцу под силу стабилизировать ситуацию в изменившихся условиях. Переговоры со Спартой резко интенсифицировались и, скорее всего, в 453 г. до н.э. удалось заключить с ней перемирие, прекращавшее военные действия сроком на пять лет 132. Теперь появлялась возможность вновь бросить все силы на борьбу с персами.
Досрочное возвращение из изгнания Кимона по инициативе Перикла привело к тому, что между двумя политиками
132 Так датируется перемирие в классическом труде: Bengtson Η. Die Staatsverträge des Altertums. Bd. 2: Die Verträge der griechisch-römischen Welt von 700 bis 338 v.Chr. В., 1962. S. 46 (N 143), и мы не видим никаких оснований не соглашаться с Г. Бенгтсоном (данная датировка хорошо согласуется и со временем возобновления афино-спартанских военных действий — 448 г. до н.э., так называемая Вторая Священная война). Там же указаны источники, сообщающие о перемирии (некоторые из них эксплицитно указывают, что его заключил Кимон).
- 253 -

было заключено своеобразное «джентльменское соглашение» о разделении сфер влияния в полисе. Плутарх (Pericl. 10) определяет условия этого соглашения так: «чтобы Кимон с эскадрой в двести кораблей уехал из Афин и командовал войском за пределами Аттики, завоевывая земли царя, а Периклу была бы предоставлена власть в городе». Здесь налицо некоторое упрощение: ведь не все же время от своего возвращения до смерти Кимон провел «за пределами Аттики». Очевидно, суть договоренности заключалась в том, что Кимон отныне отвечал за внешнюю и военную политику государства, а Перикл — за внутреннюю, которая всегда была его сильным местом. Возник в некотором роде «дуумвират», основанный, впрочем, на холодном расчете, а не на искренней близости двух лидеров. В частности, Перикл по-прежнему вел подспудную деятельность, направленную на дальнейшее ослабление позиций Кимона. Именно против этого последнего, как мы показали в главе I, был не в последнюю очередь направлен закон Перикла о гражданстве, ужесточавший критерии принадлежности лица к гражданскому коллективу афинского полиса.
Как бы то ни было, в 450 г. до н.э. мы вновь встречаем Кимона в должности стратега, во главе крупного афинского флота, который отправился на Кипр для продолжения борьбы с персами. Об этой последней кампании Кимона (и, кстати говоря, последней кампании Греко-персидских войн) подробно сообщает целый ряд авторов (Thuc. I. 112; Phanodem. FGrHist. 325. F23; Diod. XII. 3-4; Nep. Cim. 3; Plut. Cim. 18 — 19). Ее стратегическое значение было чрезвычайно важным. После поражения в Египте, внесшего серьезные перемены в ход военных действий на персидском фронте (и перемены не в пользу Афин), требовалось, так сказать, поставить противника на место, взять реванш, показать, что афинские морские силы все-таки сильнее. И Кипр представлялся чрезвычайно подходящим местом для подобной демонстрации. Остров еще со II тыс. до н.э. населяли греки, которые, несмотря на далекое расстояние от метрополии и на тяжелую историческую судьбу, вполне сохранили свою этнокультурную идентичность и даже, в отличие от сородичей из Балканской Греции, придерживались ряда обычаев, восходивших еще к ахейским временам. Так, у эллинов-киприотов вплоть до классической эпохи употреблялась слоговая письменность, прямо восходившая к линейному письму крито-микенской эпохи; исключительным архаизмом отличались
- 254 -

на Кипре погребальные обряды133. Существовали на острове также значительные поселения финикийцев (крупнейшее — Китий). Кипр в силу своего географического положения далеко в Восточном Средиземноморье рано оказался втянутым в перипетии ближневосточной политики, неоднократно подпадал под контроль то одной, то другой из тамошних «сверхдержав» и в конечном счете был завоеван Ахеменидами. Выдвинутый Афинами лозунг освобождения греков из-под власти «варваров» просто не мог не заставить их рано или поздно обратиться к Кипру.
Отметим еще один небезынтересный нюанс. Главным центром греков на Кипре являлся город Саламин — уже само его название должно было звучать для афинян символично! Согласно легендам, город назывался так потому, что его основал Тевкр, сын Теламона, царя Саламина, что близ берегов Аттики. Другим сыном Теламона, родным братом Тевкра, был могучий Аякс, а ведь именно к нему Кимон и весь род Филаидов напрямую возводил свою родословную. Таким образом, в ментальных категориях античности афинский командующий отправлялся освобождать своих кровных сородичей. На этот момент, кажется, еще не обращалось внимание в историографии, а между тем он, на наш взгляд, тоже достаточно важен для понимания общей идеологической атмосферы эпохи.
Кипрская кампания Кимона складывалась весьма успешно. Сам полководец придавал ей большое значение: по словам Диодора (XII. 4. 2), «он считал, что вся война будет предрешена, если силой овладеть всем Кипром». Диодору вторит Плутарх (Cim. 18): Кимон задумал «не более и не менее как полный разгром Персидской державы». Поэтому военные действия замышлялись весьма широко: в то время как основная часть флота, состоявшего из 200 кораблей, действовала в кипрских водах, от него сразу же была отделена эскадра из 60 судов, отправившаяся в Египет, на помощь давно уже не затухавшему там антиперсидскому восстанию.
На Кипре Кимон одержал победу над врагом в нескольких значительных сражениях, взял несколько городов, в том
133 О Кипре как регионе ярко выраженного континуитета см.: Молчанов A.A. Социальные структуры и общественные отношения в Греции II тысячелетия до н.э. (Проблемы источниковедения миноистики и микенологии). М., 2000. С. 179 и след.
- 255 -

числе Китий, и приступил к осаде Саламина. Однако тут-то его и поджидала кончина. Плутарх, по обыкновению, оснащает свой рассказ сообщениями о различных неблагоприятных знамениях, давно уже предвещавших Кимону смерть. Авто же время относительно точных обстоятельств последней биограф колеблется: то ли Кимон получил в одном из сражений неизлечимую рану, то ли заболел. У Диодора и Непота речь однозначно идет именно о болезни, что, видимо, делает эту версию несколько более вероятной. Плутарх же сообщает еще одну интересную деталь: умирая, Кимон приказал афинянам скрывать свою кончину от противников, что и было сделано. Это следует расценивать как тонкий психологический ход: персов, конечно, сильно приободрило бы известие о том, что афинского военачальника, которого они так страшились, уже нет в живых. Кимон — выдающийся мастер тонких пропагандистских акций — даже и свой последний час обставил как очередную из них. Последние свои победы на Кипре афиняне одерживали уже без своего вождя, но как бы и под его началом.
Тем не менее почти сразу после кончины Кимона флот отплыл от острова и через месяц пришвартовался уже в Пирее. Фукидид (I. 112. 4) считает, что виной тому послужило окончание запасов продовольствия. Однако в это верится с трудом. Недостаток провианта можно было бы без серьезных проблем восполнить на Кипре. Как нам представляется, Фукидид, в целом склонный преуменьшать роль Кимона, и в данном случае грешит тем же, не признавая того факта, что главной причиной афинского отступления стала все-таки потеря командующего, которому не нашлось достойного преемника. Не случись этой потери, военные действия наверняка продолжались бы, и в их ходе, скорее всего, удалось бы добиться больших успехов. А без Кимона в кампании не была поставлена решающая точка, в результате весь поход так и остался в истории Греко-персидских войн эффектным, но не слишком-то эффективным эпизодом. Афинская морская мощь была, без сомнения, продемонстрирована Ахеменидам, но вот греческие полисы Кипра не были окончательно освобождены, что и нашло отражение в общих итогах военного конфликта между Афинами и Персией.
- 256 -

А подведение этих итогов было уже совсем близко. После кипрской экспедиции дальнейшие военные действия становились все более бесперспективными как для Афинского морского союза, так и для Персидской державы. Судя по всему, обе стороны осознавали, что находятся в положении цугцванга, потому и решено было заключить мир. Главой делегации афинян, прибывшей в 449 г. до н.э. в Сузы к Артаксерксу I, был уже хорошо знакомый нам Каллий, сын Гиппоника, отчего и сам договор получил в исторической традиции наименование «Каллиев мир».
Главным условием мира было разграничение персидской и афинской сфер влияния: на юге граница прошла в районе юго-западного побережья Малой Азии (Хелидонские, или Ласточкины острова), на севере — у входа в Черное море (скалы Кианеи, или Симплегады). Таким образом, персидский царь обязывался не вводить свой военный флот в Эгейское море. Менее точно была определена сухопутная граница в Малой Азии: она проходила на расстоянии приблизительно 75 — 90 км от моря. Такое положение соответствовало блестящим победам Афин на море и их менее уверенным действиям в сухопутных кампаниях последних лет войны. Кроме того, мир предусматривал официальное признание Персией независимости греческих городов на малоазийском побережье Эгейского моря, а фактически — их подчинение Афинам. С афинской стороны договор содержал обязательство не вторгаться больше на Кипр и на другие территории, вошедшие в зону контроля Персии, и не пытаться продвинуться на восток далее установленных границ.
Этот «Каллиев мир» оказался довольно прочным, обе стороны долгое время не допускали его сколько-нибудь существенных нарушений. Поэтому договор 449 г. до н.э. традиционно считается завершением Греко-персидских войн. Не возникает никакого сомнения в том, что он закреплял победу греков. Но, надо полагать, не всем в афинском полисе казалось, что он закреплял ее в должной мере, полностью и достойно компенсировал все понесенные победителями труды. Означенные в договоре их приобретения могли выглядеть слишком скромными. В частности, Кимон, останься он в живых, вряд ли приветствовал бы «Каллиев мир». В данном свете показательно, что, по некоторым сведениям (Demosth. XIX. 273) (правда, не вполне понятно, насколько достовер-
- 257 -

ным), Каллий при сдаче отчета о посольстве был привлечен к суду, едва не приговорен к смертной казни и в конце концов наказан крупным штрафом134.
Близилась к концу и Малая Пелопоннесская война. В 447 г. до н.э., после того как истек срок заключенного Кимоном пятилетнего перемирия со Спартой, в ней началась последняя вспышка вооруженных действий. На этот раз положение складывалось явно не в пользу Афин. Против их владычества восстала Беотия, и афинянам пришлось вывести свои войска из этой области135. В следующем году поднял восстание один из старинных афинских союзников — остров Эвбея; это восстание лишь с трудом удалось подавить. Тогда же от Афин отпали Мегары, вновь перейдя на сторону Пелопоннесского союза. Одновременно в Аттику двинулось сильное спартанское войско, и афинским властям лишь путем умелой дипломатии удалось избежать столкновения (см. подробнее в следующей главе), которое закончилось бы для них неминуемым поражением. Попытка создать сильный сухопутный союз под гегемонией Афин, добиться преобладания над Спартой в этой геостратегической сфере потерпела крах.
В конечном счете между Афинами и Спартой был в 446 г. до н.э. заключен мир (так называемый «Тридцатилетний мир», поскольку договор должен был сохранять силу в течение 30 лет, хотя фактически он действовал лишь 15)136. Этот мирный договор, завершивший войну, закреплял равновесие сил между двумя ведущими полисами и возглавлявшимися ими симмахиями, устанавливал их сферы влияния в Греции. Таким образом, вновь сложилось некое подобие внешнеполитического дуализма. Впрочем, мир не был прочным.
134 у Плутарха (Cim. 13) читаем противоположное: об особых почестях, будто бы оказанных Каллию за успех мирных переговоров. Но подобная высокая оценка договора возможна была лишь по контрасту с Анталкидовым миром 387 г. до н.э., на фоне которого Каллиев мог действительно представляться выдающимся достижением Афин. А в момент своего заключения, насколько можно судить, мир 449 г. до н.э. действительно не вызвал в афинском полисе экстраординарных восторгов. Обоснование Нашей позиции см.: Суриков И.Е. Два очерка... С. 106— 107.
135 См. об этих событиях: Баклер Дж. Спарта, Фивы, Афины и равновесие сил в Греции (457-359 гг. до н.э.) // МГДА Ч. 1. С. 75 и след.
136 В состав афинского посольства, заключавшего этот договор, входил (Diod. XII. 7) и, скорее всего, являлся его главой (Badian Ε. From Plataea... P. 141), все тот же Каллий, сын Гиппоника, бывший уже в весьма Преклонных летах.
- 258 -

Рано или поздно не могла не состояться новая, решающая схватка за лидирующее положение в эллинском мире, поскольку причины существовавших противоречий остались не ликвидированы. А главное — между Афинами и Спартой ни в чем теперь не существовало доверия, в отличие от того периода, на который пришелся апогей деятельности Кимона.
Во многом символично, что Кимон ушел из жизни именно тогда, когда в Греции наступали новые времена. В изменявшемся мире ему не оставалось уже места, будь то в плане внутренней политики, в области которой полис пошел по пути радикальной демократии, или политики внешней, где при Перикле восторжествовали более узкие, сугубо «афиноцентристские» подходы. Останки Кимона, скончавшегося на Кипре, были доставлены флотом в Афины (Plut. Cim. 19), и там его похоронили в так называемых «Кимоновых гробницах» (Κιμόνεια μνήματα) - располагавшейся в аттическом деме Кела родовой усыпальнице Филаидов, в которой членов этого рода погребали уже как минимум с VI в. до н.э.137 Преемником Кимона во главе его политической группировки, главным отныне противником Перикла стал зять покойного полководца Фукидид, сын Мелесия. Но об этом речь пойдет, помимо прочего, уже в следующей главе.
137 Об этой усыпальнице см.: Humphreys S. The Family, Women and Death: Comparative Studies. L., 1983. P. 102.

Глава V
Перикл: человек, давший имя эпохе

Spoiler (expand)

Переходя к данной главе, посвященной самому знаменитому из политических лидеров классической афинской демократии, автор оказывается перед лицом значительных трудностей. Причем трудности эти совершенно иного рода, нежели те, с которыми мы сталкивались, излагая биографии, скажем, Аристида или Кимона. Там основным фактором оказывалась недостаточная изученность деятельности указанных политиков в историографии. Соответственно, в каких-то случаях приходилось, на свой страх и риск, впервые предлагать собственные решения тех или иных проблем — решения, безусловно, гипотетические, порой уязвимые для критики.
В случае с Периклом ситуация прямо противоположна: не недостаток, а избыток. Он является одним из излюбленных персонажей науки об античности. Невозможно назвать другого политического деятеля Греции V в. до н.э., которому было бы посвящено — не говорим уже, такое же, но хотя бы отдаленно сопоставимое количество исследовательских и популярных работ. Если бы мы поставили перед собой задачу дать даже только выборочную библиографию, она одна заняла бы многие страницы убористого шрифта: десятки монографий, сотни, а, пожалуй, и тысячи статей... В подобных условиях выход каждой новой работы о Перикле, тем более общего характера, способен вызвать у читательской аудитории не столько интерес, сколько некоторое удивление: а зачем? И что, по большому счету, можно еще сказать о Нем нового?1 Во всяком случае, в главе книги: ведь глава
1 Конечно, автору этих строк в ряде статей о Перикле приходилось высказывать новые идеи по поводу тех или иных проблем его деятельности. См., в частности: Суриков И.Е. Перикл и Алкмеониды // ВДИ. 1997.
- 260 -

неизбежно должна быть достаточно краткой. А о Перикле нужно писать книгу, причем такие книги на русском языке есть (см. ниже, там где мы будем рассматривать литературу о нем).
Одним словом, перед нами стояла непростая дилемма. Совсем не давать главу о Перикле? Но в монографическом исследовании, рассматривающем политиков времен расцвета афинской демократии, такой пробел был бы решительно недопустим. Дать такую главу? Но тогда придется смириться, как с неизбежным фактом, с тем, что она будет довольно конспективной (надеемся, что не поверхностной), что многие сюжеты перикловой биографии будут в ней освещены кратко, без детализации, а более подробно нужно будет углубиться разве что в те проблемы, с традиционным решением которых мы не согласны. Приходится пойти именно по этому пути: прекрасно осознаем все его недостатки, но лучшего выхода не видим.
Кстати, небезынтересен уже сам вопрос: в чем же причины столь пристального, непрекращающегося внимания антиковедов к Периклу? Почему, собственно, о нем так много пишут? Ведь в источниках его деятельность отражена не лучше, чем деятельность большинства других политиков классических Афин. О нем известно ненамного больше, чем, например, о Фемистокле или Кимоне, и, пожалуй, меньше, чем об Алкивиаде или Демосфене2.
№ 4. С. 14 — 35; Он же. Попытка торговых санкций в классической Греции: мегарская псефисма Перикла и ее последствия // TT AM. С. 29 — 41; Он же. Историко-географические проблемы понтийской экспедиции Перикла // ВДИ. 1999. № 2. С. 98-114; Он же. Перикл. Амис и амазонки // Из истории античного общества. Н. Новгород, 1999. Вып. 6. С. 147—152; Он же. Ксантипп, отец Перикла: штрихи к политической биографии // ПИФК. 2000. Вып. 8. С. 100— 109; Он же. Внешнеполитические концепции Кимона и Перикла: сравнительный анализ // Историки в поисках новых смыслов. Казань, 2003. С. 225 — 230; Он же. Сумерки «олимпийца»: О «развенчании» Перикла в одной недавней книге // SH. М., 2005. Т. 5. С. 171 - 179. Но новизна в этих работах относится по большей части к деталям. В области же вещей по-настоящему принципиальных, наверное, действительно почти невозможно написать о Перикле что-нибудь такое, что еще никогда и никем не писалось.
2 В. Билль пишет: «Ни об одном другом из знаменитых государственных деятелей или полководцев античности не известно так мало», как о Перикле. См.: Will W. Perikles. Reinbek, 1995. S. 12. Но это, конечно, явное преувеличение. Значительно меньше, чем о Перикле, известно, чтобы не ходить далеко за примерами, о Клисфене, Мильтиаде, Аристиде и многих других...
- 261 -

На этот вопрос попытался дать ответ В. Билль в двух своих книгах о Перикле3. Ответ получился следующим. Подлинное «открытие Перикла», пробуждение ярко выраженного интереса к нему произошло, по мнению ученого, в XVIII в., начиная с Винкельмана. Именно тогда появляются выражения «эпоха Перикла», «Периклов век». Ныне они стали совершенно расхожими при определении периода высшего политического и культурного расцвета классической Греции, пика развития афинской демократии и Афинской морской державы, создания наиболее грандиозных шедевров в области литературы и искусства... «Периклов век» — так зачастую называют не только конкретные годы преобладающего влияния Перикла в афинском полисе, но и всю Пентеконтаэтию, а, случается, и всю эллинскую классику V в. до н.э. Тем самым Перикл неразрывно связывается со всем лучшим, что было в греческом мире его времени, предстает символом и едва ли не главным творцом этих достижений. А между тем сама античность — это следует специально подчеркнуть — совершенно не знала выражения «Периклов век» или аналогичных ему: эти выражения — продукт историографии Нового времени.
Периклу «везло» и в дальнейшем: вокруг его имени не кипели споры, ему не давалось разноречивых и даже полярно противоположных оценок, как Демосфену или Алкивиаду. Редкостный случай: со знаком безусловного позитива, с нескрываемой симпатией воспринимали его представители самых различных идеологий: как приверженцы либеральной демократии, видевшие в нем одного из «отцов-основателей» этой политической системы, так и, скажем, немецкие историки, подпавшие под влияние фашизма, которые подчеркивали, что Перикл был идеальным вождем (Führer) народа, выразителем «нордического» духа. Перикл устраивал всех. А главное — великая историческая эпоха требовала своего
3 Will W. Perikles... S. 7 u. folg.; Idem. Thukydides und Perikles: Der Historiker und sein Held. Bonn, 2003. S. 245 u. folg. На эти книги нам и в дальнейшем предстоит часто ссылаться (к оценке первой из них см.: Суриков И.Е. Сумерки «олимпийца»...). Во-первых, они, насколько нам известно, на сегодняшний день являются последними в мировой историографии Монографическими исследованиями о Перикле (до подготовки данной книги к печати); соответственно, автор в значительной мере учитывает обширную предшествующую литературу. Во-вторых, книги В. Билля изобилуют неортодоксальными, откровенно полемичными суждениями, которые очень часто, в свою очередь, побуждают к несогласию и научному спору.
- 262 -

героя, который стал бы ее, так сказать, персональным воплощением; как казалось, Перикл более, чем кто-либо иной, удовлетворял этим требованиям.
Можно сколько угодно протестовать против такого восприятия Перикла в современной историографии (да и не только в историографии, а и на уровне массового сознания), можно, как делает В. Билль, неустанно доказывать, что этот политик в действительности был фигурой куда меньшего масштаба; но принципиально изменить что-либо вряд ли в наших силах. Выражение «Периклов век» уже не изъять из обращения, и Перикл (что бы о нем ни говорили, какие бы недостатки в нем ни находили) останется в истории как выдающийся государственный деятель. Трактовать ли понятие «Периклов век» узко или расширительно — не столь важно: все равно перед мысленным взором каждого, кто пытается представить себе классическую Грецию, встает именно образ Афин эпохи Перикла, а не что-либо иное. Афины Эсхила, Софокла и Еврипида, софистов и Сократа, Геродота и Фукидида, Фидия и Иктина — это в то же самое время Афины Перикла. И, наверное, перед нами все-таки не случайное совпадение.
Коль скоро Перикл стоял во главе афинского полиса именно тогда, когда этот полис достиг своего наивысшего расцвета, имеет смысл, прежде чем перейти к конкретному обзору биографии интересующего нас здесь политика, сказать несколько слов о жителях демократических Афин, о тех людях, лидером и простатом которых он выступал. Гражданский коллектив одного из крупнейших государств Греции, охватывавшего собой всю Аттику, составлял на 432 г. до н.э.4 от 40 до 50 тыс. взрослых полноправных муж-
4 В дальнейшем в цифровых выкладках мы опираемся прежде всего на лучшие, насколько нам представляется, работы по афинской демографии, принадлежащие А. Гомму и М. Хансену. См.: Gomme A.W. The Population of Athens in the Fifth and Fourth Centuries B.C.: Repr. ed. Westport, 1986; Hansen M.H. Three Studies in Athenian Demography. Copenhagen, 1988. Разумеется, между двумя исследователями (да и не только между ними, а и между всеми, кто занимался этой проблематикой) существуют расхождения в конкретных цифрах, что обусловлено объективными причинами — отсутствием прямых данных (например, какой-либо официальной документации) для V в. до н.э., что заставляет прибегать к косвенным способам вычислений, В любом случае лучшее, что можно установить, — это порядок цифр, достаточно приблизительный, а не точные числа.
- 263 -

чин (вместе с членами семей их насчитывалось, соответственно, 150 —200 тыс.).
Естественно, афинское гражданство не представляю из себя однородную массу. В V в. до н.э. в социальной сфере еще сохранялось традиционное деление на четыре солоновских имущественных класса, хотя теперь оно уже не имело большого значения для политической жизни, как мы видели из главы I. Первые два класса — пентакосиомедимны и всадники — включали в себя в значительной части представителей старой знати. Аристократов в Афинах по-прежнему проживало довольно много (сам Перикл был одним из них), По законам они не пользовались какими-либо привилегиями; тем не менее их высокий престиж и авторитет, получаемое выходцами из знатных семей хорошее образование, сохранившееся у многих из них от предшествующих эпох большое богатство выдвигали их на наиболее видную роль в общественной жизни. Именно аристократы чаще всего избирались высшими должностными лицами, возглавляли военные экспедиции в качестве командующих. Изменить положение в этом отношении не смогли, по большому счету, даже демократические реформы Клисфена, Фемистокла, Эфиальта... И лишь при Перикле ситуация начала принимать кардинально иной характер5, что знаменовало дальнейшую и уже необратимую демократизацию полиса.
Входили в первые два цензовых класса, помимо аристократов, также и весьма зажиточные граждане незнатного происхождения, составившие свое состояние на торговле и ремесленном производстве (крупные оптовые купцы, владельцы мастерских)6. Впрочем, говоря о богачах, следует обязательно учитывать, что слой сказочно богатых магнатов в Афинах и в греческом полисном мире в целом — в отличие от Востока — так и не сложился. Эллада была довольно бедной страной, ее жители мыслили соответствующими категориями; не удивительно, что даже самые крупные состояния выглядели по нашим меркам довольно скромными. Мы уже видели, что состояние человека, считавшегося богатейшим в
5 Суриков И.Е. Из истории греческой аристократии позднеархаической и раннеклассической эпох. М., 2000. С. 27.
6 Общий и в то же время детальный просопографический обзор семей наиболее богатых афинских граждан (как знатных, так и незнатных) см. в фундаментальном, ставшем с момента своего выхода поистине незаменимым тр.: Davies J.K. Athenian Propertied Families, 600-300 B.C. Oxford, 1971.
- 264 -

Афинах, а то и во всей Греции, — Каллия, сына Гиппоника, заключившего мир с Персией, — оценивалось в 200 талантов (ок. 5200 кг серебра). Для какого-нибудь персидского вельможи это были бы «карманные деньги». Впрочем, богатство во все времена — понятие относительное7.
В целом отношение к богачам со стороны массы рядового демоса было в Афинах скорее подозрительным. Считалось, что очень состоятельные люди самим своим существованием как бы нарушают принцип всеобщего равенства. Для восстановления «справедливости» демократический полис налагал на таких граждан различного рода общественные повинности — литургии. Институт литургий, без преувеличения, является ключевым для осмысления целого ряда сторон функционирования классической афинской демократии, и потому имеет смысл остановиться на нем чуть подробнее8.
К основным видам литургий относились триерархия (афинянин, которому выпала эта повинность, должен был за свой счет оснастить и укомплектовать экипажем военный корабль), гимнасиархия (организация спортивных состязаний, устройство гимнасиев — помещений для атлетических упражнений), хорегия (набор, оплата и подготовка хора и актеров для праздничных представлений, в том числе и театральных). В вопросе о генезисе литургий мы совершенно солидарны с мнением специально изучавшей их Л.Д. Бондарь, которая отмечает, что «этот обычай... уходит корнями в глубь греческой истории и предстает перед нами как порождение аристократического общества. С другой стороны, имеются примеры аналогичных обычаев (обычаев раздаривания и истребления своего имущества) в целом ряде архаических обществ... Однако афинская демократия сумела приспособить эту систему для своих нужд, сделав ее эффективным способом перераспределения средств»9.
Сказанное представляется нам в высшей степени принципиальным. Нам в другой связи не раз уже приходилось указывать, что афинская демократия (во всяком случае, в V в. до н.э.) в весьма значительной мере жила наследием ари-
7 Ср.: Суриков И.Е. Из истории греческой аристократии... С. 16.
8 О различных видах литургий см. в отечественной историографии: Бондарь Л.Д. Общественные повинности (литургии) в Афинах 5 — 4 вв. до н.э.: автореф. дисс.... канд. ист. наук. СПб., 1997; Она же. Гимнасиархия в Афинах//AM. С. 139-155.
9 Бондарь Л.Д. Общественные повинности... С. 19-20.
- 265 -

стократического прошлого10. Реалии, порожденные социумом знати, демос перенимал, переносил на себя, крепко брал в свои руки. Так получилось и с институтом литургий: восходя в своих истоках к архаичнейшим традициям типа потлача североамериканских индейцев, он стал в конечном счете механизмом, посредством которого государство перекладывало значительную часть своих расходов на частных лиц, тем самым решая многие свои финансовые проблемы11. Впрочем, это было и неизбежно: в полисных условиях граждане не платили регулярных прямых налогов типа подоходного (лишь в экстренных ситуациях взимался единоразовый чрезвычайный налог — эйсфора12), и литургии в известной степени заменяли собой налогообложение.
Нужно сказать, что в эпоху расцвета демократии сами богачи, заботясь как об общем благе полиса, так и о собственном престиже, относились к литургиям ревностно, отнюдь не пытаясь уклониться от них, а, напротив, стремясь перещеголять друг друга блеском и щедростью трат. Активное исполнение литургий приносило почет, рост политического влияния, а это считалось более весомым, чем накопление материальных ценностей13.

[Redkout]

Глава V Перикл: человек, давший имя эпохе. Продолжение

Spoiler (expand)

Третий имущественный класс — зевгиты, среднезажиточные крестьяне, — весьма значительный по численности, на ранних этапах эволюции демократии, в ее «клисфеновский» период составлял главную социальную опору народовластия. Но в течение V в. до н.э. постепенно все большую
10 См., в частности: Суриков И.Е. Из истории греческой аристократии... С. 28; Он же. Демократический полис и родословные аристократов: о некоторых особенностях генеалогической традиции в классических Афинах // Древнейшие государства Восточной Европы. 2002 год. Генеалогия как форма исторической памяти. М., 2004. С. 175 и след.; Он же. Функции института остракизма и афинская политическая элита // ВДИ. 2004. № 1. С. 21.
11 Во избежание возможных недоразумений считаем необходимым подчеркнуть (как всегда делаем в подобных случаях), что следует четко отделять друг от друга вопрос этиологии феномена и вопрос его актуальной функции. Афинские богачи-аристократы, исполнявшие в V в. до н.э. литургии вряд ли воспринимали свои действия как осуществление потлача.
12 Об этом налоге см.: Глускина Л.М. Эйсфора в Афинах IV в. до н.э. // ВДИ. 1961. №2. С. 23-38.
13 Из речей ораторов видно, что даже еще в IV в. до н.э., когда уже начало происходить отчуждение граждан от общественной жизни, все-таки сплошь и рядом участвовавшие в судебных процессах лица ссылались на исполнявшиеся ими литургии, чтобы поднять свою репутацию в глазах присяжных.
- 266 -

роль начинал играть четвертый класс (феты), объединявший беднейших крестьян и ремесленников, наемных рабочих-поденщиков, а также лиц неопределенных занятий. Как мы уже видели выше, значение фетов особенно повысилось в ходе Греко-персидских войн, когда в связи с реализацией морской программы Фемистокла и созданием мощного афинского флота они впервые были в крупных масштабах включены в состав вооруженных сил, служа гребцами на триерах.
В отношении этой беднейшей части гражданского коллектива государство проводило вполне определенную социальную политику поддержки. Оно охраняло фетов от окончательного разорения, для чего старалось прежде всего обеспечить их земельными наделами — хотя бы за пределами Аттики, на землях полисов — членов Афинского морского союза. Именно этой цели служил институт клерухий, который мы уже характеризовали в предыдущей главе и который достиг наивысшей степени развития именно при Перикле. Далее, по инициативе того же политика для бедняков организовывались хорошо оплачиваемые общественные работы, чаще всего строительные. В их же интересах, естественно, была введена мистофория.
Разумеется, все это вводило Афины в весьма значительные траты: реальная демократия (повторим снова и снова) — дорогостоящая вещь. Не будет преувеличением сказать, что ни один другой полис греческого мира не мог позволить себе расходы подобного масштаба; но стабильности и даже росту афинского бюджета в колоссальной мере способствовал взимавшийся с союзников форос.
Помимо граждан, в Афинах жила еще одна довольно многочисленная категория свободного населения - метэки («рядом живущие»). Их в «Периклов век» насчитывалось (по различным и, безусловно, весьма приблизительным подсчетам) 25 — 35 тыс. вместе с членами семей. Статус метэков имели отпущенные на волю рабы, но прежде всего - лица, переселившиеся на постоянное жительство в Аттику из других мест, а также их потомки. Семья таких переселенцев могла проживать на территории афинского полиса на протяжении многих поколений, отчего они тем не менее не становились гражданами: такого понятия, как натурализация «по давности», не существовало. Только специальным решением экклесии, принимавшимся всякий раз ad hominem и силы прецедента не имевшим, мог метэк за какие-нибудь особые
- 267 -

заслуги войти в состав гражданского коллектива, а принимались такие решения в V в. до н.э. исключительно редко.
Не пользуясь гражданскими правами, метэки не могли участвовать в управлении государством, при этом, в отличие от граждан, они платили регулярный (ежегодный) налог в полисную казну (μετοίκιον). Неполная правоспособность метэков проявлялась и в том, что каждый из них должен был иметь простата (покровителя) из числа граждан; последний представлял и защищал интересы метэка перед государственными органами, чего метэк не мог делать непосредственно.
Важнейшим ограничением, накладывавшимся на метэков, было запрещение владеть землей на правах частной собственности (ввиду неразрывной связи в полисных условиях категорий гражданина и земельного собственника). Источником существования метэков не могло поэтому служить сельское хозяйство, и они чаще всего занимались ремеслом и торговлей. Впрочем, в условиях экономически развитого афинского полиса эти виды деятельности приносили значительные доходы. Многие из метэков являлись весьма зажиточными людьми и были, несмотря на низкий правовой статус, вполне удовлетворены своим положением в Афинах.
Прямое, непосредственное участие в политической жизни, разумеется, было для метэков невозможно. Впрочем, некоторые из них — те, которые стремились играть видную общественную роль, — добивались этого, но косвенными путями, не через политику. Достаточно напомнить имена нескольких видных афинских метэков второй половины V в. до н.э. (т.е. эпохи Перикла и его ближайших преемников): Анаксагор, известнейшая в полисе личность, друг и в некоторой степени учитель Перикла; Геродот, который публичным чтением отрывков своего исторического труда в Афинах снискал себе огромный успех; Протагор, за которым, когда он прибывал в «город Паллады», буквально толпами ходили молодые люди из знатных семей; Лисий, типичный представитель той самой «метэкской наследственной аристократии» — еще его отец Кефал был и богатым, и влиятельным, и вхожим в высшие эшелоны власти, вплоть до окружения «первого гражданина».
Следует полагать, что наиболее выдающиеся представители сословия метэков всегда активно и небезуспешно, используя свои связи, «лоббировали» собственные интересы в
- 268 -

народном собрании и других государственных институтах, опосредованно определяя некоторые политические решения. Конечно, при Перикле это происходило лишь в умеренных масштабах. Еще далеко было до IV в. до н.э., когда иные политики-лидеры, попадая в материальную зависимость от состоятельных метэков, становились рупорами их воли, когда складывалась парадоксальная ситуация: гражданин, причем авторитетный гражданин, служил своей деятельностью какому-нибудь трапезиту Пасиону или Формиону, метэку, иногда — бывшему рабу.
Коль скоро речь зашла о рабах, нельзя не сказать и об этой, находившейся на самом низу социальной лестницы (но при этом одной из наиболее многочисленных) сословной группе14. Кстати, что касается их численности, она сама по себе является предметом дискуссий. Некоторые античные авторы (впрочем, поздние и не слишком достоверные) называют колоссальную цифру — 400 тыс. человек. В серьезной науке наших дней эта цифра, как правило, не вызывает доверия и воспринимается как риторическое преувеличение15. Согласно наиболее взвешенным и осторожным оценкам, рабов в афинском полисе классической эпохи насчитывалось примерно в два раза меньше, чем свободных16, иными словами, что-то на уровне 100 тыс. и не больше. Впрочем, и это тоже весьма значительное число — около трети всего населения государства!
14 Подчеркнем принципиальный, как нам кажется, момент. Рабы в античном полисе представляли собой именно сословную группу, а не класс, как часто полагают. Класс — категория экономическая, предполагающая, что входящие в нее лица занимают более или менее аналогичное место в процессе производства. К рабам, среди которых встречались сельскохозяйственные работники, рудокопы, лица, трудившиеся в ремесленных мастерских, домашние слуги, организаторы-управляющие и т.д., и т.п., сказанное не подходит: никакого экономического единства мы здесь не находим. Сословие — категория юридическая, объединяющая подпадающих под нее лиц более или менее единым правовым положением, общим набором прав и обязанностей: в случае рабов — полным отсутствием прав, вплоть до принципиального отрицания за ними сколько-нибудь правоспособной личности, могущей распоряжаться собой. И вот это к рабам как раз в полной мере относится.
15 См. разбор релевантных данных в раб.: Westermann W.L. Athenaeus and the Slaves of Athens // Slavery in Classical Antiquity. Cambridge, 1960. P. 73 — 92. В. Вестерманн, как известно, явился фактическим основоположником нового, более реалистичного подхода к рассмотрению античного рабства в мировой историографии.
16 Hansen М.Н. Three Studies... P. 12.
- 269 -

Как бы то ни было, вряд ли когда-либо удастся установить количество рабов в Афинах сколько-нибудь точно: естественно, рабы, в отличие от граждан и метэков, не вносились ни в какие переписи. Впрочем, упомянув раз об этой части населения, в дальнейшем мы говорить о ней практически не будем, поскольку для основной тематики монографии — политической — это совершенно иррелевантно. Рабы не имели ровным счетом никаких механизмов для участия в политике — прямого или косвенного, регулярного или спорадического, — для защиты своих сословных интересов, да и в высшей степени сомнительно, чтобы они сознавали наличие таких интересов.
Нам же приходится иметь дело почти исключительно с гражданами. Именно ими на протяжении достаточно длительного хронологического отрезка управлял герой данной главы.

* * *

Как мы уже отмечали выше, в нарративной традиции деятельность Перикла отражена, в общем-то, не лучше и не хуже, чем деятельность большинства его знаменитых предшественников и современников — Фемистокла, Аристида, Кимона... Если в современной историографии принято резко выделять Перикла из их числа, ставя на какой-то особый пьедестал и награждая эпитетами преимущественно в превосходных степенях, то подавляющее большинство древнегреческих писателей, напротив, рассматривает интересующего нас здесь политика как одного из многих, как достойного представителя эпохи — но наряду со всеми остальными. Одно исключение, впрочем, имеется, и именно это исключение впоследствии сыграло решающую роль в формировании и эволюции образа «уникального» Перикла. Ведь речь идет об «Истории» Фукидида — гениальном труде автора, по широте и глубине охвата действительности намного опередившего свое время, грандиозном полотне бытия греческого мира последней трети V в. до н.э.
Труд Фукидида, помимо других своих многочисленных достоинств, важен для нас тем, что он является важнейшим источником о Перикле, по своему значению намного превосходящим все остальные. Это живое свидетельство современника, еще видевшего «первого гражданина» собственными глазами и задавшегося целью рассказать о нем потомкам.
- 270 -

Отметим имеющую место парадоксальную ситуацию: с точки зрения хронологической и, так сказать, чисто «количественной», Перикл занимает не столь уж большое место в «Истории»: ведь это сочинение описывает в первую очередь Пелопоннесскую войну, а Перикл скончался в самом ее начале. В труде Фукидида восемь книг, и Перикл действует только в первых полутора — немного! Скажем, намного чаще историк обращается к Алкивиаду.
Тем не менее, хотя Фукидид и имеет возможность затронуть в своем повествовании только последние несколько лет жизни Перикла, даже и этого ему достаточно, чтобы изобразить грандиозную, почти титаническую фигуру, становящуюся одним из главных героев произведения17. Историк, в частности, вкладывает именно в уста Перикла несколько принципиальных, программных речей — прежде всего знаменитейшую «Надгробную речь» (Thuc. II. 35 — 46), которая с полным основанием считается лучшей в античной литературе характеристикой афинской демократии. Исключительно важна также итоговая, посмертная оценка Фукидидом Перикла (Ibid. 65), которую имеет смысл процитировать in extenso:
«...Для государственной деятельности Перикла считали наиболее достойным. Пока Перикл в мирное время стоял во главе города, он всегда управлял мирно и справедливо, прочно укреплял его безопасность, и при нем город достиг вершины могущества. Когда же началась война, то оказалось, что он также правильно оценил ее важность и значение... После его кончины афиняне убедились в том, насколько правильны были его расчеты и предвидения относительно хода войны... Перикл, как человек, пользовавшийся величайшим уважением сограждан за свой проницательный ум и несомненную неподкупность, управлял гражданами, не ограничивая их свободы, и не столько поддавался настроениям народной массы, сколько сам руководил народом. Не стремясь к власти неподобающими средствами, он не потворствовал гражданам, а мог, опираясь на свой авторитет, и резко возразить
17 В. Билль даже считает, что просто самым главным. По его мнению, начиная с главы II. 65 (смерть «первого гражданина») описание всех последующих лет войны оказывается не более чем «подстрочным примечанием к изображению Перикла» (Will W. Thukydides und Perikles... S. 186). Это суждение представляется нам явным преувеличением. Тем не менее рекомендуем читателю обращение к указанной монографии Билля, которая представляет собой важнейшее на сегодняшний день источниковедческое исследование образа Перикла у Фукидида.
- 271 -

им. Когда он видел, что афиняне несвоевременно затевают слишком дерзкие планы, то умел своими речами внушить осторожность, а если они неразумно впадали в уныние, поднять их бодрость. По названию это было правление народа, а на деле власть первого гражданина. Из преемников Перикла ни один не выдавался как государственный деятель среди других, но каждый стремился к первенству и поэтому был готов, потакая народу, пожертвовать даже государственными интересами».
Рассмотрим контекст и факторы появления этого панегирика (здесь опять же интересными представляются выкладки В. Билля). Труд Фукидида был завершен уже после окончания Пелопоннесской войны и поражения Афин; поэтому его волнует вопрос о причинах катастрофы и о том, существовала ли возможность ее избежать. Давая урок своим современникам, поколению, проигравшему войну, историк рисует обобщенный образ «поколения отцов», которое было во всех отношениях лучше (подход вполне типичный для консервативно-традиционалистского менталитета классической античности) и ни в коем случае не допустило бы поражения. На роль живого воплощения этого «поколения отцов» Перикл подходил намного лучше, чем кто-либо другой. Его не стало почти в самом начале военных действий, и впоследствии ничто не мешало строить догадки о том, что, останься он в живых, афиняне вышли бы победителями из столкновения со спартанцами. Он так и остался в глазах историка последним представителем мощи и величия Афин. «Перикл должен был... умереть рано, чтобы возродиться в труде Фукидида в ореоле героя»18.
Давая весьма высокую оценку Периклу, Фукидид тем самым выносит по контрасту обвинительный вердикт его политическим преемникам, ввергшим полис в пучину бед. Не случайно все остальные видные деятели Пелопоннесской войны (Клеон, Никий, Алкивиад) рассматриваются автором «Истории» исключительно «в свете Перикла», в порядке сравнения с ним — и сравнение это всегда оказывается для них невыгодным. Так, «демагог» Клеон предстает антиподом Перикла в чистом виде, хотя это противоречит исторической действительности: фактически у двух политиков было не меньше общих, чем отличительных черт (особенно если взять правильный ракурс сравнения и, сопоставить, скажем,
18 Will W. Perikles... S. 16.
- 272 -

молодого Перикла, атакующего Кимона в 60-е годы V в. до н.э., с молодым Клеоном, атакующим самого Перикла лет тридцать спустя19). Одним словом, Перикл у Фукидида становится некой идеальной моделью политика и полководца, «шаблоном», образом вообще без каких-либо недостатков. Он полностью освобожден от вины в развязывании афино-спартанского конфликта; его весьма спорная стратегия в первые годы Пелопоннесской войны20 представлена как единственно верная.
Итак, именно Фукидид стал основоположником «великого мифа» о Перикле. Характерно, что на первых порах этот миф не был подхвачен: автор «Истории» со своим однозначно позитивным отношением к Периклу остался, в общем-то, одинок в среде своих современников. У других писателей V в. до н.э., еще заставших «афинского олимпийца», он выступает в совершенно ином облике, несравненно менее привлекательном. Жесткий до беспощадности, прагматичный до цинизма государственный деятель, во внутренней политике не чуждый автократическим тенденциям, во внешней же не признающий ничего, кроме имперской мощи Афин... Таков Перикл в изображении знакомых уже нам Стесимброта, Иона Хиосского, а особенно в отзывах комедиографов21. Насколько дружественно суждение всех этих авторов о Кимоне — настолько же их отзыв о Перикле резко негативен, вплоть до того, что его объявляют тираном: более серьезного обвинения в эти времена просто не существовало22.
19 Ср.: Hornblower S. A Commentary on Thucydides. Oxford, 1992. Vol. 1. P. 346.
20 О ней см.: Allison J. W, Pericles' Policy and the Plague // Historia. 1983. Bd. 32, H. 1. S. 14-33; Ober J. Thucydides, Pericles, and the Strategy of Defence // CrAH. P. 171 - 188.
21 Разбор этих важных свидетельств о деятельности Перикла см. в монографии: Schwarze J. Die Beurteilung des Perikles durch die attische Komödie und ihre historische und historiographische Bedeutung. München, 1971.
22 Геродот упоминает о Перикле один-единственный раз (VI. 131), в довольно амбивалентном контексте — пересказывая сон о рождении льва, приснившийся будущей матери Перикла Агаристе. Метафорический мотив «рождения льва» был достаточно популярен в античной традиции (см. о его развитии: Dyson G.W. ΛΕΟΝΤΑ ΤΕΚΕΙΝ // ClQ. 1929. Vol. 23, Ν 3/4. P. 186 — 195), и его семантика не свободна от представлений о некой скрытой угрозе. От Геродота, который, как часто считается, входил в кружок Перикла, можно было бы ожидать и более однозначно позитивных отзывов об этом политике, которых мы, однако, у него не находим.
- 273 -

И впоследствии панегирическая точка зрения Фукидида на Перикла довольно долгое время так и оставалась редким исключением. Авторы IV в. до н.э. не испытывали большого интереса к личности и деятельности Перикла. В частности, для Платона и Аристотеля он, в сущности, был лишь одним из многочисленных афинских демагогов, внесшим свой вклад в «развращение» демоса, закономерным звеном в процессе деградации демократии; соответственно, он оценен ниже своих предшественников, но выше, чем позднейшие политики. Просто-таки бросается в глаза, например, насколько малое, просто-таки ничтожное место занимает Перикл в истории Афин, как она изложена в «Афинской политии» Аристотеля. Несколько скупых упоминаний — и не более. Автору этого трактата какой-нибудь Ферамен значительно более интересен, нежели многолетний лидер полиса23.
Ситуация мало изменилась и в эллинистическую эпоху, на протяжении которой Перикла тоже еще не относили к «великим людям» прошлого, не ставили в один ряд с Мильтиадом, Фемистоклом или Кимоном. Например, весьма характерно, что даже Корнелий Непот в своем сборнике жизнеописаний не счел нужным уделить Периклу место. Тут, правда, следует учитывать, что Непот писал биографии знаменитых полководцев, а за Периклом почти не числилось по-настоящему выдающихся военных побед.
На этом фоне появляется биография Перикла, составленная Плутархом24. Последнего можно с полным основанием назвать «вторым отцом» мифа о Перикле, еще более усилившим идеализацию этого деятеля. Восторженно относясь к Фукидиду (см., например: Plut. Nic. I)25, Плутарх всецело вос-
23 Об образе Перикла у Аристотеля имеется специальное исслед.: Schreiner J.H. Aristotle and Perikles: A Study in Historiography. Oslo, 1968. Но эта работа представляется нам написанной не на самом высоком уровне. Серьезный анализ автор подчас подменяет умозрительными гипотезами, а, кроме того, слишком зависит от схемы развития афинского локального историописания, предложенной Ф. Якоби, а эта схема сама по себе небесспорна.
24 Об этом произведении см.: Meinhardt Ε. Perikles bei Plutarch. Frankfurt a. Μ., 1957; Stadter Ph. A Commentary on Plutarch's Perikles. Chapel Hill, 1989.
25 Интересный случай расхождения субъективных и объективных интенций в творчестве античного автора. Субъективно Плутарх благоговел перед Фукидидом и крайне неприязненно относился к Геродоту, объективно же, как мы видели в главе II, являлся продолжателем скорее не фукидидовской, а геродотовской, «диалогичной» линии в историописании.
- 274 -

принял и его представления о Перикле. Во всех тех случаях, когда по тому или иному вопросу деятельности этого политика в предшествующей античной историографии противостояли друг другу позитивный отзыв Фукидида и негативный отзыв какого-либо другого автора, херонейский биограф безоговорочно становится на сторону первого. Спорные и неоднозначные эпизоды рассматриваются только в пользу Перикла. Поэтому, кстати, Плутарх вынужден, по большей части, только и делать, что оправдывать своего героя, защищать его от обвинений, столь изобилующих в традиции26.
Что нового вносит Плутарх в формирование образа Перикла? Если Фукидид, будучи историком Пелопонесской войны, естественным образом концентрирует свое внимание на последнем периоде деятельности «первого гражданина» (конец 30-х — начало 20-х годов V в. до н.э.), то Плутарх проецирует фукидидовскую «идеальную модель» на всю карьеру Перикла, начиная с его молодости. В частности, у Плутарха впервые появляется чрезвычайно важный аспект, полностью отсутствующий у Фукидида: Перикл не только как политический и военный лидер, но и как вдохновитель культурного расцвета классических Афин, инициатор строительной программы на Акрополе, глава плеяды ведущих интеллектуалов эпохи. Кстати говоря, именно данный аспект образа Перикла оказался особенно привлекательным впоследствии, когда этим государственным деятелем всерьез заинтересовались историки Нового времени.
В целом плутархова биография Перикла, бесспорно, является одной из лучших, наиболее информативных во всем сборнике «Сравнительных жизнеописаний» и должна быть с полным основанием отнесена к главным, наряду с трудом Фукидида, источникам, которые мы будем использовать в этой главе.
Помимо нарративной традиции, необходимо привлекать и другие виды источникового материала. Речь идет, в частности, о данных эпиграфики. Есть немногочисленные, но очень важные надписи, упоминающие Перикла. Между прочим, именно из эпиграфического документа (IG. II2. 2318. 9-11) мы узнаем о самом первом появлении будущего «первого
26 Об этих обвинениях, как они отразились в жизнеописании Плутарха, см.: Ferrarese Р. Caratteri della tradizione antipericlea nella «Vita di Pericle» di Plutarco // CISA. 1975. Vol. 3. P. 21-30.
- 275 -

гражданина» на арене общественной жизни (в качестве хо-рега; подробнее см. ниже). Достаточно надежно и восстановление имени Перикла как инициатора декрета (IG. I2. 77), устанавливающего наследственные почести потомкам тираноубийц Гармодия и Аристогитона (вторая половина 40-х годов или чуть позже)27. Перикл упоминается как один из стратегов в псефисме (IG. I3. 48), определявшей судьбу Самоса после подавления на острове восстания в 439 г. до н.э.
Гораздо больше надписей, в которых имя Перикла как таковое не фигурирует, но которые тем не менее могут служить важными свидетельствами о его внутренней и внешней политике, поскольку эти постановления, что практически несомненно, принимались при его косвенном участии. Перикл далеко не всегда вносил в Совет и экклесию проекты псефисм лично, чаще предпочитая действовать через второстепенных политиков из своего окружения. Собственно, об этом прямо пишет Плутарх (Pericl. 7): «Он (Перикл. — И.С.) появлялся среди народа лишь по временам, говорил не по всякому делу и не всегда выступал в народном собрании, но приберегал себя, как Саламинскую триеру (известный афинский государственный корабль. — И.С.)... для важных дел, а все остальное делал через своих друзей и подосланных им других ораторов».
Целый ряд декретов подобного рода дошел до нас. Среди них, в частности, важные псефисмы, регулировавшие отношения в Афинской архэ, совершенствовавшие администрирование в союзе и управление его членами: декрет Клиния 447 г. до н.э. (IG. I3. 34)28, декрет Каллия 434 г. до н.э. (IG. I3. 52р.
27 Forrest W.G. Aristophanes, Lysistrata 231 // C1Q. 1995. Vol. 45, N 1. P. 240-241.
28 Инициатор этого декрета Клиний — отец Алкивиада. Жена Клиния Диномаха была родной сестрой первой супруги Перикла. См.: Thompson W.E. The Kinship of Pericles and Alkibiades // GRBS. 1970. Vol. 11, N 1. P. 27 —33). Клиний принадлежал к самому близкому окружению Перикла: последний даже стал опекуном его детей, когда Клиний погиб в сражении.
29 Каллия, предложившего этот декрет, не следует путать со знаменитым дипломатом Каллием, сыном Гиппоника (последнего на момент принятия псефисмы уже не было в живых). Это — его родственник Каллий, сын Каллиада (о нем см.: Суриков И.Е. Два очерка об афинской внешней политике классической эпохи // МГДА. Ч. 1. С. 108), тоже представитель рода Кериков и тоже отличившийся на внешнеполитической арене (именно он заключил договоры Афин с великогреческими полисами Регием и Леонтинами).
- 276 -

Мы также по-прежнему остаемся в числе приверженцев традиционной точки зрения, согласно которой именно временем Перикла (40-ми годами V в. до н.э.) должен датироваться знаменитый Монетный декрет Клеарха (IG. I3. 1453), который породил колоссальную исследовательскую литературу и стал объектом острых дискуссий30. Все эти постановления рождались в виде законопроектов, так сказать, в «мозговом центре» Перикла, а уж кто конкретно потом внесет их на рассмотрение государственных органов — не имело принципиального значения: все равно наиболее осведомленные сограждане прекрасно понимали, что за фигура на деле стоит за этими акциями.
Несомненно, к числу весьма важных источников по деятельности Перикла принадлежат τά Περικλέους Εργα — возведенные по его инициативе памятники архитектуры и искусства. Эти памятники (прежде всего комплекс Афинского акрополя) восхищали уже современников, в значительной части сохранились в более .или менее пригодном для изучения состоянии вплоть до наших дней и, естественно, тоже породили весьма обширную исследовательскую литературу31. Перед нами — не только художественные шедевры, но и в полном смысле слова элементы монументальной пропаганды, характерной для «Периклова века». Фидий, руководивший реализацией строительной программы (скорее всего, он же и составил общий проект), был одним из самых близких друзей Перикла32 и увековечил эту их близость в рельефном
30 Более подробное изложение нашей точки зрения см.: Суриков И.Е. Полемика о датировке Афинского монетного декрета: к оценке аргументации сторон // Десятая Всеросс. нумизмат, конф.: тез. докл. и сообщ. М., 2002. С. 9-10.
31 Укажем лишь несколько важных исслед.: Boersma J.S. Athenian Building Policy from 561/0 to 405/4 B.C. Groningen, 1970; Donnay G. Politische Anspielungen in der attischen Kunst des 5. Jahrhundert // PSZ. S. 379-394; Knell H. Perikleische Baukunst. Darmstadt, 1979; Zinserling G. Das Akropolisbauprogramm des Perikles // Kultur und Fortschritt in der Blütezeit des griechischen Polis. В., 1985. S. 206-246; Corso A. Monumenti Periclei. Venezia, 1986; L'esperimento della perfezione: Arte e societä nell'Atene di Pericle / A cura di E. La Rocca. Milano, 1988; Castriota D. Myth, Ethos and Actuality: Official Art in Fifth-Century B.C. Athens. Madison, 1992. P. 134 — 229; Строгецкий В.М. Строительная политика Перикла и «культурная» экспансия Афин // АКРА: сб. науч. тр. Н. Новгород, 2002. С. 142-148.
32 В целом понятие «кружок Перикла», о котором еще пойдет речь ниже, представляется довольно расплывчатым; в него порой включают, без достаточных к тому оснований, едва ли не всех видных деятелей грече-
- 277 -

изображении амазономахии на щите храмовой статуи Парфенона — прославленной Афины Парфенос. Семантическая нагрузка этого изображения в святая святых главного аттического святилища была колоссальной. И в столь сакральном месте скульптор осмелился поместить в число участников битвы с амазонками Перикла (судя по всему, в образе Тесея), а рядом — и самого себя33, за что, кстати, и пострадал впоследствии. Весь этот эпизод известен не только из письменного источника (Plut. Pericl. 31); к счастью, частично сохранилась одна из реплик щита Афины; реплика (так называемый «щит Странгфорда») поздняя и небольшая, но даже и ней прекрасно виден Перикл — почти точь-в-точь такой, как описывает Плутарх: «Рука Перикла, державшая поднятое копье перед лицом, сделана мастерски, как будто он хочет прикрыть сходство, но оно видно с обеих сторон»34.
Коль скоро речь зашла о скульптуре, нельзя не упомянуть знаменитый бюст Перикла работы принадлежавшего к его кругу скульптора Кресилая (Plin. Nat. hist. XXXIV. 74). Бюст дошел до нашего времени в позднейших копиях, которые, насколько можно судить, весьма верно передают оригинал. Благодаря этому, ставшему хрестоматийно известным памятнику Перикл является, пожалуй, самым «узнаваемым» из древнегреческих политических деятелей V в. до н.э. Он изображен в шлеме — дабы, согласно канонам высокой классики, предполагавшим изображение идеально совершенного человека, без телесных недостатков, скрыть его небольшое уродство: голова у Перикла «была продолговатая и несоразмерно большая. Вот почему он изображается почти на всех статуях со шлемом на голове, — очевидно, потому, что скульпторы не хотели представлять его в позорном виде» (Plut. Pericl. 3). Комедиографы, в отличие от ваятелей, не имели подобных комплексов и поэтому постоянно подшучивали над головой Перикла, называя его «головастым Зевсом» (Ζευς καραιός), «лукоголовым Зевсом» (σχινοκέφαλος Ζευς), «собирателем голов» (κεφαληγερέτα — пародия на гомеровское νεφεληγερέτα, «собиратель туч»), «.главой (κεφάλαιον)
ской культуры V в. до н.э. Но как раз в отношении Фидия сомнения неуместны: он, безусловно, был близок к Периклу, причем не только в силу профессии, но и лично.
33 Об историко-политическом контексте изображения см.: Суриков И.Е. Перикл, Амис...
34 Ср.: Маринович Л.П., Кошеленко Г.А. Судьба Парфенона. М., 2000. С. 103-105.
- 278 -

подземных царств» (здесь опять же игра слов, опирающаяся на имеющую место в греческом языке, как и в русском, семантическую и этимологическую близость слов «голова» и «глава»). Порой выходило действительно забавно, как, например, у комика Телеклида, писавшего, что Перикл «то садит в городе в недоумении от множества дел, с тяжелой головой, то один из головы своей огромной поднимает страшный шум»35. Интересно, что на бюсте Кресилая Перикл, в общем-то, не производит впечатления «лукоголового». Либо комедиографы, по своему обыкновению, чрезмерно преувеличили эту особенность внешности «первого гражданина», либо скульптор его сильно приукрасил.
Переходя к историографии о Перикле, повторим то, что было уже сказано в начале главы: эта историография колоссальна, практически необъятна. Не имеет никакого смысла перечислять работы о нем хотя бы с некоторой степенью полноты и репрезентативности, поэтому мы назовем лишь некоторые важнейшее монографические исследования: книги Й. Грегора, М. Делькур, Г. Де Санктиса, Э. Берна, Л. Омо, В. Эренберга, Ф. Шахермейра, П. Клоше, С. Бауры, Ф. Шатле, Ж.-Ж. Маффра, А. Кравчука, Ч. Форнары и Л. Сэмонса, Д. Кэгена, М. Леви36. Иными словами, исследования, посвященные Периклу, изобилуют практически во всех ведущих национальных школах антиковедения: англо-американской, немецкой, французской, итальянской и др. Для подавляющего большинства перечисленных монографий характерна ярко выраженная апологетическая, идеализирующая
35 Все эти цитаты сохранены для нас Плутархом в биографии Перикла — произведении, которое и в целом является ценнейшим кладезем фрагментов из не дошедших памятников древней аттической комедии.
36 Gregor J. Perikles: Griechenlands Grösse und Tragik. München, 1938; Delcourt M. Pericles. P., 1939; De Sanctis G. Pericle. Milano, 1944; Burn АЛ Pericles and Athens. L., 1948; Homo L. Pericles: Une experience de democratie dirigee. P., 1954; Ehrenberg V. Sophokles und Perikles. München, 1956; Schachermeyr F. Religionspolitik und Religiosität bei Perikles. Wien, 1968; Idem. Perikles. Stuttgart, 1969; Cloche P. Le siecle de Pericles. P., 1970; Bowra C.M. Periclean Athens. N.Y., 1971; Chätelet F. Pericles et son siecle. P. 1990; Maffre J.-J. Le siecle de Pericles. P., 1990; Кравчук А. Перикл и Аспасия. М., 1990; Fornara Ch.W., Samons L.J. Athens from Cleisthenes to Pericles. Berkeley, 1991; Kagan D. Pericles of Athens and the Birth of Democracy. N-Y-1991; Levi M.A. Pericle e la democrazia ateniese. Milano, 1996. Специальное внимание хотелось бы обратить на важное исследование по хронологической проблематике жизни и деятельности Перикла: Bayer Е., Heideking J. Die Chronologie des perikleischen Zeitalters. Darmstadt, 1975.
- 279 -

тенденция по отношению к Периклу; иногда она перерастает в откровенно панегирическую (Кэген). Перикл предстает колоссальной, едва ли не титанической фигурой, несоизмеримо превышающей по значению всех без исключения своих современников. Собственно, подобный взгляд идет уже от некоторых античных авторов. Выше мы видели, что Фукидид, сопоставляя «первого гражданина» с действовавшими после него политиками, делает однозначный выбор в пользу Перикла. Еще более категоричен Плутарх (Pericl. 16): «Он (Перикл. — И.С.) сорок лет первенствовал среди Эфиальтов, Леократов, Миронидов, Кимонов, Толмидов и Фукидидов...». Эта точка зрения была всецело воспринята в современной историографии. Но вот парадокс: когда заходит речь о том, за какие же грандиозные деяния Перикл поднят на столь высокий пьедестал, вместо этого авторам книг о нем приходится по большей части рассказывать не о Перикле как таковом, а о «Перикловом веке», описывать политическую систему афинской демократии, которая — при всем уважении к Периклу — все-таки не была его созданием, а сформировалась на протяжении длительного исторического периода.
Лишь в некоторых монографиях (Грегор, Омо, Эренберг, Кравчук) обнаруживаем попытки не столь однозначного подхода, стремление отказаться от идеализации Перикла и не превращать его в одномерный, шаблонный образ. Но здесь мы часто встречаемся с нерефлектированностью намерений: тот или иной автор инстинктивно ощущает, что реальный Перикл был все-таки не вполне таким, как Перикл фукидидовско-плутарховской традиции, но вместо воссоздания его реального облика (а это действительно чрезвычайно трудная задача) занимается мелочными выпадами против давно умершего человека, заставляя вспомнить басню «Слон и Моська». Скажем, А. Кравчук упрекает Перикла за то, что он с чрезмерной жесткостью обращался с союзниками по Архэ, беспощадно подавлял восстание на Самосе и прочее в том же Духе. Всё это, в сущности, лишь повторение обвинений, которые предъявляли «первому гражданину» уже его современники из числа политических противников, — но что принципиально нового это дает? От того, что Александр Македонский убил Клита, расправился с Филотой и Парменионом, посадил в клетку ученого Каллисфена, он не перестает быть Александром Великим, человеком, изменившим мир. Как говорится — «и на солнце есть пятна». Объектив-
- 280 -

ный анализ выдающейся личности не следует подменять мелочным выискиванием недостатков. Воссоздание «истинного» Перикла должно идти по иному пути.
В самые последние годы, как нам представляется, начали появляться работы, в которых «демифологизация» Перикла проводится уже со значительной степенью системности. Мы имеем в виду монографию Ш. Шуберт37, а прежде всего неоднократно упоминавшиеся выше книги В. Билля, в которых новое отношение к этому государственному деятелю достигает апогея. «Развенчание» Перикла идет не столько путем утрированного подчеркивания его негативных черт, как случалось ранее, сколько акцентированием того обстоятельства, что он был политиком значительно меньшего масштаба, чем обычно полагают, всего лишь одним из многих. Понятие «Периклов век» дезавуируется как историографическая фикция, или «мнимая реальность». Отрицается связь Перикла с демократическими преобразованиями 50-х годов V в. до н.э., в результате которых афинское народовластие обрело свои классические, сложившиеся формы. Даже в праве считаться инициатором знаменитой строительной программы, прославившей его имя, Периклу отказывают. В результате подобных вивисекций со значительными элементами гиперкритики источников от «первого гражданина» действительно не остается почти ничего. Но продуктивен ли этот путь, приводит ли он к постижению пресловутого «истинного» Перикла? Позволим себе в этом усомниться: перед нами — другая крайность, хотя, наверное, и неизбежная в качестве реакции на безудержную идеализацию Перикла в антиковедении прошлого.
Вспомним гегелевскую триаду: тезис — антитезис — синтез. Можно сказать, что ныне применительно к Периклу историография находится на второй ее стадии. Остается надеяться, что когда-нибудь последует третья, синтетическая, объединяющая в себе позитивные черты предыдущих подходов. Как ни парадоксально, подлинное «открытие» Перикла, несмотря на то что о нем так много писали, представляется делом будущего. И данная глава (тем более, что ее объем неизбежно ограничен), конечно, отнюдь не претендует на то, чтобы внести лепту в это «открытие». Максимум, на который мы можем рассчитывать, — постановка в новом ракурсе каких-то более или менее существенных вопросов.
37 Schubert Ch. Perikles. Darmstadt, 1994.
- 281 -

Перикл является единственным древнегреческим политическим деятелем V в. до н.э., о котором написаны книги и в отечественной литературе. Это — монографии В.П. Бузескула38, довольно давние, но в целом не устаревшие (этот исследователь отличался большой скрупулезностью в анализе источников, а новых данных о Перикле за истекший век появилось весьма мало), а также книга Ф.Н. Арского39, изданная в популярной серии «Жизнь замечательных людей» и уже поэтому не имеющая научного аппарата, но с концептуальной точки зрения весьма интересная. Последний период деятельности Перикла рассмотрен в монографии М.С. Корзуна40.
Из всего сказанного для нас вытекает однозначный вывод: писать биографию Перикла следует, опираясь в первую очередь на данные источников. Примерно то же самое было сказано нами в начале главы об Аристиде, но по причине явно недостаточной изученности деятельности этого политика в литературе. А применительно к Периклу, как ни парадоксально, тот же подход необходим по диаметрально противоположной причине — из-за изобилия посвященных ему работ. Можно со всей ответственностью констатировать: даже если исследователь всю жизнь будет заниматься только Периклом — перечитать всё, что о нем когда-либо было написано, решительно невозможно. Это просто не под силу одному человеку. И, соответственно, наверное, уже нельзя или почти нельзя высказать какую-нибудь новую идею о Перикле, которая в той или иной форме кем-нибудь не высказывалась бы ранее. А если такое все-таки возможно, то только на базе максимального внимания ко всей совокупности источников, их комплексного анализа и (обязательно) синтеза, их нового прочтения.
В то же время мы отнюдь не ставим перед собой задачу пересказывать текст источника (резоннее было бы порекомендовать читателю обратиться напрямую к Фукидиду или Плутарху). Мы попытаемся прежде всего обрисовать тот образ Перикла и его деятельности, который сложился у нас за годы занятий соответствующей тематикой. Упор будет де-
38 Бузескул В.П. Перикл. Историко-критический этюд. Харьков, 1889; Он же. Перикл. Личность, деятельность, значение. Л., 1923. 39 Арский Ф.Н. Перикл. М., 1971.
40 Корзун М.С. Социально-политическая борьба в Афинах в 425 гг. до н.э. Минск, 1975.
- 282 -

латься не столько на факты, сколько на характеристики Этот «наш» Перикл, которого мы намерены показать читателю, будет, конечно, в чем-то отличаться от нормативной фигуры, созданной историографией. Но, думается, мы имеем на это право. В конце концов, каждый исследователь пишущий об интересующем нас человеке, в какой-то мере творит «своего» Перикла.

* * *

Перикл, сын Ксантиппа, из дема Холарг родился в первом десятилетии V в. до н.э. Впрочем, дату его появления на свет можно установить и с большей степенью точности. Согласно проделанным нами в ряде других работ выкладкам41, это событие с весьма большой степенью вероятности следует отнести к 494 г. до н.э.42
По происхождению будущий лидер демократии принадлежал к самой верхушке афинской аристократической элиты. По прямой мужской линии он вел род из Бузигов — древнего и почтенного, но не слишком влиятельного в политической жизни клана. Однако Бузигом Перикл был в известной степени формально. В его жилах текло значительно больше крови Алкмеонидов, — судя по всему, три четверти. Действительно, уже отец Перикла Ксантипп — видный политический деятель и полководец первого этапа Греко-персидских войн, с которым мы уже неоднократно встречались, — являлся Бузигом только по линии своего отца (Арифрона), а по матери — Алкмеонидом; более того, именно он на момент рождения Перикла возглавлял политическую группировку, концентрировавшуюся вокруг Алкмеонидов. В дальнейшем «алкмеонидовская» составляющая в родословной Перикла продолжала нарастать: Ксантипп женился на Агаристе — представительнице того же рода, слывшего «проклятым» за давнее Килоново дело, о котором ему периодически напоминали враги.

Известно о трех детях, родившихся в браке Ксантиппа и Агаристы: сыновьях Перикле и Арифроне43 (неизвестно, кто
41 См.: Суриков И.Е. Перикл и Алкмеониды... С. 18; Он же. Ксантипп, отец Перикла... С. 102; Он же. Из истории греческой аристократии... С. 195; Он же. К интерпретации имени Арифрона на острака // ВДИ. 2000. №4. С. 73-78.
42 Ср. также: Ridgway B.S. An Issue of Methodology: Anakreon, Perikles, Xanthippos // ALA 1998. Vol. 102, N 4. P. 720.
43 Об Арифроне см.: Суриков И.Е. К интерпретации имени...
- 283 -

из них был старше, не исключено даже, что они являлись близнецами) и дочери (имя ее не сохранилось), которая была, скорее всего, несколько моложе44. Из двух братьев Арифрон ровным счетом никак не проявил себя в общественной жизни полиса45, но эту его пассивность с лихвой «компенсировала» бурная деятельность Перикла.
Привлекает внимание имя Перикла — вообще редкое в Афинах и, во всяком случае, не зафиксированное в круге его ближайших предков и родственников (а именно ономастикой этого крута обычно использовался в афинских семьях при имянаречении46). Если верно наше предположение (которое, конечно, не может быть доказано с абсолютной уверенностью), что «Перикл» — стяженное от «Периклимен», то оказывается, что называя сына подобным образом, Ксантипп и Агариста желали напомнить согражданам о древности генеалогической традиции Алкмеонидов, уводившей в Пилос II тысячелетия до н.э. Ведь Периклименом именовали одного из крупных представителей династии пилосских Нелеидов. Согласно легенде, он был одним из сыновей царя Нелея (Apollod. I. 9. 9) и стал, вместе с отцом и большинством братьев, жертвой Геракла. Но от Периклимена остались потомки, и в частности, один из них, его праправнук Меланф, спасаясь от дорийского нашествия на Пелопоннес, бежал в Аттику (Paus. II. 18. 8). Там он чрезвычайно прославился и, отстранив от правления последнего из афинских царей — «автохтонов» Фимета, сам пришел к власти. Меланф стал основателем династии, которую в науке обычно называют Кодридами-Медонтидами.
Правда, Алкмеониды не возводили свое происхождение по прямой линии к Периклимену и Меланфу. Они тоже принадлежали к Нелеидам, но к несколько иной их ветви. Тем не менее, очевидно, существовало представление о некоторой группе наиболее знаменитых предков, о которых помнили все и с которыми ассоциировать себя считалось особенно
44 Об этой женщине, родной сестре Перикла, см.: Plut. Pericl. 37 (в связи с ее смертью в начале Пелопоннесской войны).
45 Сын Арифрона Гиппократ, племянник Перикла на первом этапе Пелопоннесской войны несколько раз становился стратегом, командовал афинским ополчением в сражении при Делии (424 г. до н.э.) и в нем же погиб (Thuc. IV. 101. 2).
46 Что приводило к континуитету личных имен в греческих семьях на Протяжении многих поколений. См.: Habicht Chr. Beitrage zur Prosopographie der altgriechischen Welt // Chiron. 1972. Bd. 2. S. 110 u. folg.
- 284 -

престижно. Нелеид Алкмеон, родоначальник Алкмеонидов, являлся фигурой маргинальной и мало кому известной 47. А о Меланфе и его «дедах и прадедах», среди которых находился Периклимен, знал, конечно, любой афинянин. Так что лишний раз напомнить о своей связи с этой династической линией представлялось не лишним для аристократической семьи — особенно в связи с тем, что с VI в. до н.э. происходила общая актуализация подобного рода «нелеидских» генеалогических ассоциаций48.
Детские годы Перикла проходили в тревожной обстановке49, уже хорошо знакомой нам из предыдущих глав. Это были 80-е годы, которые с внешнеполитической стороны характеризовались нарастанием персидской угрозы, а с внутриполитической — острейшей борьбой группировок и серией остракофории. Инициированные Фемистоклом остракофории были направлены в первую очередь против Алкмеонидов и близких к ним лиц. Уходили в изгнание, покидая полис, родственники будущего «первого гражданина». Так, в 486 г. до н.э. жертвой остракизма стал его дядя, брат Агаристы Мегакл, сын Гиппократа. В 484 г. та же участь постигла и Ксантиппа, отца Перикла. Не приходится сомневаться, что все эти события оставили тяжелый след в душе мальчика. И впоследствии, став уже взрослым и влиятельным гражданином, он, как сообщает Плутарх (Pericl. 7), «боялся остракизма».
Со временем ситуация для Алкмеонидов изменилась к лучшему. В 480 г. до н.э. изгнанники досрочно возвратились на родину. Примерно тогда же, как уже не раз говорилось, была создана «антифемистокловская» коалиция аристократических родов — Филаидов, Алкмеонидов и Кериков, вскоре получившая преобладающее влияние в Афинах. Ведущую роль в этом альянсе и во всем полисе, как мы знаем, долгое
47 К тому же он в памяти последующих поколений не мог не смешиваться с другим, несравненно более знаменитым Алкмеоном (сыном Амфиарая). А ассоциации с этим героем родителям Перикла совершенно не требовались, поскольку он считался оскверненным и проклятым за матереубийство. См.: Delcourt М. Greste et Alcmeon. P., 1959.
48 Судя по всему, в первую очередь по инициативе Писистратидов: Shapiro H.A. Painting, Politics, and Genealogy: Peisistratos and the Neleids // Ancient Greek Art and Iconography. Madison, 1983. P. 87 - 96; Молчанов A.A., Суриков И.Е. Писистратиды — потомки отказавших в гостеприимстве (Актуализация династического мифа) // Закон и обычай гостеприимства в античном мире. М., 1999. С. 122-130.
49 Ср.: Burn A.R. Op. cit. P. 13.
- 285 -

время играл Кимон — личность яркая, неординарная, а Перикл все эти годы вынужденно оставался на «вторых ролях» и даже, судя по всему, входил в «группу поддержки» Кимона50. Хотя вряд ли эта поддержка была искренней: и Кимон, и Перикл не могли не помнить, что еще их отцы, Мильтиад и Ксантипп, находились в непримиримой вражде.

Но другого выбора у Перикла пока не имелось. Во-первых, он был еще очень молод и не мог действовать самостоятельно. Во-вторых, сказывались и другие негативные факторы, прежде всего происхождение Перикла из Алкмеонидов. Столько «грязи», столько компрометирующего материала было в предшествующие годы выплеснуто на этот род, что это просто не могло пройти бесследно, не ударив по его репутации51. Перикл и рад был бы избавиться от «бремени Алкмеонидов», которое, пожалуй, больше препятствовало, чем помогало успешной политической карьере. Однако оторваться от рода он не мог: поскольку в первой половине V в. до н.э. сохранялись в значительной мере традиции, шедшие еще от аристократической эпохи, достичь высот в полисе, добиться положения в рядах властной элиты можно было только с опорой на родственников — семью и связанное кровными узами ближайшее окружение, выступавшее основой, ядром группировки любого лидера. Политические альянсы, как мы уже неоднократно имели возможность видеть, создавались по родственному признаку, посредством матримониальных комбинаций. Периклу такого рода ситуация была, конечно, не по душе. Пока, на заре своей карьеры, он, конечно, при всем желании ничего не мог в ней изменить; но впоследствии, достигнув значительного влияния, можно было попытаться и внести серьезные коррективы в существующие нормы общественной жизни. Как увидим ниже, на вершине своего могущества Перикл именно нечто подобное и предпринял. Но случилось это значительно позже, а пока вернемся к молодым годам интересующего нас политика.

Существовало для Перикла одно обстоятельство, которое отягчало достижение ведущего положения в государстве: как сообщает Плутарх (Pericl. 7), «собою он казался похожим на тирана Писистрата; его приятный голос, легкость и быстрота языка в разговоре этим сходством наводили страх на очень старых людей». Кстати, сходство с Писистратом было
50 Ср.: Sealey R. The Entry of Pericles into History // PSZ. S. 144 u. folg.
51 Суриков И.Е. Из истории греческой аристократии... С. 188.
- 286 -

не случайным совпадением. В результате политических браков еще в VI в. до н.э. многие афинские аристократические семьи неоднократно породнились друг с другом, так что их родословные в значительной степени переплелись. И Перикл по одной из многочисленных женских линий действительно являлся праправнуком знаменитого афинского тирана52. В период, когда тирания Писистратидов была уже свергнута и к ней формировалось все более отрицательное отношение, вплоть до полного неприятия53, когда происходило складывание основ демократии и шла ожесточенная борьба с Персией, в которой обосновались последние отпрыски династии тиранов, — такое родство, безусловно, не могло не казаться согражданам подозрительным.

[Redkout]

Глава V Перикл: человек, давший имя эпохе. Продолжение

Spoiler (expand)

Тем не менее несмотря на все это, Перикл все-таки самим своим происхождением был, можно сказать, почти обречен на активную государственную деятельность. Знатный аристократ, сын одного из лидеров полиса, имевший в числе родственников и свойственников немало видных политиков, он без колебаний и сам пошел по той же стезе. Способствовал его продвижению некоторый дефицит ярких личностей, имевший место в Афинах в 60-е годы. Плутарх справедливо пишет (Pericl. 7): «Аристид умер, Фемистокл был в изгнании, а Кимона походы удерживали по большей части вне Эллады». К этому можно было бы еще добавить: умер (или, скорее, погиб) и Ксантипп, отец Перикла. Это случилось около 473 — 472 гг. до н.э.54, и группировка Алкмеонидов осталась вообще практически без ярких вождей. Перикл, несмотря на свою молодость, оставался единственным, кто мог играть роль такого вождя. И он принял ее на себя, действуя пока исподволь, пользуясь, скажем, временным отсутствием Кимона, который действительно ежегодно надолго убывал в поход. Прямого, «лобового» столкновения с Кимоном Перикл, конечно, в то время еще не выдержал бы: несоизмерим был их политический вес. Кстати, не тогда ли выработалась одна
52 В чем можно убедиться, ознакомившись с генеалогическими таблицами в нашей кн.: Суриков И.Е. Из истории греческой аристократии... С. 249 и след. Матерью Перикла являлась Агариста, а ее матерью, в свою очередь, — дочь тирана Гиппия, сына Писистрата.
53 Этот процесс подробно прослежен в работе: Lavelle В.М. The Sorrow and the Pity: A Prolegomenon to a History of Athens under the Peisistratids, c. 560-510 B.C. Stuttgart, 1993. Passim.
54 Суриков И.Е. Ксантипп, отец Перикла... С. 106 (с обоснованием датировки смерти Ксантиппа).
- 287 -

из наиболее важных впоследствии черт всей политики Перикла (как внутренней, так и внешней): переиграть врага тактически, выжиданием и осторожностью, по возможности не рисковать, не ввязываться в открытый бой, а если уж делать это, то только тогда, когда решающий перевес достигнут и победа обеспечена?
Первое появление Перикла на арене общественной жизни датируется 472 г. до н.э., когда будущему «первому гражданину» исполнилось лишь двадцать с небольшим лет (по афинским меркам это было весьма раннее начало)55. Выше мы уже упоминали надпись, из которой это известно: Перикл выступил в качестве хорега, исполняя литургию, что для молодого политика из состоятельной семьи всегда было хорошим способом заявить о себе. Он поставил на свои средства драматическую трилогию великого Эсхила, который, судя по всему, уже и ранее был связан тесными узами с семьей Перикла. Именно в состав эсхиловской трилогии 472 г. входили знаменитые «Персы» — одна из самых прославленных древнегреческих трагедий, при этом почти единственная, сюжетом которой был сделан не миф, а событие недавнего прошлого56. Трагедия рассказывала о Саламинском сражении. Как известно, ведущую роль в последнем сыграл Фемистокл, ставший фактически главным «кузнецом» эллинской победы. В связи с этим в высшей степени характерно, что в «Персах» не упоминается даже имя Фемистокла, его вклад всячески затушевывается57. И это, нужно полагать, не случайно: саламинский герой еще оставался в полисе (лишь пару лет спустя он был подвергнут остракизму), но его влияние уже упало; к тому же Перикл, входивший в направленную против Фемистокла коалицию, не имел никакого резона увековечивать его заслуги.
Тем не менее, хотя субъективно Перикл ни в коей мере не выступал сторонником Фемистокла, объективно он более
55 Уже этот факт свидетельствует против построений В. Билля, который стремится показать, что Перикл стал играть важную роль в афинском полисе лишь очень поздно, в самом конце 50-х годов V в. до н.э. (Will W. Perikles... S. 47 u. folg.).
56 Об этом и других (крайне немногочисленных) примерах такого рода см.: Суриков И.Е. Клио на подмостках: классическая греческая драма и Историческое сознание // «Цепь времен»: проблемы исторического сознания. М" 2005. С. 93 и след.
57 Ср.: O'Neill Е. Note on Phrynichus' Phoenissae and Aeschylus' Persae // ClPh. 1942. Vol. 37, N 4. P. 425-427.
- 288 -

чем кто-либо в Афинах явился продолжателем его дела 58. Если в годы преобладания Кимона темпы демократизации афинского полиса значительно замедлились, а то и приостановились, то Перикл, подобно Фемистоклу, позиционировал себя, несмотря на весьма знатное происхождение, как политик демократической ориентации. Это неизбежно сталкивало Кимона и Перикла друг с другом. А может быть, ход событий следует представлять несколько иным образом: Перикл, превращаясь из неискреннего сторонника Кимона в его главного противника, становясь самостоятельным лидером, должен был заявить какую-то политическую позицию, чтобы на ее почве привлечь к себе как можно больше приверженцев. Демократические лозунги в борьбе против «чопорного аристократа» Кимона оказывались в высшей степени подходящими. Во всяком случае, именно такая картина вырисовывается из сообщений Аристотеля (Ath. pol. 27) и Плутарха (Pericl. 7)59.
58 Интересно, что характеристики, даваемые Фемистоклу и Периклу Фукидидом (соответственно I. 138 и II. 65), имеют между собой немало общего. В частности, историк подчеркивает прозорливость обоих государственных деятелей, их умение предвидеть будущее. Насколько можно судить, Фемистокл и Перикл представляли собой один и тот же тип политика — именно такой, который в наибольшей степени коррелировал с внутренним духом классической афинской демократии.
59 Высказывание Плутарха особенно характерно: Перикл «стал на сторону демократии и бедных, а не на сторону богатых и аристократов — вопреки своим природным наклонностям, совершенно не демократическим. По-видимому, он боялся, как бы его не заподозрили в стремлении к тирании, а кроме того видел, что Кимон стоит на стороне аристократов и чрезвычайно любим ими. Поэтому он и заручился расположением народа, чтобы обеспечить себе безопасность и приобрести силу для борьбы с Кимоном». Конечно, ко всем таким характеристикам нужно относиться cum grano salis. Плутарх, безусловно, мог лишь гипотетически воссоздавать ход мыслей жившего за пятьсот лет до него Перикла. Кроме того, не следует забывать, что для Плутарха знаки позитива и негатива применительно к понятиям «демократия» и «аристократия» расставлялись иначе, чем для нас: «власть лучших» была в его глазах, безусловно, предпочтительней, чем «власть народа».
И тем не менее в данном суждении, как представляется, есть значительная доля истины. Это доказывается как историческими параллелями — примерами из карьеры других политиков, решивших создать собственную группировку (Писистрат, Фемистокл), так и общими соображениями о преимущественно личностном и конкретно-ситуативном, а не программном характере политической борьбы в полисных условиях. См.: Ruschenbusch Ε. Athenische Innenpolitik im 5. Jahrhundert v.Chr.: Ideologie oder Pragmatismus? Bamberg, 1979. S. 130.
- 289 -

Как бы то ни было, 60-е годы V в. до н.э. стали уже периодом атак Перикла на Кимона — сначала осторожных, затем все более и более смелых и острых. Первое время политическая борьба развертывалась на таком специфическом поприще, как театральная сцена. Перикл и после своей хорегии продолжал поддерживать тесную связь с Эсхилом, который своим талантом оказывал молодому политику помощь. Так, в трагедии «Семеро против Фив», поставленной в 467 г. до н.э., драматург, помимо прочего, проводит мысль о том, что человек, на роде которого лежит проклятие, может, тем не менее, оказаться прекрасным вождем, защитой государства. У зрителей не могла не возникать аллюзия на Перикла, в чьих жилах текла кровь «оскверненных» Алкмеонидов60. Содержит благоприятные для Перикла реминисценции трагедия Эсхила «Просительницы» (463 г. до н.э.)61. Наконец, в последнем из дошедших до нас крупных творений этого драматурга, «Эвменидах», поддержана реформа Ареопага, а эту последнюю хоть и осуществлял Эфиальт, но опять же при активной поддержке (а, может быть, и по инициативе) Перикла62.
Если Перикл связал свою раннюю политическую карьеру с умудренным опытом Эсхилом, то Кимон в эти годы делал ставку на «восходящую звезду» афинской драматической сцены — молодого Софокла. Эту своеобразную борьбу Кимону и Софоклу в каком-то смысле удалось выиграть: во всяком случае, начинающий трагедиограф стал сразу пользоваться громкой славой, затмил популярностью своего старшего соперника, и тот постепенно отошел на второй план. Молодость росла, а старость умалялась, как оно обычно и бывает в жизни. Но если Софокл победил Эсхила в театре, то на политической арене именно по той же причине Кимона понемногу начинал одолевать Перикл: он был моложе, его карьера только начиналась и обещала быть весьма успешной.
60 Post LA. The Seven against Thebes as Propaganda for Pericles // Classical Weekly. 1950. Vol. 44, N 4. P. 49-52.
61 Суриков И.Е. Трагедия Эсхила «Просительницы» и политическая борьба в Афинах // ВДИ. 2002. № 1. С. 15-24.
62 Суриков И.Е. Афинский ареопаг в первой половине V в. до н.э. // ВДИ. 1995. № 1. С. 37 и след.
- 290 -

* * *

А начиналась карьера Перикла по всем правилам афинской политики. Он, как мы видели, исполнял литургии, а также, начиная с достижения тридцатилетия, выставлял свою кандидатуру на различные полисные магистратуры, и особенно на должность стратега, которая была во всех отношениях предпочтительной перед остальными: и замещалась она по избранию, а не по жребию, так что можно было как-то повлиять на ход голосования, и занимать ее можно было неограниченное количество раз, постепенно укрепляя свой «политический вес», и реальная роль этого поста в государстве была значительно больше, чем у какой-либо иной магистратуры.
Естественно, уже с молодости выступал Перикл и в качестве оратора в народном собрании и судах (такой род общественной деятельности был позволен и гражданам в возрасте моложе 30 лет), сразу снискав себе репутацию великолепного мастера красноречия. Процитируем опять Плутарха (Pericl. 8), дающего хорошую характеристику ораторскому дару Перикла: «...Он далеко превзошел всех ораторов. По этой причине, говорят, ему и было дано его известное прозвище («Олимпиец». — И.С.)... Из комедий того времени, авторы которых часто поминают его имя как серьезно, так и со смехом, видно, что это прозвище было дано ему главным образом за его дар слова: как они говорят, он гремел и метал молнии, когда говорил перед народом, и носил страшный перун на языке»63. Судя по всему, Перикл действительно являлся самым крупным греческим оратором «дориторической» эпохи64, периода, когда искусство красноречия еще не стало (или только-только становилось) предметом осознанной рефлексии и направленного преподавания. Эта постановка риторики на научную основу, как известно, связана с деятельностью софистов и близких к ним теоретиков (Горгий, Тисий, Корак и др.)65. В Афинах первым активно занялся раз-
63 Здесь Плутарх, несомненно, имеет в виду, помимо прочих комедиографов, Аристофана. Этот поэт характеризует красноречие Перикла именно в таком духе. См., например: Aristoph. Ach. 530 sq.: «И вот Перикл, как олимпиец, молнии и громы мечет, потрясая Грецию».
64 Ср.: Козаржевский А.Ч. Античное ораторское искусство. М., 1980. С. 10.
65 О первом этапе развития греческой риторики см.: Wardy R. Rhetoric // GT. P. 465-485.
- 291 -

работкой и практическим воплощением соответствующей проблематики младший современник Перикла — оратор и софист Антифонт66. Впрочем, и сам Перикл во второй половине своей деятельности весьма интенсивно общался с представителями софистического движения, так что, не исключено, мог многое от них почерпнуть.
Однако в целом «афинский олимпиец» относился, повторим, еще к ораторам «старого стиля», которые опирались главным образом на импровизацию и не записывали своих речей. Именно поэтому, кстати, мы не имеем никаких аутентичных произведений Перикла. «Сочинений в письменном виде Перикл никаких не оставил, кроме народных постановлений» (Plut. Pericl. 8). Несколько речей Перикла, передаваемых Фукидидом, не должны, разумеется, рассматриваться как заведомо недостоверные (все-таки историк в молодости слушал самого «первого гражданина»), но они все-таки не могут восприниматься и как реальное, точное отражение того, что говорит лидер полиса. Это — пересказ по памяти, к тому же со значительными изменениями, внесением элементов собственных взглядов Фукидида и пр. Впрочем, на проблеме речей в труде этого автора (в том числе и речей Перикла) мы не можем подробно останавливаться: эта проблема — одна из сложнейших в антиковедении, она вряд ли разрешима в принципе67. Ее детальное обсуждение ничего существенного нам не дало бы, а в то же время увело бы далеко от основной нити изложения.
Насколько можно судить, сила красноречия Перикла была в большей степени проявлением природного таланта, нежели результатом специальной выучки. Конечно, не приходится сомневаться в том, что в юности будущий «афинский олимпиец» получил хорошее образование, как и любой другой отпрыск знатного и богатого рода. Но образование это, бесспорно, носило, так сказать, общеаристократический характер, было призвано выработать из молодого человека
66 Об Антифонте см.: Heitsch Ε. Antiphon aus Rhamnus. Wiesbaden, 1984. Вопреки преобладающей ныне точке зрения, мы склонны считать Что Антифонт-оратор (Антифонт из дема Рамнунт, впоследствии ставший одним из лидеров олигархии Четырехсот) и Антифонт-софист в действительности являются одним и тем же лицом. В этом мы солидарны с М. Гагариным, который в недавней работе со всей возможной убедительностью обосновал данный тезис. См.: Gagarin Μ. The Ancient Tradition on the Identity of Antiphon // GRBS. 1990. Vol. 31, N 1. P. 27-44.
67 Ср.: Hanson V.D. Introduction // LT. P. XV-XVI.
- 292 -

истинного καλός κάγαθός. И чрезмерного, углубленного внимания к какой бы то ни было отдельно взятой сфере, будь то ораторское искусство или вообще политическая деятельность, такая воспитательная система не предусматривала68.
Строго говоря, об образовании Перикла мало что достоверного удается сказать; общие принципы ясны, но о деталях можно лишь строить догадки. Правда, Плутарх (Pericl. 4) дает некий перечень лиц, которые якобы были учителями Перикла. Среди них — музыканты Дамон и Пифоклид, философы Зенон Элейский и Анаксагор. Однако эта информация заслуживает критического к себе отношения. Анаксагор, который по возрасту был. лишь на несколько лет старше Перикла, прибыл в Афины никак не раньше 470 г. до н.э. (он был изгнан из полиса в конце 30-х годов, а перед тем прожил в нем около 30 лет), т.е. заведомо не мог участвовать в воспитании юного Перикла, хотя никто, конечно, не будет спорить, что впоследствии политик и мыслитель находились в отношениях самой тесной близости. Ровесник Перикла Зенон Элейский вообще был в Афинах лишь наездами (об одном из таких визитов, имевшем место около 450 г. до н.э., рассказывает Платон в диалоге «Парменид»). Зенон мог общаться с Периклом — но не более того; записывать этого философа в число его учителей нет никаких оснований. Известный музыкант, музыкальный и политический теоретик Дамон тоже принадлежал к окружению Перикла, но это случилось опять же значительно позже, в 40-е и 30-е годы V в. до н.э. Дамон, судя по всему, был моложе Перикла; в 30-х годах он, по сообщениям источников, подвергся остракизму, потом возвратился и еще в годы Пелопоннесской войны был жив и учил музыке. Достаточно видной фигурой в общественной жизни был отец Дамона — Дамонид; он, возможно, еще в 60-е годы до н.э. выступал советником Перикла по некоторым вопросам государственной жизни, но и этого еще недостаточно чтобы говорить об отношениях «учитель —ученик»69. Остает-
68 О воспитательных принципах раннеклассической Греции, порожденных аристократическим обществом, см.: Марру А.-И. История воспитания в античности (Греция). М, 1998. С. 26 и след.
69 К сложной проблеме Дамона и Дамонида см.: Raubitschek А.Е. Damon // СМ. 1955. Vol. 16. Р. 78-83; Ritook Ζ. Damon. Sein Platz in der Geschichte des ästhetischen Denkens // Wiener Studien. 2001. Bd. 114. S. 59-68; Scheidel W" Taeuber H. Aristoteles Ath. Pol. 27, 4 (ca. 332-325 v.Chr.): die Ostrakisierung des Damon (ca. 438-432 v.Chr.) // ОТ". S. 459-464.
- 293 -

ся Пифоклид, о котором практически ничего сказать нельзя. Иными словами, приходится признать, что аутентичной информации об образовании Перикла не существует. Сказанное, конечно, не отменяет тех фактов, что образование было им получено и что впоследствии, в годы активной политической деятельности, он находил удовольствие и пользу в общении с умнейшими людьми эпохи.
Как бы то ни было, можно с полной уверенностью утверждать, что основным фактором, приносившим красноречию Перикла огромный успех, была свойственная речам этого политика огромная сила убеждения. Периклу почти всегда удавалось убедить сограждан в народном собрании и иных органах власти в том, что именно вносимое им предложение является наилучшим и должно быть принято. Осознавая этот свой талант, Перикл, как мы уже упоминали выше, не злоупотреблял им, дабы не наскучить демосу, не ходил в «записных ораторах», приберегая себя для особо важных дел, и выступал нечасто, обычно препоручая ту или иную инициативу кому-либо из окружавших его второстепенных политиков.
Несколько слов об особенностях характера и мировоззрения Перикла. Всё, что о нем известно, позволяет характеризовать его как человека ярко выраженного рационального склада мышления. Он был чужд любым суевериям, пренебрегал приметами, стремясь объяснить их логически (см., например: Plut. Pericl. 35). Не то чтобы Перикл критически относился к религии как таковой — это было бы просто невозможно в его эпоху, тем более для действующего политика, который занимал высокие государственные посты и постоянно должен был ex officio участвовать в разного рода религиозных обрядах. Нет, Перикл, безусловно, отличался религиозностью, но своего рода просвещенным, «утонченным» типом ее70, который в рассматриваемую эпоху начал уже приходить в противоречие с традиционными, грубоватыми, но прочными в массах верованиями «отцов и дедов».
Рационалистом интересующий нас деятель являлся не только в религиозном отношении. Плутарх (Pericl. 16) так характеризует экономическое мышление Перикла: «Для управ-
70 О мировоззрении Перикла и, в частности, о его религиозности см.: Ehrenberg V. Sophokles und Perikles...; Schachermeyr F. Religionspolitik...; Суриков И.Е. Из истории греческой аристократии... С. 203; Он же. Эволюция религиозного сознания афинян во второй половине V в. до н.э. М., 2002. С. 78 и след.
- 294 -

ления состоянием, доставшимся ему от отца на законном основании, он придумал такую систему, которую считал наиболее удобной и точной, чтобы оно не растратилось из-за его нерадения и, с другой стороны, чтобы не доставляло ему, при его занятиях, много хлопот и не отнимало времени: именно, годовой урожай он продавал весь сразу, и потом покупал все нужное на рынке; такого порядка он держался в жизни и в повседневных расходах. Это не нравилось его взрослым сыновьям, и для их жен он был не щедрым давальцем; они жаловались на то, что расходы были рассчитаны по дням и сведены до минимума с величайшей аккуратностью, так что ничего не было лишнего, как должно было быть в большом доме при богатом хозяйстве, а напротив, все расходы и приходы были высчитаны и вымерены. Поддерживал весь этот аккуратный порядок его слуга Эвангел, один, как никто другой, по натуре ли своей способный к хозяйству или приученный к нему Периклом».
Эту довольно обширную цитату необходимо было привести целиком, чтобы стала предельно ясна вся радикальная новизна экономического подхода Перикла: он решительно отказался от принципа ойкосной автаркии и перевел все свое домашнее хозяйство на «рыночные рельсы». Еще не родилась экономика как теоретическая дисциплина, еще долгое время оставалось до появления классических трудов Ксенофонта «Домострой» и «О доходах», а Перикл уже на практике действовал в схожем духе. Эта периклова «экономическая стратегия» часто приводится как аргумент в свою пользу теми антиковедами, которые, будучи последователями Эдуарда Мейера, убеждены в широком распространении рыночных отношений в классической Греции71. Однако в том-то все и дело, что подобное поведение «афинского олимпийца» было отнюдь не нормой, а редким, даже уникальным исключением. Оно не находило понимания и желания подражать со стороны сограждан, даже со стороны сыновей-наследников. Откровенно говоря, и нам не кажется, что такой тип ведения хозяйства (продавать весь годовой урожай — оптом, а стало быть, недорого, а потом, не оставив себе ничего, оказаться перед необходимостью покупать необходимые продукты — в розницу, т.е. заведомо дороже) представлялся наиболее эффективным и доходным. Да, впрочем, Перикл,
71 См., например: Фролов Э.Д. Прибыль и предприниматели в древней Греции // TT AM. С. 18.
- 295 -

как мы видим, и заботился не о доходе, а о том, чтобы домохозяйство не обременяло его, оставляло как можно больше времени для общественной деятельности; определяющими даже для него и даже в экономической сфере выступали все-таки неэкономические соображения.
Ниже, в соответствующем месте, пойдет речь и о том, что рационалистом Перикл был также в политической области (это, правда, проявилось в полной мере только тогда, когда он одержал верх над всеми своими конкурентами и встал во главе полиса). В целом можно со всей определенностью утверждать, что он практически в любом отношении существенно опередил свое время (кажется, этот момент еще не акцентировался в должной мере в историографии).
В высшей степени рационализированным выглядело даже повседневное поведение Перикла. Чрезвычайно ровное, невозмутимое отношение ко всему и всем, нечувствительность к оскорблениям и брани, демонстративное спокойствие и постоянная серьезность, порой утрированная (Перикла почти не видели улыбающимся), — все это производило на сограждан даже впечатление некоторого высокомерия, во всяком случае, отчужденности72. Грекам с их южным, экспансивным характером такого рода хладнокровие было просто непонятно.

* * *

На всем протяжении 60-х годов V в. до н.э. Перикл выступал уже как один из вождей направленной против Кимона демократической группировки, но пока предпочитал находиться несколько в тени, за спиной Эфиальта. В 464/463 г. до н.э. и Эфиальт, и Перикл входили в коллегию стратегов (уже это, несомненно, можно считать признаком нарастаю-
72 Plut. Pericl. 5: «...Серьезное выражение лица, недоступное смеху, спокойная походка, скромность в манере носить одежду, не нарушаемая ни при каком аффекте во время речи, ровный голос и тому подобные свойства Перикла производили на всех удивительно сильное впечатление. Так, например, какой-то подлый нахал однажды целый день его бранил и оскорблял; он молча терпел это на площади, заканчивая в это же время какое-то неотложное дело; вечером он скромно пошел домой, а тот человек шел за ним и осыпал его всякими ругательствами. Перед тем как войти в дом, когда уже было темно, он велел своему слуге взять светильник и проводить этого человека до самого его дома. Поэт Ион утверждает, Что обхождение Перикла с людьми было довольно надменное и что к самохвальству его примешивалось много высокомерия и презрения к другим...» (далее Плутарх не соглашается с Ионом).
- 296 -

щего влияния их гетерии), причем будущий «первый гражданин», которому только что исполнилось тридцать лет, занимал столь высокий государственный пост впервые в жизни 73. Этот год ознаменовался довольно дерзким военным предприятием, зачинщиками которого стали именно двое вышеназванных политиков. Перикл и Эфиальт во главе среднего размера эскадр (первый с пятьюдесятью кораблями, второй — с тридцатью) совершили морскую экспедицию в Восточное Средиземноморье, в зону персидского контроля (Plut. Cim. 13). Они демонстративно миновали Хелидонские острова, служившие афино-персидским демаркационным пунктом по только что заключенному миру между двумя государствами («первому Каллиеву миру»). Таким образом, данное соглашение грубо нарушалось со стороны афинян. Что это было? Попытка «подразнить» персидского царя? Работа на свои внутриполитические дивиденды? Или же желание сорвать мирный договор, тем самым дискредитировав Кимона, который определял внешнюю политику полиса? Трудно дать на эти вопросы однозначный ответ. С точки зрения межгосударственных отношений плавание имело нулевой результат: даже за пограничными островами Перикл и Эфиальт не встретили ни одного персидского судна, Артаксеркс I явно не имел желания раздувать инцидент и дипломатично предпочел не обратить на него внимания. Но зато во внутренней жизни Афин популярность противников Кимона после такой их «смелости», несомненно, возросла.
В том же 463 г. до н.э. против Кимона был организован судебный процесс, о котором мы подробно писали в предыдущей главе и поэтому не будем повторяться. Лишь вкратце напомним, что Перикл выступал одним из основных обвинителей испытанного лидера полиса (Arist. Ath. pol. 27. 1; Plut. Pericl. 10; Cim. 14), но на суде проявил странную пассивность, допустив оправдание обвиняемого. А может быть, дело не в том, что Перикл «сжалился» над Кимоном, а в том, что этого последнего, благодаря его огромному авторитету, пока еще просто не удавалось одолеть...
Удалось это, впрочем, уже довольно скоро, весной 461 г. до н.э., когда Кимон был изгнан остракизмом, а Эфиальт при участии Перикла провел реформу Ареопага74. Вскоре после
73 Суриков И.Е. Из истории греческой аристократии... С. 194—195.
74 Об участии Перикла в этой реформе см. прямые указания источников: Arist. Pol. 1274а8; Ath. pol. 27. 1; Plut. Pericl. 9; Cim. 15; Mor. 812d.
- 297 -

этого Эфиальт погиб при невыясненных обстоятельствах. Впоследствии в нарративной традиции фигурировала (наряду с другими), точка зрения, согласно которой устранение Эфиальта явилось делом рук именно Перикла. Подобного взгляда придерживался, например, историк III в. до н.э. Идоменей Лампсакский, которого цитирует и тут же гневно опровергает Плутарх (Pericl. 10). Нам тоже эта идея кажется крайностью; если бы она соответствовала действительности, пришлось бы признать, что Перикл, из карьерных соображений устраняющий собственных соратников, представал не великим человеком, а низким, абсолютно беспринципным политиканом, шедшим к власти не просто «по чужим головам», но и прямо по трупам.
Убийство Эфиальта и по сей день остается делом темным. Ясно одно: вот тут-то и помогло Периклу его умение «не высовываться» до поры до времени, оставаться на заднем плане, действуя посредством скрытых механизмов влияния. До 461 г. до н.э. он был вторым человеком в демократической группировке, а если бы был первым, то именно он, а не Эфиальт, пал бы жертвой убийц. А теперь, когда не осталось в живых его старшего товарища, Перикл как бы поневоле, самим ходом событий неизбежно выдвигался на роль лидера радикального движения.
В ходе борьбы с Кимоном Перикл начал и на всем протяжении 50-х годов V в. до н.э. продолжал проведение в жизнь целой серии взаимосвязанных, хорошо продуманных преобразований, знаменовавших собой важный этап в демократизации афинского полиса. Об этих преобразованиях (среди которых — введение мистофории, допуск зевгитов к архонтату, возрождение института «судей по демам», закон о гражданстве, ужесточавший его критерии, и многое другое) мы достаточно детализированно писали в главе I, вкратце излагая историю формирования демократического устройства Афин. По нашему глубокому убеждению, именно эту серию реформ следует считать одной из главных исторических заслуг Перикла перед Грецией и человечеством, тем фактором, который в широкой перспективе ввел его имя в пантеон самых выдающихся деятелей античности, а в более узкой — обусловил занятие им уникальной позиции «первого гражданина». Если мы не будем этого учитывать, то окажется просто непонятным, как Перикл совершил в своей карьере качественный скачок — от положения «одного из многих» к безусловному лидерству: это случилось именно
- 298 -

в 50-е годы75. Можно сказать, что именно эти годы хранят в себе ключ к постижению всей личности и деятельности Перикла.
В области же внешней политики Перикл и его группировка выступили инициаторами резкого обострения отношений со Спартой. Впрочем, может быть, дело здесь не в их субъективной воле. Это как раз тот случай, когда лидеры вынуждены были не вести за собой демос, а идти у него на поводу. Демос же был буквально разъярен унизительной отсылкой лакедемонянами афинского контингента из Мессении; в таких условиях никакая другая политическая линия, кроме выраженно антиспартанской, оказывалась просто невозможна. Перикл же делал все, что от него зависело, чтобы в неминуемо надвигающейся войне Афины были как можно более сильны и обороноспособны. При нем завершилось строительство начатых еще при Кимоне «Длинных стен», численность флота Афинского морского союза доведена до никогда впоследствии не превзойденного максимума в 300 кораблей.
В Первой, или Малой Пелопоннесской войне Перикл принял активное участие. Известно, что в битве со спартанцами при Танагре в 457 г. до н.э. он «сражался особенно храбро, не щадя жизни, и отличился перед всеми» (Plut. Pericl. 10). Из этого сообщения Плутарха неясно, выступал ли Перикл в качестве одного из стратегов или служил просто рядовым воином. Но уже в 455 г. до н.э. мы безусловно встречаем его в составе коллегии стратегов (Thuc. I. 111. 2 — 3; Plut. 19) и во главе довольно масштабно задуманного военного предприятия. Выйдя из гавани Пеги в Мегариде (Мегары в то время находились в союзе с Афинами, что давало последним колоссальные стратегические преимущества, позволяя контролировать путь из Пелопоннеса в Среднюю Грецию, а также держать свой флот не только в Сароническом, но и в Коринфском заливе) с крупной эскадрой из ста судов, Перикл направился вначале к Сикиону, затем в Акарнанию, провел
75 А между тем именно этот этап деятельности Перикла меньше, чем следовало бы, привлекает внимание исследователей. Предпочитают писать о том периоде, когда он уже был «афинским олимпийцем», оставляя без достаточного объяснения вопрос о том, как он стал таковым. В своем предельном выражении подобный подход приводит к отрицанию какой-либо связи Перикла с демократическими реформами 50-х годов (например: Will W. Perikles... S. 47 u. folg.), а это представляется нам просто абсурдным.
- 299 -

несколько операций, отчасти удачных, отчасти безуспешных76, и возвратился на родину.
В целом следует отметить, что Перикл не принадлежал к сонму крупных полководцев. В этом отношении его имя не может быть поставлено в один ряд с именами Мильтиада, Кимона или даже Алкивиада. В чисто военной сфере он, по большому счету, почти ничем особенным не прославился. Самым знаменитым его деянием на этом поприще (о котором речь еще пойдет ниже) было покорение восставшего Самоса в 440 — 439 гг. до н.э. Этой своей удачей, по свидетельству Иона Хиосского (ар. Plut. Pericl. 28), «Перикл ужасно возгордился: Агамемнон в десять лет взял варварский город, а он в девять месяцев покорил первых, самых сильных ионян!». Этот штрих неплохо характеризует личность Перикла, который, как оказывается, мыслил, несмотря на весь свой рационализм, еще во многом эпическими категориями, а к тому же не чуждался такой маленькой человеческой слабости, как хвастовство. Хотя, называя вещи своими именами, хвастаться особо было нечем: жестокая расправа над единоплеменниками-эллинами и с моральной точки зрения не украсила Перикла, и в военном плане не представляла собой ничего грандиозного, учитывая и неравенство сил Афин и Самоса, и длительность затянувшейся осады. Но, видимо, ничего более достойного гордости в полководческом «багаже» Перикла не имелось.
Тем не менее, поскольку «афинский олимпиец» часто избирался стратегом, ему регулярно приходилось все-таки выступать в качестве военачальника. Принципы, которыми он руководствовался в этой деятельности, хорошо характеризует Плутарх (Pericl. 18): «Как стратег Перикл славился больше всего своею осторожностью: он добровольно не вступал в сражение, если оно было опасно и исход его был сомнителен; тем военачальникам, которые рискованным путем получали блестящий успех и возбуждали общий восторг как великие полководцы (уж не Кимон ли имеется в виду? — И.С), он не подражал и не ставил их себе в образец». Обратим внимание, что это те же самые тактические принципы, которыми, как мы упоминали выше, интересующий нас деятель пользовался и в политике.
76 Плутарх оценивает эту кампанию Перикла чрезмерно восторженно; более близкий по времени и более объективный Фукидид характеризует ее в весьма сдержанных тонах.
- 300 -

Сказанное об отсутствии военных талантов у Перикла, конечно, ни в малейшей мере не имеет целью принизить масштаб его личности. У Перикла было более чем достаточно иных дарований: ведь он являлся и замечательным оратором, и тонким дипломатом, и, без преувеличения, великим политиком, умевшим, как никто другой, чувствовать ситуацию, предпринимать нестандартные ходы, даже из неудачного стечения обстоятельств извлекать максимальные выгоды для себя, своей группировки, своего полиса. Мы уже видели, что оскорбление, нанесенное афинянам спартанцами в 462 г. до н.э., он смог обратить в свой политический триумф. Еще несколько примеров такого же рода относятся как раз к периоду Малой Пелопоннесской войны, о котором сейчас идет речь.
Вскоре после поражения при Танагре в 457 г. до н.э. Перикл выступил инициатором постановления народного собрания, позволявшего Кимону досрочно возвратиться в Афины из остракизма (Plut. Pericl. 10; Cim. 17). Ситуация, на первый взгляд, выглядит достаточно пикантной, поскольку за несколько лет до того сам же Перикл приложил максимум усилий для изгнания Кимона. Упомянутое событие прекрасно демонстрирует, насколько чутким к общественному мнению политиком был «афинский олимпиец» (собственно, именно это и позволило ему впоследствии продержаться на вершине власти беспрецедентно долгий срок). Как в 461 г. до н.э. политическая целесообразность диктовала Периклу необходимость устранения Кимона, так теперь под влиянием той же политической целесообразности, но изменившейся в новых условиях, он решился на прямо противоположный шаг. И в результате в обоих случаях заработал своей репутации дополнительные дивиденды!
Но самая блистательная политическая стратегема такого рода, осуществленная Периклом, датируется 454 г. до н.э. В Афины пришла тяжелая весть о гибели мощного союзного флота в Египте. Перикл воспользовался этим, чтобы под предлогом возобновившейся персидской опасности в Эгеиде перенести казну Делосского союза с Делоса на постоянное хранение на афинский Акрополь (Plut. Pericl. 12). Таким образом, в очередной раз поражение было обращено на пользу «города Паллады».
- 301 -

В 450 г. до н.э. в ходе кипрской кампании скончался Кимон. Его политическую группировку, противостоящую линии Перикла, возглавил теперь свойственник Кимона Фукидид, сын Мелесия77. Выходец из знатного рода, известный атлет-борец, он быстро проявил себя как умелый политик, хороший организатор. Для противодействия возрастающему влиянию Перикла Фукидид принялся за реализацию следующего плана. «Он не дозволил так называемым "прекрасным и хорошим" (аристократам, καλοί κάγαθοί. — И.С.) рассеиваться и смешиваться с народом, как прежде, когда блеск их значения затмевался толпою; он отделил их, собрал в одно место; их общая сила приобрела значительный вес и склонила чашу весов» (Plut. Pericl. 11). Переводя эту цитату с художественного языка Плутарха на строгий язык политико-правовых понятий, получаем, что Фукидид, сын Мелесия, создал мощную аристократическую гетерию, сплоченную едиными организационными принципами и целенаправленно действующую в качестве оппозиции линии Перикла78.
Однако, как бы ни был талантлив Фукидид, он безусловно уступал «афинскому олимпийцу» и по яркости своей личности, и, главное, по дальновидности своих действий. Надежда на сиюминутный успех затмила для него более далекие перспективы. А Перикл чутко уловил самое слабое место в позиции своего противника. Эта слабость Фукидида, эта его ошибка, фактически отрезавшая ему путь к конечному успеху, заключалась именно в том, что он демонстративно выступил в качестве простата одной, отдельно взятой социальной группы — аристократии, причем группы слабеющей, уходя-
77 О нем см.: Wade-Gery KT Essays in Greek History. Oxford, 1958. P. 239-270; Raubitschek A.E. Theopompos on Thucydides the Son of Melesias // Phoenix. 1960. Vol. 14, N 2. P. 81-95; Frost F.J. Pericles, Thucydides, Son of Melesias, and Athenian Politics before the War // Historia. 1964. Bd. 13, H. 4. S. 385-399; Meyer KD. Thukydides Melesiou und die oligarchische Opposition gegen Perikles // Historia. 1967. Bd. 16, H. 2. S. 141-154; Carawan E.M. The Trials of Thucydides «the Demagogue» in the Anonymous Life of Thucydides the Historian // Historia. 1996. Bd. 45, H. 4. S. 405-422; Hölkeskamp K.-J. Parteiungen und politische Willensbildung im demokratischen Athen: Perikles und Thukydides, Sohn of Melesias // Historische Zeitschrift. 1998. Bd. 267, H. 1. S. 1-27.
78 Суриков И.Е. Демократия и гетерии: некоторые аспекты политической жизни Афин V в. до н.э. // Власть, человек, общество в античном мире. М., 1997. С. 91, 96; Он же. Из истории греческой аристократии... С. 199.
- 302 -

щей в прошлое. В условиях демократии, которая все более приобретала свои классические формы, такой подход выглядел явно не самым удачным. До Фукидида те политики, которые претендовали на лидирующее положение в полисе, стремились занять позицию общего вождя, выразителя интересов всего гражданского коллектива. Так поступали и Писистрат, и Клисфен, и Фемистокл, и ближайший предшественник Фукидида Кимон. А сам Фукидид как бы замкнулся теперь в узкой среде своих единомышленников, причем совершенно сознательно. Этим он терял надежду на сколько-нибудь существенное расширение сложившегося круга своих сторонников, своей «клиентелы».
Всё это, повторим, немедленно понял Перикл. И начал действовать методами, диаметрально противоположными тем, которые использовал Фукидид, представлявшими собой прямую антитезу им. Фукидид создавал и крепил гетерию, Перикл в этот же самый период принял решение отказаться от услуг гетерии, традиционного политического окружения. Нам представляется, что именно ко времени борьбы с Фукидидом, сыном Мелесия, т.е. к 40-м годам, относится начало того «нового стиля» Перикла в политике, о котором Плутарх (Pericl. 7) рассказывает так: «Перикл переменил и весь свой образ жизни. В городе его видели идущим лишь по одной дороге — на площадь и в Совет. Он отказался от приглашений на обеды и от всех такого рода дружеских, коротких отношений, так что во время своей долгой политической деятельности он не ходил ни к кому из друзей на обед; только, когда женился его родственник Евриптолем, он пробыл на пире на возлияния и тотчас потом встал из-за стола (т.е. не остался на симпосий. — И.С.)».
Традиционная политика в гетериях в очень значительной мере творилась на симпосиях79, в «частном» пространстве, вторгавшемся через посредство этого в публичную, жизнь. Против этих традиций решительно пошел теперь Перикл, четко разграничив в своей деятельности частную и общественную сферу бытия, не позволяя им перемешиваться друг с другом80. Он позиционировал себя как «чисто публичную»
79 Ср.: Murray О. The Affair of the Mysteries: Democracy and the Drinking Groups // Sympotica: A Symposium on the Symposion. Oxford, 1990. P. 149-161.
80 Humphreys S. The Family, Women and Death: Comparative Studies. L., 1983. P. 24. В целом о разграничении частной и общественной жизни в греческом полисе см.: Jameson Μ. Private Space and the Greek City // GC. P. 171-195.
- 303 -

личность, которая ни при каких условиях не поступится законностью и государственными интересами ради каких-либо дружеских или родственных связей. В идеале политик такого типа вообще не должен был иметь друзей среди сограждан, чтобы его репутация оставалась вне всяких подозрений и ни у кого не возникло даже мысли о том, что он находится с тем или иным афинянином в «особых» отношениях. И Перикл всячески стремился к этому идеалу. Его друзьями стали метэки — Анаксагор, Протагор, Геродот и другие; со своей законной женой (имя неизвестно), принадлежавшей к роду Алкмеонидов и приходившейся мужу двоюродной сестрой81, он как раз в 40-х годы развелся.
В данной ситуации интересы Перикла, насколько можно судить, совпадали с его субъективными пожеланиями. Выше мы отмечали, что тяготевшее над ним бремя происхождения из «оскверненных» Алкмеонидов больше мешало, чем помогало политику. В начале своей деятельности он, тем не менее, не смог бы порвать с родом и родственниками: ведь такой шаг лишил бы его поддержки и поставил крест на всей дальнейшей карьере. Теперь, к 40-м годам V в. до н.э., положение Перикла весьма существенно укрепилось; он превратился в самостоятельную, так сказать, самодостаточную, и очень сильную фигуру на политической арене. Соответственно, можно было уже относительно безболезненно «свернуть» былые связи, отойти от рода.
В результате в общественном мнении Афин не могла не складываться следующая картина: Фукидид как «партийный» политик, защищающий узкие интересы своей группировки, и Перикл как политик «внепартийный», выступающий от лица не какой-либо группы, а всего полиса, всего демоса. Ясно, чья позиция оказывалась прочнее: ведь демос по численности был заведомо больше, чем все аристократы, вместе взятые, а в условиях прямой демократии всё определялось именно численностью. Фукидид, сын Мелесия, даже в годы своего наибольшего влияния так и не смог вырасти в полноценного соперника Перикла, не сровнялся ему по силе и всегда оставался несколько «позади». Более искусный Перикл постоянно переигрывал его82, а политические «стычки»
81 Cromey R.D. Perikles' Wife: Chronological Calculations // GRBS. 1982. Vol. 23, N2. P. 203-212.
82 Фукидид — человек, судя по всему, старинных, прямых взглядов — порой просто приходил в недоумение от этих «политических хитростей»
- 304 -

между ними происходили регулярно. При этом, как это и было типично для полисных условий, весьма часто поводом для манифестации внутриполитической борьбы становились разногласия по вопросам внешней политики.
Что касается этой последней сферы83, то ключевыми в ней по-прежнему оставались три проблемы: отношения с Персией, отношения со Спартой й отношения с союзниками по Афинской архэ. Эти направления, конечно, не существовали изолированно, сплошь и рядом переплетаясь друг с другом, создавая запутанные клубки противоречий, которые потом умело распутывал Перикл.
«Персидский вопрос» удалось в 449 г. надолго закрыть подписанием Каллиева мира, который положил конец полувековым войнам против Ахеменидов. На спартанском фронте всё обстояло не столь радужно. Подходил к концу срок пятилетнего перемирия со Спартой, заключенного еще Кимоном. На 448 г. до н.э. пришлась стычка в Дельфах, так называемая Вторая Священная война (Thuc. I. 112. 5; Plut. Pericl. 21 )84, которую с полным основанием можно рассматривать как одну из кампаний Малой Пелопоннесской войны. «Священными», как известно, назывались в античной нарративной традиции войны, которые велись за контроль над Дельфийским святилищем. Дельфы по политическому статусу представляли собой достаточно своеобразное, почти уникальное для греческого мира явление: гражданско-храмовую общину, по основным параметрам весьма близкую к полису85, но все-таки не абсолютно идентичную ему. Функции управ-
Перикла, на которые сам он не был способен. «Однажды спартанский царь Архидам спросил его, кто искуснее в борьбе, он или Перикл. "Когда я в борьбе повалю его, — отвечал Фукидид, — то он говорит, что не упал, чрез это оказывается победителем и убеждает в этом тех, которые это видели"» (Plut. Pericl. 8).
83 О внешнеполитической проблематике этих лет см.: Cloche Р. Pericles et la politique exterieure dAthenes entre la paix de 446-445 et les preludes de la guerre du Peloponnese // AC. 1945. Vol. 14. P. 93- 128.
84 См. об этом конфликте: Zeilhofer G. Sparta, Delphoi und die Amphiktyonen im 5. Jahrhundert v.Chr.: Diss. Erlangen, 1959. S. 48 u. folg.; Hornblower S. The Religious Dimension to the Peloponnesian War, or What Thucydides does not Tell Us // Harvard Studies in Classical Philology. 1992. Vol. 94. P. 177 ff.
85 Так что, если не вдаваться в технические тонкости, вполне допустимо определение Дельфов как полиса. См., например: Глускина A.M. Дельфийский полис в IV в. до н.э. // Античная Греция: проблемы развития полиса. М., 1983. Т. 2. С. 43-72.
- 305 -

дения Дельфами разделялись между жречеством храма Аполлона и Дельфийской амфиктионией. Во всяком случае, из-под юрисдикции Фокиды, на территории которой он находился, священный город оказался полностью изъят, являясь отдельной политической единицей. Однако Фокида, Представлявшая собой в V в. до н.э. типичный «этнос», не могла смириться с подобным положением вещей и периодически предпринимала попытки поставить Дельфы под свой контроль. Отсюда и проистекали конфликты.
Вторая Священная война, достаточно кратковременная (она началась и закончилась в течение одного года), развертывалась следующим образом. Фокидяне овладели Дельфами; спартанцы, никак не желавшие этого допустить, пришли с войском и передали город обратно под контроль дельфийского жречества (очевидно, Дельфийская амфиктиония из-за афино-спартанской враждебности находилась в состоянии раскола и фактически не выполняла своих функций86). Однако, как только войско лакедемонян покинуло Среднюю Грецию, туда тотчас же прибыла афинская армия под командованием самого Перикла. Этого оказалось достаточно для того, чтобы вновь возвратить Дельфы под власть Фокиды, находившейся с Афинами в союзных отношениях. Таким образом, в данной кампании Перикл переиграл спартанцев. Переиграл именно как политик, а не как полководец: победы удалось достигнуть, по сути, вообще не вступая в военные действия, без открытого столкновения со спартанцами на поле боя87.
Конфликт в Дельфах показал, что внешнеполитическая борьба вышла уже и на религиозный уровень, что, помимо прочих, был во весь рост поставлен вопрос о том, какое государство, Афины или Спарта, будет иметь преобладающее влияние в наиболее авторитетном панэллинском сакральном Центре. С течением времени стало ясно, что эту «борьбу за
86 Суриков И.Е. Внешняя политика Афин в период Пентеконтаэтии // МГДА. Ч. 2. С. 58.
87 Попытки Перикла во что бы то ни стало «догнать и перегнать» Спарту временами принимали, как кажется, детски наивную форму. «Когда спартанцы получили от дельфийцев право вопрошать оракул вне очереди и вырезали это постановление на лбу медного волка (статуя В Дельфах. - И.С.), то Перикл добился такого же преимущества для афинян и начертал соответствующую надпись на правом боку того же волка» (Plut. Pericl. 21). Хороший образчик «асимметричного» ответа.
- 306 -

оракул» афиняне в конечном счете проиграли88: чем дальше, тем больше дельфийское жречество решительно склонялось на сторону Спарты, враждебно отворачиваясь от «города Паллады». Одной из причин такого отношения являлись непомерные амбиции Перикла не только в собственно политической сфере, но и в области религии. Опираясь на огромную и все возраставшую мощь своего полиса, Перикл желал сделать его крупнейшим, главным центром греческого мира, превратить Афины в первую святыню Эллады. А это совершенно очевидным образом явилось вызовом не только Спарте, но и Дельфам89.

[Redkout]

Глава V Перикл: человек, давший имя эпохе. Продолжение

Spoiler (expand)

В данном направлении Периклом был предпринят — с большим или меньшим успехом — целый ряд шагов. Практически сразу после окончания Греко-персидских войн, как обычно считают, в том же 449 г. до н.э., Перикл «внес в народное собрание предложение о том, чтобы все эллины, где бы они ни жили, в Европе или в Азии, в малых городах и больших, послали на общий съезд в Афины уполномоченных для совещания об эллинских храмах, сожженных варварами, о жертвах, которые они должны принести за спасение Эллады по обету, данному богам, когда они сражались с варварами, о безопасном для всех плавании по морю и о мире» (Plut. Pericl. I?) 90.
Значение этой инициативы Перикла91 трудно переоценить. Предлагалось созвать панэллинский конгресс такого масштаба, какого не знала еще история Греции, и решать на
88 Подробнее см.: Суриков И.Е. Из истории греческой аристократии... С. 200 и след.; Он же. Эволюция религиозного сознания... С. 78 и след.
89 Совсем недавно появилась наконец монография, в которой подробно трактуются отношения между Афинами и Дельфами на протяжении архаической и классической эпох: Giuliani Α. La cittä е l'oracolo: I rapporti tra Atene e Delfi in etä arcaica e classica. Milano, 2001.
90 Стиль цитаты не оставляет сомнения в том, что Плутарх сделал извлечение из аутентичного официального документа. Датировка постановления определяется следующими факторами. С одной стороны, на конгресс приглашаются «все эллины», в том числе и спартанцы, — стало быть, военных действий со Спартой на момент выдвижения инициативы не ведется. Однако нет и мира, поскольку вопрос о нем только предполагается решать. Ни мир, ни война, — следовательно, перемирие, и, несомненно, то самое, которое заключил со Спартой Кимон в 453 г. до н.э. В 448 г. оно истекло и военные действия возобновились (Вторая Священная война) — это terminus ante quem. А в качестве terminus post quem выступает, естественно, Каллиев мир.
91 См. о ней: Raubitschek А.Е. The School of Hellas: Essays on Greek History, Archaeology, and Literature. Oxford, 1991. P. 16-22.
- 307 -

нем вопросы послевоенного мироустройства. Конгресс должен был носить ярко выраженный религиозный оттенок: не случайно на первое место в псефисме поставлены такие пункты, как восстановление разрушенных персами храмов (во многих городах, в том числе и в Афинах, эти храмы пока еще лежали в руинах, и их принципиально не ремонтировали) и благодарственные жертвы за победу. Если бы конгресс состоялся, то Афины, в которых его планировалось провести, поднялись бы на совершенно недосягаемую высоту в сакральной жизни Эллады, отодвинув Дельфы на второй план. Однако задуманное грандиозное межгосударственное мероприятие оказалось сорвано из-за противодействия Спарты, которая и сама не послала представителей, и другим полисам, входившим в Пелопоннесский союз, запретила это делать.
Может быть, Перикл понимал, что так оно и выйдет: слишком смело, необычно звучало его предложение. Однако даже неудача конгресса приносила определенные плоды: она получала своего рода пропагандистское звучание (Афины выступали в чрезвычайно благовидной роли поборников общегреческого единства, а Спарте выпадала роль противоположная, весьма неприглядная). Кроме того, теперь у Перикла оказались в моральном плане развязаны руки для проведения чисто афиноцентристской внешней политики.
Одним из вопросов, которые предполагалось вынести на панэллинский конгресс, явилось, напомним, восстановление храмов, сожженных варварами в ходе Греко-персидских войн. В 447 г. до н.э. по инициативе Перикла было принято решение восстанавливать эти храмы в Афинах, так сказать, сепаратно, без согласования с прочими греками. Развернулась грандиозная строительная программа, центром которой стал Акрополь92. Надзирал за строительством лично «афинский олимпиец», а возглавить собственно художественную сторону этого великого архитектурного проекта было поручено Фидию.
Программа реконструкции Акрополя реализовывалась на протяжении нескольких десятилетий и в основном завер-
92 Укажем на последнюю по времени монографию в целом по истории афинского Акрополя: Hurwit J.Μ. The Athenian Acropolis: History, Mythology, and Archaeology from the Neolithic Era to the Present. Cambridge, 2001. Другие важные исследования строительной политики Перикла перечислены в примеч. 31 к этой главе.
- 308 -

шилась лишь к концу V в. до н.э., когда ни Перикла, ни Фидия уже давно не было в живых. В работах принял участие целый сонм крупнейших представителей классического греческого искусства: Иктин, Калликрат, Мнесикл и многие другие. На центральном городском холме вырос величайший, никем и никогда не превзойденный шедевр мирового зодчества — Парфенон, храм Афины Парфенос (Девы), богини-покровительницы Архэ (кстати, его же заднее помещение, опистодом, служило и местом хранения союзной казны). Стены Парфенона по всему периметру были украшены уникальным фризом, мастерски вырезанным Фидием и группой его учеников. Фриз изображал торжественное шествие афинян на важнейшем полисном празднике — Панафинеях. Сотни фигур людей, жертвенных животных, присутствующих на празднестве божеств (и ни одна из этих фигур ни в чем не повторяет другую!) в неком синтезе реальности и мифа символизировали бытие процветающих демократических Афин93. Фидий являлся автором и храмовой статуи: громада Афины-Девы была изготовлена в так называемой хрисоэлефантинной технике, изваяна из драгоценнейших материалов — золота и слоновой кости.
Парфенон окружали другие замечательные постройки, составившие цельный и неповторимый ансамбль. На главном, западном подъеме на Акрополь были воздвигнуты Пропилеи — монументальный, художественно оформленный вход с широкими лестницами и колоннадами. В одном из помещений Пропилей находилась картинная галерея (пинакотека), а всю постройку венчал небольшой храмик Ники, богини победы. Путника, поднявшегося по Пропилеям, встречала вертикальная ось всего ансамбля — стоящая в центре Акрополя высокая статуя Афины Промахос, созданная тем же Фидием (впрочем, датирующаяся еще временем простасии Кимона, как мы видели в предыдущей главе). Позади и чуть правее открывался вид на Парфенон. Левее же, отчасти на месте развалин древнего Гекатомпедона, готовилась строительная площадка для Эрехтейона — храма небольшого и
93 О фризе Парфенона и его символике см.: Маринович Л.П., Кошеленко Г.А. Указ. соч. С. 109 и след.; Demangel R. Autour de la frise du Parthenon // MGG. Т. 1. P. 299 - 304; Beschi L. II fregio del Partenone: una proposta di lettura // EP. P. 234 ff.; Castriota D. Op. cit. P. 134 ff.; Osborne R. Democracy and Imperialism in the Panathenaic Procession: The Parthenon Frieze in its Context // AAAD. P. 143-150.
- 309 -

более скромного, чем монументальный Парфенон, но исключительно важного, подлинного «сакрального сердца» государства, где хранились самые древние и почитаемые святыни, в том числе знаменитый палладий — статуя Афины Полиады.
Подойдя затем к южному обрыву Акрополя, можно было узреть внизу, поблизости, Одеон — помещение для выступлений музыкантов и певцов. Одеон сразу бросался в глаза необычной формой крыши, напоминавшей шлем воина; собственно, его иногда так и называли «Перикловым шлемом». Построен он был из дерева, как говорили, из частей захваченных в сражениях персидских кораблей. Тут же, неподалеку, находился и театр Диониса, еще не приобретший своего окончательного, наиболее импозантного вида (это случилось после перестройки театра в IV в. до н.э.), но тем не менее уже, несомненно, существовавший. «Перикловы памятники» возникали не только на Акрополе и в его окрестностях, но и в других местах Афин и Аттики. В частности, на Агоре был завершен начатый при Кимоне Гефестейон, великолепно сохранившийся до нашего времени94; в Элевсине, значение которого на протяжении V в. до н.э. постоянно возрастало и который постепенно превращался в религиозный центр панэллинского масштаба95, было возведено новое, более обширное, чем прежде, святилище для проведения мистерий.
В целом в наши задачи не входит рассматривать строительную программу Перикла — Фидия с большой степенью подробности (хотя тема эта, безусловно, весьма благодарная). Она очень хорошо освещена в историографии (мы уже ссылались на основные работы), да и источники, позволяющие изучать ее, обильны. Не говоря уже об остатках самих памятников, есть ценные релевантные пассажи в нарративной традиции. Наиболее важно исключительно яркое и детализированное свидетельство Плутарха (Pericl. 12—14); дополняют информацию, донесенную биографом, сведения Страбона (IX. 395-396), Павсания (I. 22-28 - описание Акрополя с постройками различных эпох) и других авторов.
94 Broneer О. Notes on the Interior of the Hephaisteion // Hesperia. 1945. Vol. 14, N 3. P. 246 ff.; Wyatt W.F., Edmonson C.N. The Ceiling of the Hephaisteion // AJA. 1984. Vol. 89, N 2. P. 135 ff.
95 Clinton K. The Eleusinian Mysteries and Panhellenism in Democratic Athens // AAAD. P. 161 - 172.
- 310 -

Нам лишь хотелось бы сделать в данной связи несколько наблюдений, которые, не исключено, позволят пролить дополнительный свет на биографию и личность самого Перикла — ведь именно это нас интересует в первую очередь.
Прежде всего, не может не броситься в глаза (и нам уже приходилось это отмечать96), что среди Перикловых построек мы обнаруживаем почти исключительно храмы и другие культовые сооружения. «Афинский олимпиец», насколько можно судить, совершенно пренебрегал гражданской архитектурой, общественными зданиями утилитарного назначения. К таковым можно отнести разве что Одеон, однако и в сооружении такого рода религиозная семантика должна была быть не менее значимой, чем политическая.
В высшей степени интересно наблюдение И.А. Макарова97 о том, что аналогичная «религиозная» и «демонстративная» направленность строительной политики была характерна для тиранов архаической эпохи, в частности для Писистратидов. Резкий контраст представляет эпоха Клисфена, да пожалуй еще и эпоха Кимона, с решительным преобладанием гражданских зданий. Этот весьма серьезный факт даже трудно однозначно оценить или объяснить. Может быть, ставилась цель сделать Афины особенно привлекательным, репрезентативным, зрелищным городом? Ведь храм, конечно, зрелищнее, чем булевтерий или экклесиастерий. Если имелось в виду именно это, то своей цели Перикл, безусловно, достиг. Обновленные Афины сразу же стали центром паломничества многочисленных греков (ср. Aristoph. Nub. 300 sqq.). «Школа всей Эллады» (выражение самого Перикла) творилась прямо на глазах.
Эстетика плавно перетекала в религию и политику. Дельфы не могли не завидовать росту сакрального блеска Афин и связанного с ними Элевсина. А Спарта в то же самое время систематически и демонстративно подчеркивала свое полное почтение к оракулу, давая понять, что она не претендует на духовное господство в Элладе, довольствуясь чисто политической гегемонией. Отсюда — недвусмысленно лаконофильская позиция дельфийского жречества Аполлона, со временем лишь усугублявшаяся.
96 Суриков И.Е. Из истории греческой аристократии... С. 202.
97 Макаров И.А. Формы идеологического обоснования раннегреческой тирании: автореф. дисс.... канд. ист. наук. М., 1995. С. 23.
- 311 -

Строительная программа Перикла имела помимо внешнего и внутренний социально-политический аспект. Она Призвана была дать беднейшим афинским гражданам возможность хорошего заработка. За труды им действительно обильно платили, а средства для этого находились: благодаря постоянным поступлениям фороса полис непрерывно богател. Правда, политические противники Перикла во главе с Фукидидом, сыном Мелесия, выдвигали самые серьезные возражения против «великого проекта» (Plut. Pericl. 12; 14). Они считали, что это, во-первых, бессмысленная растрата государственных доходов, во-вторых, ограбление союзников. Как передает их слова Плутарх, «эллины понимают, что они терпят страшное насилие и подвергаются открытой тирании, видя, что на вносимые ими по принуждению деньги, предназначенные для войны, мы золотим и наряжаем город, точно женщину-щеголиху, обвешивая его дорогим мрамором, статуями богов и храмами, стоящими тысячи талантов». Однако голоса этих политиков оставались, в общем-то, одиноки, а масса демоса безоговорочно поддерживала выгодную для нее линию лидера государства.
Та же внутренняя политика, отражавшая интересы бедняков, проявлялась и в активном выведении при Перикле клерухий. Плутарх (Pericl. 11) дает их краткий и, конечно, неполный перечень: «Тысячу человек клерухов он (Перикл. — И.С.) послал на Херсонес (Фракийский. — И.С), в Наксос пятьсот, в Андрос половину этого числа, во Фракию тысячу для поселения среди бисалтов (имеется в виду основание Амфиполя. — И.С), других в Италию, при возобновлении Сибариса, который теперь стали называть Фуриями». О Фуриях — уникальном, новаторском колонизационном мероприятии — речь подробнее пойдет ниже. Что же касается остальных клерухий, то легко увидеть, что почти всегда они выводились на земли союзных полисов. Продолжим цитировать Плутарха, ибо далее у него содержится предельно точная и полная характеристика основ этой политики, так что к ней, в сущности, и прибавить-то нечего. «Проводя эти мероприятия, он (Перикл. — И.С.) руководился желанием освободить город от ничего не делающей и вследствие праздности беспокойной толпы и в то же время помочь бедным людям, а также держать союзников под страхом и наблюдением, чтобы предотвратить их попытки к восстанию поселением афинских граждан подле них».
- 312 -

* * *

Итак, чем сильнее оказывались Афины при Перикле, тем более жесткий нажим оказывали они на союзников. Те, начиная воспринимать полис-гегемон в полной мере, как «город-тиран», в свою очередь, учащали восстания и попытки отпадения. Очередным сигналом послужило возобновление Малой Пелопоннесской войны после истечения перемирия, заключенного Кимоном. В 447 г. пришлось вывести афинские гарнизоны из Беотии. Наиболее тяжелым оказался следующий год (о его событиях см. с различной степенью подробности: Thuc. I. 114; Diod. XII. 7; Plut. Pericl. 22-23). Восстала против афинского владычества Эвбея. Перикл, занимавший должность стратега, лично возглавил поход на остров с целью подавления мятежа. Терять Эвбею, расположенную так близко от границ Аттики, принадлежащую к числу интегральных и самых важных частей Архэ, афинянам, естественно, никак не хотелось.
Эвбейские полисы были возвращены в состав симмахии. Но тем временем восстали Мегары, которые уже неоднократно в своей истории радикально меняли свою внешнеполитическую ориентацию, переходя на сторону то Спарты, то Афин (такова уж, видимо, была неизбежная судьба этого пограничного города). Несмотря на большую стратегическую значимость территории Мегариды, с отпадением Мегар пришлось примириться. Дело в том, что пришло еще более грозное известие: на Аттику двигалось сильное войско Пелопоннесского союза. Это была первая за все время афино-спартанской войны попытка спартанцев провести на противника «лобовую атаку».
То, что произошло в дальнейшем, принадлежит к числу загадок древнегреческой истории. Фукидид описывает ход событий по своему обыкновению кратко, не вдаваясь в детали: «После этого пелопоннесцы под предводительством лакедемонского царя Плистоанакта, сына Павсания, вторглись в Аттику, дойдя до Элевсина и Фрии, и опустошили страну; однако дальше не пошли и возвратились домой». Причины столь странного, непоследовательного поведения спартанцев историк не объясняет.
Плутарх, как и почти всегда, более подробен, но насколько близко его рассказ соответствует действительности? У него события приобретают следующий вид. Плистоанакт, человек еще совсем молодой, командовал пелопоннесским
- 313 -

войском лишь номинально, а фактически решения принимал Приставленный к нему эфор Клеандрид98. С этим-то Клеандридом Перикл вступил в тайные переговоры, подкупил его и убедил отступить. Впоследствии, по сообщению Плутарха, виновники отступления были в Спарте даже наказаны: Плистоанакта вынудили уйти в изгнание из родного полиса, а Клеандрида приговорили к смерти, но он бежал. Кое-что в этой информации вызывает вопросы. Если Клеандрид стал государственным преступником, то почему же потом его сын Гилипп занимал достаточно высокое положение среди спартиатов? Далее, если спартанские власти были совершенно не удовлетворены исходом экспедиции, что мешало им вскоре же организовать новую? Возглавить такой поход мог бы, например, второй царь — Архидам, имевший справедливую репутацию прекрасного полководца.
А Спарта вместо этого предпочла военных действий не возобновлять и в том же 446 г. до н.э. вообще закончить войну, заключив уже известный нам «Тридцатилетний мир». Видимо, в целом сложившееся положение ее устраивало. Впрочем, не будем забывать, что внутри спартанской правящей верхушки точно так же, как и в демократических Афинах, шла борьба по внешнеполитическим вопросам, сталкивались различные позиции. Но только в условиях «лакедемонской политии» такого рода борьба происходила кулуарно, без «вынесения сора из избы»; поэтому о ее конкретных перипетиях мы можем только догадываться.
Как бы то ни было, впоследствии, после заключения мира, Перикл будто бы ежегодно посылал в Спарту крупную сумму денег — в качестве взятки, с помощью которой он оттягивал начало новой войны (Plut. Pericl. 23, со ссылкой на Феофраста). Можно, конечно, сказать, что это лишь слухи. Но, во всяком случае, с 446 г. до н.э. в афинском бюджете появилась новая расходная статья, загадочно означенная «на необходимое» (εις то δέον). Перикл ежегодно брал по этой статье 10 талантов, а потом, при отчете, не уточнял, куда конкретно были направлены средства. Впрочем, демос, очевидно, сам об этом догадывался и «принял эту статью расхода без всяких расспросов, не входя в расследование этой тайны» (Ibid).
Вскоре после заключения «Тридцатилетнего мира» в Афинах вновь обострилось внутриполитическое противо-
98 Сыном этого Клеандрида был Гилипп, в 413 г. до н.э. отличившийся против афинян на Сицилии.
- 314 -

стояние. Впрочем, строго говоря, действительно серьезных опасений за свое лидерство Перикл мог не испытывать. Создается впечатление, что группировка его противников во главе с Фукидидом, сыном Мелесия, смирилась с положением «вечной оппозиции». Каких-либо новых, нестандартных ходов в политической борьбе «фукидидовцы» придумать не могли и ограничивались тем, что снова и снова повторяли все те же обвинения против Перикла: в том, что он слишком жестко эксплуатирует союзников по Архэ, хотя нужды в этом уже нет ввиду окончания войн как с Персией, так и со Спартой, и в том, что он напрасно тратит государственные средства на грандиозные строительные проекты. Демос, вполне удовлетворенный существующей ситуацией, по большей части просто не воспринимал эти нападки.
В целом борьба велась не на равных: влияние Перикла в 40-е годы V в. до н.э. было чрезвычайно значительным, а Фукидиду еще приходилось завоевывать авторитет. Впрочем, не исключено, что, если бы события оказались предоставлены своему естественному течению, в очередной раз повторилась бы извечная парадигма афинской политики: популярность Перикла рано или поздно пошла бы на спад (он попросту «приелся» бы демосу), оппозиция, в свою очередь, усилилась бы, и в конечном счете одна группировка элиты сменила бы у власти другую. Так случалось уже не раз. Каким прочным казалось положение Кимона на протяжении большей части 60-х годов! И все-таки одной политической неудачи (инцидента с отсылкой афинского контингента спартанцами в 462 г. до н.э.) оказалось достаточно, чтобы Кимона постигла полная опала.
Однако на этот раз естественному ходу события не были предоставлены. Перикл вновь проявил себя как выдающийся стратег внутриполитических комбинаций, обладающий искусством прогнозирования и способный предотвратить неблагоприятные для себя варианты. Он сделал самый дальновидный шаг, какой только был возможен при имеющихся обстоятельствах, а именно искусственно форсировал события. По сообщению Плутарха (Pericl. 14), он вступил в борьбу с Фукидидом, инициировал остракизм, подвергался опасности изгнания сам, но в конечном результате добился удаления из полиса своего противника (προς τον Θουκυδίδην εις αγώνα περί τοΰ οστράκου καταστάς και διακινδυνεύσας , εκείνον μεν έξέβαλε). Иными словами, Перикл заблаговременно пошел на остракизм, не дожидаясь, пока силы сторон уравня-
- 315 -

ются. Соответственно, реальная опасность, которой он подвергался, была не столь уж и значительной. Исход голосования черепками, пожалуй, можно было предсказать заранее: жертвой остракофории оказался Фукидид.
Что касается конкретного времени его изгнания, то, не считая нескольких экстравагантных вариантов", в историографии соперничают две основные датировки: 444 100 и 443 г. до н.э.101 Автору этих строк представляется безусловно предпочтительной более ранняя из этих датировок102. Однако в рамках данной главы мы не видим ни возможности, ни насущной необходимости развертывать подробную аргументацию по этому вопросу (мы делаем это в монографии об остракизме), тем более что речь в данном случае идет не о ка-
99 Kreutz P. The Ostracism of Thoukydides, Son of Melesias // Historia. 1984. Bd. 33, H. 4. P. 499 ff (437 или 436 г. до н.э.); Mattingly H.B. The Practice of Ostracism at Athens // Antichthon. 1991. Vol. 25. P. 18 (скорее всего, 438 г. до н.э.); Brenne S. Ostrakismos und Prominenz in Athen: Attische Bürger des 5. Jhs. v.Chr. auf den Ostraka. Wien, 2001. S. 303 (возможно, Фукидид был изгнан не ранее 439 г. до н.э.).
100 Valeton I.M.J. Quaestiones Graecae. II. De ostracismo // Mnemosyne. 1888. Vol. 16. P. 164; Calhoun G.M. Athenian Clubs in Politics and Litigation. N.Y., 1970. P. 137; Adcock F.E. The Chronology of the Years 445-431 B.C. // САН. Vol. 5. 1927. P. 474; CarcopinoJ. L'ostracisme athenien: 2nd ed. P., 1935. P. 112; Andrewes A. The Opposition to Pericles // JHS. 1978. Vol. 98. P. 7; Piccirilli L. Temistocle, Aristide, Cimone, Tucidide di Melesia fra politica e propaganda. Genova, 1987. P. 94; Idem. L'ostracismo di Callia figlio di Didimia // Klio. 1996. Bd. 78, H. 2. P. 325 f.
101 Reinmuth O.W. Ostrakismos // RE. 1943. Hbbd. 36. Sp. 1681; Meinhardt Ε. Op. cit. S. 45; Raubitschek A.E. Theopompos... P. 81; Levi M.A. Commento storico alia Respublica Atheniensium di Aristotele. Milano, 1968. Vol. 2. P. 274; Idem. Pericle... P. 211; Guarducci M. Epigrafia greca. Roma, 1969. [Vol. 2. P. 531; Tarkiainen T. Die athenische Demokratie. Zürich; Stuttgart, 1966. S. 114; Thomsen R. The Origin of Ostracism: A Synthesis. Copenhagen, 1972. IP. 82; Kagan D. The Peace of Nicias and the Sicilian Expedition. Ithaca, 1981. sP. 144; Phillips D.J. Athenian Ostracism // Hellenika: Essays on Greek Politics and History. North Ryde, 1982. P. 28; Knox R.A. «So Mischievous a Beaste»? The Athenian Demos and its Treatment of its Politicians // G&R. 1985. Vol. 32, N 2. P. 142; Cox C.A. Incest, Inheritance and the Political Forum in Fifth-century Athens // C1J. 1989. Vol. 85, N 1. P. 36; Meiggs R., Lewis D. A Selection of Greek Historical Inscriptions to the End of the Fifth Century B.C.: Revised ed. ;Oxford, 1989. P. 40; Lang M. Ostraka (The Athenian Agora. Vol. 25). Princeton,
1990. P. 5; Hölkeskamp К.-J. Op. cit. S. 5; Арский Ф.Н. Указ. соч. С. 215; Гинзбург СИ. Остракизм как орудие политической борьбы в Афинах V в. до Н.э. // Государство, политика и идеология в античном мире. Л., 1990. С. 34; Строгецкий В.М. Полис и империя в классической Греции. Н. Новгород,
1991. С. 63.
102 Суриков И.Е. Из истории греческой аристократии... С. 197.
- 316 -

ком-то принципиальном расхождении, а о разнице всего лишь в год.
Именно после только что описанного события в Афинах сложилась ситуация, которую Плутарх (Pericl. 16) характеризует так: μετά δέ την Θουκυδίδου κατάλυσιν καί τον όστρακισμόν ουκ έλάττω των πεντεκαίδεκα έτων διηνεκή καί μίαν οΰσαν έν ταΐς ένιαυσίοις στρατηγίαις αρχήν καί δυναστείαν κτησάμενος, έφύλαξεν εαυτόν άνάλωτον υπό χρημάτων («После падения Фукидида и изгнания его остракизмом он (Перикл. — И.С.) не менее пятнадцати лет обладал непрерывной, единоличной властью, хотя должность стратега дается на один год. При такой власти он остался неподкупным».
Из этих слов однозначно следует, что Перикл не менее пятнадцати лет подряд непрерывно занимал должность стратега, т.е. был избираем на нее ежегодно. Если он и раньше мог считаться лидером государства, то отныне воистину стал лидером «безальтернативным», вообще не имеющим себе соперников. Что, однако, позволяет говорить о «непрерывной и единоличной» власти? Иными словами, каковы были институциональные основы этого лидерства Перикла? Сама по себе должность стратега такой основой послужить не могла. Она, конечно, была высокой и, пожалуй, реально самой значимой в афинском демократическом полисе V в. до н.э. Однако стратегов, напомним, насчитывалось десять, и Перикл являлся лишь одним из них. В коллегии стратегов все члены были равны между собою, никакой специальной магистратуры «первого стратега», руководителя коллегии не существовало103. Да, Перикла избирали на этот пост год за годом, но, отдельно взятый, этот факт еще мало о чем говорит. «Афинский олимпиец» был не единственным гражданином, которому выпадала подобная честь. Ряд его современников (Гагнон, Сократ из Анагирунта, чуть позже Никий) тоже неоднократно избирались стратегами. В следующем столетии Фокион «затмил» их всех, оставаясь стратегом не пятнадцать лет, как Перикл, а чуть ли не полвека. И тем не менее применительно к Фокиону никто ведь не говорит о «непрерывной и единоличной власти», о безусловном лидерстве в полисе и т.п.
И тем не менее Плутарха здесь никак нельзя упрекнуть в преувеличении, в аберрации, порожденной большой вре-
103 Dover K.J. ΔΕΚΑΤΟΣ ΑΥΤΟΣ // JHS. 1960. Vol. 80. P. 61 - 77; Will W. Perikles... S. 68 u. folg.
- 317 -

менной дистанцией, отделявшей биографа от своего героя. Фукидид был современником Перикла, а между тем он придерживался точно такого же мнения. Выше мы уже цитировали слова этого историка об афинской демократии накануне Пелопоннесской войны: «По названию это было правление народа, а на деле власть первого гражданина».
Насколько нам представляется, такое положение Перикла, его единовластие в условиях демократии, имело скорее не институциональные, а харизматические основы. С точки зрения чисто юридической Перикл являлся одним из многих должностных лиц, избираемых демосом и подотчетных ему. Кстати, к своим ежегодным отчетам он всегда относился в высшей степени ответственно, подолгу и тщательно готовился к ним, чем, кстати, удивлял молодого Алкивиада, который заметил по этому поводу: «А не лучше ли было бы ему подумать о том, как вообще не давать отчетов?» (Plut. Alc. 7). «Афинский олимпиец» отнюдь не был каким-то диктатором, управлявшим через голову демоса. Хоть комедиографы нередко упрекают его в монархических, тиранических замашках, здесь имеет место в значительно большей мере преувеличение, характерное для жанра древней аттической комедии, нежели отражение реального положения дел. Напрасно некоторые исследователи воспринимали эти выпады чрезмерно серьезно104. Да стать подлинным «монархом» Перикл не смог бы, если бы даже вдруг и захотел.
Все демократические учреждения в «Периклов век» стабильно функционировали и развивались. Никаких чрезвычайных полномочий «первый гражданин» никогда не получал. Его колоссальное влияние, имевшее определяющее значение для всей политики Афин, как внутренней, так и внешней, основывалось практически исключительно на его непререкаемом личном авторитете. По любому сколько-нибудь важному делу Перикл вносил (лично либо через кого-нибудь из своего окружения) проекты псефисм на рассмотрение народного собрания105, и демос в этом верховном органе
104 См.: например: Meyer Ed. Geschichte des Altertums: 9. Aufl. Essen, 1984. Bd. 6. S. 532. Маститый немецкий историк считал даже, что Перикл намеревался ввести в Афинах некое подобие наследственного правления с Алкивиадом в качестве преемника. Этот тезис не находит никакого подтверждения в источниках; его критику см.: Kagan D. The Archidamian War. Ithaca, 1974. P. 125.
105 Насколько можно судить, именно для этой цели он и стремился ежегодно занимать пост стратега. Члены этой коллегии в V в. до н.э. фак-
- 318 -

власти принимал перикловские предложения без принципиальных возражений, доверяя своему испытанному лидеру.
Здесь релевантными представляются некоторые ценные наблюдения Плутарха о Перикле: «По большей части он вел за собою народ убеждением и наставлением, так что народ сам хотел того же.... В народе, имеющем столь сильную власть, возникают, естественно, всевозможные страсти. Перикл один умел искусно управлять ими, воздействуя на народ главным образом надеждой и страхом, как двумя рулями: то он сдерживал его дерзкую самоуверенность, то при упадке духа ободрял и утешал его... Однако причиной этого была не просто сила слова, но... слава его жизни и доверие к нему: все видели его бескорыстие и неподкупность» (Plut. Pericl. 15).
Возникала парадоксальная ситуация, волновавшая уже Фукидида: эпоха наивысшего расцвета афинской демократии (а, кажется, никто не сомневается в том, что эпоха Перикла была именно таковой) стала одновременно эпохой решительного преобладания одного государственного деятеля. Возникает вопрос: а была ли тогда эта демократия истинной? Некоторые исследователи не избегают соблазна охарактеризовать эту политическую систему как «управляемую демократию»106. Не можем согласиться с подобной постановкой вопроса. Ни в каком отношении — ни с точки зрения политических институтов, ни с позиции политического менталитета — афинская демократия при Перикле не являлась более «управляемой», чем до него или после него. Собственно, судьба самого «олимпийца», как мы увидим ниже, это прекрасно демонстрирует. Как только сограждане разочаровались в нем, уже ничто — никакое влияние, никакой авторитет — не могло уберечь его от немедленной опалы.
Просто в период расцвета Архэ, когда Афины шли в основном от успеха к успеху, и «виновника» этих успехов с не-
тически обладали преимущественным правом законодательной инициативы. То есть, безусловно, в принципе любой гражданин мог внести свое предложение в Совет Пятисот, а уже этот орган, если предложение в нем одобрялось, готовил пробулевму для вынесения на заседания экклесии. Но стратегам, которые постоянно имели дело с Советом и собранием, которые могли говорить там «как власть имущие», было несравненно легче, чем рядовым афинянам, провести свой проект через все инстанции, так сказать, «пролоббировать» его.
106 Например, Л. Омо так и назвал свою монографию о Перикле: «Перикл: опыт управляемой демократии» (Homo L. Op. cit.).
- 319 -

малым основанием видели в Перикле, его политика, по большому счету, устраивала все слои гражданского населения. Соответственно, сколько-нибудь серьезная оппозиция ему с середины 40-х и вплоть до конца 30-х годов V в. до н.э. просто не возникала107. Этому способствовал и тот факт, что, как мы отмечали выше, Перикл в это время уже позиционировал себя как «всеобщий простат», как выразитель интересов всего полиса, всего гражданского коллектива, а не какой-либо группы внутри него. Он разорвал отношения с Алкмеонидами, не общался с родственниками и прежними друзьями, даже развелся с женой. Его новым окружением стали крупные деятели культуры, в основном неафинского происхождения. Это делало Перикла еще менее уязвимым, еще менее доступным для разного рода компрометирующей пропаганды, для обвинений в политической пристрастности.
Не принадлежала к афинянкам и новая спутница жизни Перикла знаменитая Аспасия. Говорить об этой замечательной женщине сколько-нибудь подробно не входит в наши планы108, и мы отошлем читателя к относительно недавно появившейся специальной монографии о ней109. Отметим лишь буквально несколько нюансов. Милетянка Аспасия, дочь Аксиоха, родившаяся не раньше 470 г. до н.э., хоть и была в Афинах гетерой, однако отнюдь не принадлежала к низшим социальным слоям. Напротив, в родном полисе она входила в состав аристократии. Относительно того, как она оказалась в Афинах, существует весьма интересное предположение, бесспорно, гипотетичное, но весьма вероятное и подкрепляющееся просопографическим материалом. Около 460 г. до н.э. из Афин был изгнан остракизмом Алкивиад Старший, который, как мы видели в предыдущей главе, являлся политическим соратником Перикла. Согласно гипотезе, которую
107 Ср.: Badian Ε. The Ghost of Empire. Reflections on Athenian Foreign Policy in the Fourth Century ВС // AD. S. 81.
108 Нам уже приходилось делать это в другой связи. См.: Суриков И.Е. Женщины в политической жизни позднеархаических и раннеклассических Афин: истоки феминизма или матримониальная традиция? // Античный мир и его судьбы в последующие века. М., 1995. С. 45 — 46 (со ссылками на важнейшие свидетельства источников).
109 Henry Μ.Μ. Prisoner of History: Aspasia of Miletus and her Biographical Tradition. Oxford, 1995. К сожалению, автор этой книги Мадлен Генри сознательно позиционирует себя как «ученый-феминист», что, конечно, само по себе порождает определенную тенденциозность, не способствует объективному и непредвзятому анализу исторического материала.
- 320 -

мы сейчас излагаем, для «отбывания» изгнания Алкивиад отправился в Милет. Там он взял в жены неизвестную нам по имени дочь знатного милетянина Аксиоха, родную сестру Аспасии (очевидно, старшую). Посредством этого брака, кстати, в ономастикон семьи Алкивиада попали милетские имена Аксиох и Аспасий, зафиксированные в этой семье впоследствии. Когда же Алкивиад Старший возвращался в Афины из остракизма десять лет спустя, он взял с собой не только жену, но и ее сестру (возможно, отец двух дочерей Аксиох к тому времени скончался). Так совсем еще молодая Аспасия в середине V в. до н.э. оказалась в «городе Паллады»; там она, отличаясь красотой, умом и образованностью, быстро приобрела известность в качестве гетеры, а со временем стала фактической супругой Перикла110.
Был ли Перикл настолько увлечен Аспасией и, так сказать, влюблен в нее (хотя мы сомневаемся, что применительно к классической Греции можно вообще говорить о влюбленности мужчины в женщину), что из-за этого изменил всю свою жизнь — развелся с женой, от которой имел двух сыновей, Ксантиппа и Парала, и вступил в серьезную связь с гетерой, в связь, которая не имела шансов получить официальный, узаконенный полисом характер? Плодом этой связи стал еще один сын «афинского олимпийца», получивший имя отца (Перикл Младший).
Позволим себе усомниться в том, что Периклом (да и Аспасией) в данном случае двигали эмоции и страсти. Хотя их отношения чаще всего изображают в историографии именно в таком, романтическом свете, Перикл в целом отнюдь не производит впечатления человека, находящегося во власти страстей. Нет, он был личностью вполне рассудочной. И со своей первой женой он развелся отнюдь не из-за Аспасии, а (как мы видели выше) скорее по политическим причинам. «Политические разводы» были в Афинах не менее частым делом, чем политические браки.
Обратим внимание на то, как относился Перикл к своему сыну от Аспасии. Отец и не подумал заблаговременно озаботиться о том, чтобы этот его отпрыск получил в Афинах гражданские права. И лишь в начале 20-х годов V в. до н.э., когда внезапно умерли оба законных сына «первого гражданина» и возникла опасность, что он так и уйдет в могилу, не оставив гражданского потомства, он стал спешно добиваться натура-
110 Henry М.М. Op. cit. P. 9- 10.
- 321 -

лизации Перикла Младшего. А ведь, если бы Ксантипп и Па-рал остались живы, Перикл Младший так и ходил бы в бастардах, оставался бы в афинском полисе метэком — и «афинского олимпийца» это, похоже, ничуть не смущало.
Кстати, и со стороны Аспасии мы не находим какой-то особенной любви к Периклу. Во всяком случае, верность его памяти она отнюдь не хранила и практически сразу же после его смерти стала сожительницей второстепенного политика, богатого торговца скотом Лисикла (Plut. Pericl. 24 111). Одним словом, из двух альтернативных, противоречащих друг другу (видимо, взятых из различных источников) суждений Плутарха об отношениях Перикла и Аспасии: «Перикл пленился ею как умной женщиной, понимавшей толк в государственных делах» и «Привязанность Перикла к Аспасии была основана скорее на страстной любви», более вероятным представляется первое.
Из интеллектуалов, вошедших в «кружок Перикла», ближе всего к «первому гражданину» стал, насколько можно судить, философ Анаксагор. И это отнюдь не случайно. Из всех представителей досократовской натурфилософии именно Анаксагор был, пожалуй, в наибольшей степени рационалистом112. В его учении эта черта, в целом типичная для ионийской философской школы рубежа эпох архаики и классики (Анаксагор, уроженец малоазийских Клазомен, являлся наследником великой милетской традиции Фалеса, Анаксимандра и Анаксимена), была доведена до предела. Анаксагор поставил Разум (Νους) на столь высокое место в системе бытия, как, наверное, никто и никогда до него. Ведь в анаксагоровской концепции Разум воистину правит миром, придает ему стройность и законченность, своим «первотолчком» превращает хаотическую смесь «семян» всех вещей в упорядоченный Космос.
111 Со ссылкой на философа Эсхина Сократика, который лично был знаком с Аспасией и впоследствии специально занимался ее биографией, написав диалог «Аспасия».
112 философское учение Анаксагора хорошо изучено в отечественной историографии, поскольку этим мыслителем специально и углубленно занимался И.Д. Рожанский. См. монографию: Рожанский И.Д. Анаксагор. У истоков античной науки. М., 1972. См. также популярную книгу из серии «Мыслители прошлого»: Рожанский И.Д. Анаксагор. М., 1983. В этих работах освещен и жизненный путь философа, в частности, афинский период его деятельности, близость к Периклу. См. также: Mugler СЛ. Le Probleme d'Anaxagore // REG. 1956. Vol. 69. P. 314-376.
- 322 -

Этот рационализм Анаксагора, это подчеркивание огромной роли разума, конечно, не могли не вызывать симпатию Перикла. Ведь сам «афинский олимпиец» был рационалистом буквально во всем — в религии, в своих экономических воззрениях, даже в повседневном быту. На таких же позициях стоял он и в политической жизни, в сфере властных отношений. Годы фактического правления Перикла (с 444 г. до н.э.), выпавшие на последний период его деятельности, можно с полным основанием охарактеризовать как время нарастания рационализма в афинском обществе113. Опора на личные отношения, казалось, уступала место безличным соображениям законности и государственного интереса. Личный пример лидера, демонстративно порывающего с семейными, родовыми связями, должен был стать парадигматичным для властных структур полиса. Отныне все в Афинах обязано было делаться по голосу разума, а не под влиянием эмоций.
Макс Вебер, разработавший в начале XX в. типологию властных отношений в обществе, выделял три их типа: традиционный, харизматический и рациональный. Первые два, по его мнению, характерны для докапиталистических социумов; третий впервые появляется только в Новое время, с «рождением капитализма». В целом выдающийся немецкий социолог, бесспорно, прав. Однако мы не можем не отметить смелую, хотя, конечно, очень преждевременную попытку внедрить формально-рациональные начала в бытие государства, предпринятую Периклом в V в. до н.э. В такой заостренной, подчеркнутой форме это, кажется, было сделано первый и единственный раз во всей античной истории. И, бесспорно, попытка «афинского олимпийца» оказалась в конечном счете обречена на неудачу — именно потому, что он слишком уж опережал свое время. Его начинания просто не могли быть в сколько-нибудь адекватной мере постигнуты и восприняты согражданами, которые мыслили привычными категориями. Перикл пытался построить политическую жизнь на принципах рационализма, а в глазах прочих афинян оставался прежде всего харизматическим лидером.
113 Зайцев А.И. Перикл и его преемники (к вопросу о приемах политического руководства в древности) // ПДАСНВ. С. 23-28; Суриков И.Е. Перикл и Алкмеониды... С. 30.
- 323 -

* * *

Первым внешнеполитическим мероприятием Перикла как единоличного лидера Афин явилась знаменательная акция — основание панэллинской колонии Фурии в Южной Италии (Plut. Pericl. 11). Фурии создавались на месте древнего Сибариса, разрушенного еще в конце VI в. до н.э. в ходе войны с соседним Кротоном. По вопросу о Фуриях, который решался не в один момент, а, насколько можно судить, на протяжении нескольких лет, в Афинах вспыхнула внутриполитическая борьба114. Это как раз была середина 40-х годов V в. до н.э., время наиболее острого противостояния Перикла и Фукидида, сына Мелесия. Именно они выступали протагонистами и в дебатах по этому вопросу: конечно, каждому из них импонировала честь считаться инициатором столь значимого и новаторского мероприятия. Г. Уэйд-Гери, наиболее углубленно в мировой историографии занимавшийся деятельностью Фукидида, считал даже (и мы склонны здесь с ним согласиться), что именно этому политику изначально принадлежала сама идея основания Фурий, а Перикл перехватил этот план у своего оппонента, при этом существенно переместив акценты.
И действительно, между двумя лидерами существовали противоречия принципиального характера в подходе к статусу и функциям новой колонии. Насколько можно судить, Фукидид стремился к тому, чтобы она стала на деле, а не на словах только, панэллинской, т.е. строилась на принципах равноправия между контингентами поселенцев из различных полисов-метрополий. Но совсем иными были замыслы Перикла: он, естественно, желал упрочить в Фуриях в первую очередь афинское влияние, сделать их инструментом своей западной политики.
Эта западная политика Афин при Перикле, ее цели и методы проведения — все это могло бы стать (и, естественно, неоднократно становилось) предметом специального рас-
114 Об этой борьбе см.: Wade-Gery Η.Т. Essays... P. 255 ff. (основополагающая по сей день, хотя во многом и небесспорная работа); Строгецкий В.М. Политика Афин в Западном Средиземноморье в середине V в. до н.э. и проблема основания колонии Фурии // Город и государство в античном мире. Α., 1987. С. 55 — 79; Касаткина H.A., Антонов В.В. Внутриполитическая борьба в Афинах в середине 40-х годов V в. до н.э. и основание Фурий // Из истории античного общества. Н. Новгород, 1999. Вып. 6. С. 55-63.
- 324 -

смотрения, в том числе и в отечественной историографии 115. А здесь мы ограничимся самым кратким резюмированием данного сюжета. Уже в 50-е годы V в. до н.э., т.е. именно тогда, когда Перикл впервые стал лидером общеполисного масштаба, был заключен союз с Эгестой (IG. I3. 11) — городом на западе Сицилии. К тому же времени относятся самые первые контакты Афин и Рима (Liv. III. 31. 8; 32. 6; Dion. Hal. Χ. 51 sqq.), сведения о которых мы склонны считать вполне историчными, вопреки скептической тенденции, преобладающей в современной историографии. Далее, не позднее 40-х годов V в. до н.э. имели место договоры Афин с двумя важными полисами Великой Греции — Регием (IG. I3. 53) и Леонтинами (IG. I3. 54)116, тогда же возможно, с Метапонтом (Thuc. VII. 33. 4 — 5) и Неаполем в Кампании, куда даже прибывала афинская эскадра (Timaeus. FGrHist. 566. F98). Основание Фурий прекрасно укладывалось в очерченный нами контекст, а ввиду амбициозности проекта могло выглядеть как венец, вершина западной экспансии «афинского олимпийца».

Итак, столкнулись не просто две позиции по частному вопросу, но две принципиально различные общеполитические установки. Фукидид, человек старой аристократической формации117, подходил к этому мероприятию с точки зрения несколько абстрактных, прекраснодушных представлений о чести полиса и благе эллинов. Перикл же, будучи политиком нового поколения, мыслил гораздо более конкретно: главным для него были интересы Афин. Одержав победу над Фукидидом и изгнав его остракизмом, «первый гражданин», естественно, взял «фурийский проект» под свой контроль и осуществил его по собственному плану. Основана колония была, с наибольшей вероятностью, в 443 г. до н.э.
115 См., в частности: Строгецкий В.М. Политика Афин в Западном Средиземноморье в середине V в. до н.э. // Из истории античного общества. Н. Новгород, 1999. Вып. 6. С. 135—146; Суриков И.Е. Историко-географические проблемы... С. 103 и след.; Он же. Два очерка... С. 95 и след. (с указ. на др. раб.).
116 Два эпиграфических документа, которые здесь указаны, датируются второй половиной 30-х годов V в. до н.э., однако они представляют собой возобновление ранее уже существовавших договоров. Переводы на русский язык договоров Афин с Эгестой, Регием, Леонтинами см.: Суриков И.Е. Внешняя политика Афин... С. 77 — 80.
117 Как показывают расчеты Уэйд-Гери, он и по возрасту был старше Перикла.
- 325 -

Впрочем, полностью реализовать свои замыслы в отношении Фурий Периклу не удалось: новый полис очень скоро фактически вышел из-под афинского контроля. Та часть гражданского коллектива, которая происходила из Афин, не смогла обеспечить себе доминирования в государстве; разгорелась внутриполитическая борьба, осложненная внешними неурядицами... Как показали дальнейшие события, Фурии оказались очень ненадежным союзником афинян, на которого нельзя было в полной мере положиться.
Не исключено, что здесь сыграло некоторую роль еще вот какое обстоятельство. В другом месте118 мы высказываем и пытаемся аргументировать мысль о том, что именно Фурии стали убежищем Фукидида, сына Мелесия, в течение того десятилетия, на которое пришелся его остракизм и пребывание за пределами Афин. Может быть, он и не сразу туда прибыл, но, во всяком случае, есть определенная вероятность, что в конце концов этот политик оказался в Великой Греции119. Фукидид относился к Периклу и его начинаниям, мягко говоря, без симпатии, и нужно полагать, сделал со своей стороны всё возможное, дабы сорвать планы «афинского олимпийца».
Западная политика перикловых Афин, кульминацией которой стало основание Фурий, была откровенно экспансионистской и нарушала баланс сил, сложившийся в греческом мире. Она противоречила Тридцатилетнему миру 446 г. до н.э. — впрочем, скорее его духу, чем букве, де-факто, а не де-юре120. Дело в том, что этот мирный договор, по сути, разграничивал сферы влияния Афин и Пелопоннесского союза.
118 Суриков И.Е. Изменения в афинских законах в V в. до н.э. (на примере закона об остракизме) // ДП. 2003. № 1 (11). С. 14- 15.
119 Ср.: Timaeus. FGrHist. 566. F135, F.136 (с интерпретацией данных пассажей в раб.: Wade-Gery Н.Т Essays... Р. 262. Тимей пишет, что историк Фукидид якобы жил в изгнании в Италии и даже умер там, а это явным образам противоречит фактам. Можно предположить, что Тимей спутал двух тезок-Фукидидов, историка и политика, и предположение это тем более закономерно, что их действительно постоянно смешивали друг с другом античные авторы.
120 Сводку условий Тридцатилетнего мира см.: Bengtson Η. Die Staatsverträge des Altertums. Bd. 2: Die Verträge der griechisch-römischen Welt von 700 bis 338 v.Chr. В., 1962. S. 74 u. folg. (N 156); Строгецкий В.М. Рост афино-спартанских противоречий и борьба за гегемонию в Греции в V в. до н.э. // Антология источников по истории, культуре и религии Древней Греции. СПб., 2000. С. 198— 199; Суриков И.Е. Внешняя политика Афин... С. 59.
- 326 -

Первая распространялась к востоку от Балканской Греции, включая прежде всего бассейн Эгейского моря, где находилась большая часть полисов — членов Афинской архэ. Сфера же влияния пелопоннесцев простиралась именно на запад от Эллады и, в частности, в Великую Грецию, богатые города которой издавна поддерживали тесные связи с Коринфом, верным союзником Спарты.
Теперь именно это положение Афины активно пытались сломать, изменить, что, конечно, вызывало все более ярко выраженное недовольство коринфян. На конгрессах Пелопоннесского союза коринфские представители оказывали все более интенсивное давление на спартанские власти, побуждая их пресечь гегемонистские притязания «города Пал-лады». Спарта пока выжидала, не предпринимая решительных действий...
Для проведения подобной внешней политики Периклу необходимо было крепко удерживать владычество Афин в Архэ, показывать всем союзникам, что церемониться с ними он не будет, подавлять «железной рукой» любые попытки отпадения. Жесткость и даже жестокость его линии была с предельной ясностью продемонстрирована в ходе подавления восстания на Самосе в 440 — 439 гг. до н.э. Это событие, судя по всему, глубоко врезалось в память современников; соответственно, оно очень неплохо освещено в нарративных источниках (важнейшие свидетельства: Thuc. I. 115—117; Diod. XII. 27 - 28; Plut. Pericl. 24 - 28), отражено и в эпиграфике (IG. I3. 48), да и в современной исследовательской литературе неоднократно исследовалось121. Поэтому мы можем позволить себе остановиться на нем максимально кратко.
Самос был, пожалуй, вторым по значению и силе членом Архэ после самих Афин. Остров гордился своим славным прошлым (в VI в. до н.э., при тиране Поликрате, он принадлежал к числу ведущих держав греческого мира), был богатым и процветающим (построенный при Поликрате колоссальный храм Геры и во времена Перикла оставался самой большой культовой постройкой Эллады122), обладал сильным
121 Отошлем читателя прежде всего к фундаментальной, относительно недавней монографии по истории Самоса, в которой эта тема (как и ряд других) рассмотрена наиболее детально и на современном уровне: Shipley G. A History of Samos 800-188 B.C. Oxford, 1987.
122 Наряду с эфесским храмом Артемиды и двумя храмами на Сицилии. См. данные по их размерам: Osborne R. Greece in the Making. 1200-479 ВС. L.; N.Y., 1996. P. 262-263.
- 327 -

флотом. Тем тягостнее было для него сносить ужесточающуюся афинскую гегемонию, несмотря на то, что Самос являлся одним из немногих привилегированных союзников: фороса не платил, а свою долю в деятельность симмахии вносил непосредственно кораблями. При этом полис сохранял олигархическое правление.

[Redkout]

Глава V Перикл: человек, давший имя эпохе. Продолжение

Spoiler (expand)

Поводом для восстания самосцев послужил следующий факт. Они находились в состоянии войны с соседями-милетянами из-за спорных территорий (Самос владел землями на материке, так называемой Переей). В этом споре Перикл встал на сторону Милета (как поговаривали злые языки в Афинах, он поступил так потому, что милетянкой была Аспасия). Стратег прибыл на Самос с эскадрой кораблей, низложил правящих олигархов и установил демократию. Олигархи бежали в Перею, но не успел Перикл отправиться на родину, прибыли обратно, вернулись к власти и подняли антиафинское восстание. К восстанию примкнул еще один важный входивший в состав Архэ полис — Византий.
Всего этого полис-гегемон, конечно, никак не мог потерпеть. К Самосу срочно отправился мощный афинский флот. Им командовали все десять стратегов, что показывало важность мероприятия. Даже драматург Софокл, входивший в этом году в коллегию военачальников, тоже участвовал в самосской кампании. Но руководил ею, безусловно, Перикл. Осада острова затянулась. Учитывая его силу и богатство, этого, в принципе, следовало ожидать. К тому же в разгар осады пришло сообщение о том, что будто бы персидский сатрап Писсуфн принял сторону самосцев и что от Финикии в Эгеиду на помощь им идет ахеменидский флот. Эти слухи оказались неверными: Артаксеркс I неукоснительно выполнял условия Каллиева мира123. Однако Периклу все же пришлось отвлечь часть осаждающих судов в Южную Эгеиду, дабы в случае появления врага дать-таки ему отпор. Все это тоже способствовало затяжному характеру осады Самоса.
Лишь через девять месяцев остров сдался124. Естественно, на самосцев было наложено суровое наказание. Афиняне обязали их срыть оборонительные укрепления, выдать свой военный флот, заплатить победителю контрибуцию. Кроме того, Самос отныне лишался статуса привилегированного
123 Суриков И.Е. Внешняя политика Афин... С. 60.
124 К хронологии событий см.: Fornara Ch.W. On the Chronology of the Samian War // JHS. 1979. Vol. 99. P. 7 — 19.
- 328 -

союзника и начинал вносить форос наряду с подавляющим большинством других членов Архэ. Самосские олигархи125 опять бежали в Перею, укрепились там в городе Анее (видимо, число этих изгнанников было довольно значительным), консолидировали свои силы, сумели отстоять независимость от нового проафинского режима на Самосе и в дальнейшем послужили немаловажным фактором во внешнеполитических отношениях конца V в. до н.э. «Самосцы из Аней» приняли активное участие в Пелопоннесской войне на стороне Спарты (Thuc. III. 19.2; 32. 2; IV. 75. 1; VIII. 19. 1; 61. 2), и в 404 г. до н.э. спартанский наварх Лисандр, взяв Самос, возвратил анейских изгнанников на родину (Xen. Hell. II. 3. 7)126
Плутарх (Pericl. 26 — 28) рассказывает о таких странных, вроде бы не свойственных греческому духу жестокостях, которые Перикл якобы творил над самосцами в ходе войны и после победы. Так, он приказывал ставить пленным врагам на лбу клеймо. А когда остров был взят, «Перикл привез самосских начальников кораблей и воинов в Милет и там на площади продержал их привязанными к доскам в течение десяти дней и, наконец, когда они были уже в изнеможении, велел их убить ударами палки по голове, а тела бросить без погребения». Ситуация, впрочем, разъясняется, если мы учтем, что источником данной информации послужил для Плутарха известный эллинистический историк Дурид Самосский. А этот последний, во-первых, принадлежал к направлению риторической историографии, для которой было характерно нагнетание разного рода страстей и ужасов127. Во-вторых, Дурид, как самосец, никак не мог быть в данном вопросе, имевшем прямое отношение к его родине, объективен и беспристрастен. Его сообщение, конечно, крайне тен-
125 См. об их судьбе: Landucci Gattinoni F. L'aristocrazia di Samo tra opposizione e potere nella seconda metä del V secolo a.C. // CISA. 1999. Vol. 25. P. 115-133.
126 Shipley G. Op. cit. P. 122 ff. См. также: Суриков И.Е. Нумизматическое свидетельство о самосской колонизации Причерноморья? // ПИФК. 2001. Вып. 10. С. 92 — 93; Он же. Древнегреческие монеты с легендой ΣΑΜΜΑ: к оценке хода дискуссии // ПИФК. 2004. Вып. 14. С. 316-317 (с полемикой против экзотической гипотезы В.А. Анохина, который считает, что изгнанники-самосцы бежали в Северное Причерноморье, в Нимфей, превратились там в каких-то «саммеотов» и долго еще странствовали по Крыму, появляясь то в одном, то в другом полисе).
127 Ср.: Суриков И.Е. Лунный лик Клио: Элементы иррационального в концепциях первых античных историков // Μνήμα: сб. научн. тр., посвященных памяти проф. В.Д. Жигунина. Казань, 2002. С. 403.
- 329 -

денциозно и уже поэтому недостоверно, тем более что Дурид не являлся современником событий и был отделен от них двумя веками128.
Практически одновременно с Самосом пал и восставший Византий. Обладание им имело для Афин исключительную важность, поскольку этот стратегически чрезвычайно выгодно расположенный полис на Боспоре Фракийском мог контролировать «хлебный путь» в Эгеиду из Северного Причерноморья. Этот путь приобретал для афинян все более важное значение, поскольку, во-первых, проблема нехватки зерна и необходимости его импорта в связи с ростом населения постоянно обострялась. Во-вторых же, поле для маневрирования в этом отношении сужалось. Из трех «великих житниц», хлебом из которых пользовалась классическая Эллада, самая главная — Египет — оказалась фактически закрыта после того, как в 454 г. до н.э. Ахемениды восстановили свое владычество над дельтой Нила и выдворили оттуда афинских «гостей». Что касается Великой Греции, контроль над морскими путями в этот регион Периклу, как он ни старался, пока не удалось установить. Этому препятствовали и активное противодействие Пелопоннесского союза в лице Коринфа, и неоднозначное отношение к планам афинской экспансии в самих великогреческих полисах. После просчета с Фуриями политика Перикла в Сицилии и Италии была фактически на время свернута как не принесшая ожидаемых результатов.
А вот северо-восточное, понтийское направление хлебного импорта представлялось наиболее перспективным (и, как показали последующие десятилетия, действительно стало таковым). К тому же на этом направлении у Афин не имелось сколько-нибудь сопоставимых по силе конкурентов, которые могли бы помешать им вести активную торговлю с греческими полисами Понта Эвксинского (особенно северного, скифского побережья). Нельзя, конечно, сказать, что никаких внешних препятствий для афинян на этом поприще вообще не существовало. Одним из таких препятствий было упоминавшееся выше восстание Византия, которое, впрочем, было без особого труда подавлено.
128 Поэтому нас несколько удивляет безоглядное доверие к этим свидетельствам Дурида со стороны В. Билля (Will W. Perikles... S. 88 — 89). Исследователь в своей неприязни к Периклу готов использовать против него даже не вполне добросовестные аргументы.
- 330 -

Другая неожиданность выглядела более серьезно. В Пантикапее, политическом центре крупной симмахии причерноморских полисов, расположившихся на берегах пролива Боспор Киммерийский, в 438/437 г. до н.э. произошел государственный переворот. На смену династии правителей Археанактидов, происходивших то ли из Милета, то ли с Лесбоса, но, во всяком случае, связанных с городами, входившими в Афинскую архэ, к власти пришел некий тиран Спарток. Впоследствии его потомкам Спартокидам, как известно, удалось чрезвычайно упрочить свое положение, создать самую долговечную из тиранических династий в греческом мире129 и сформировать из симмахии полноценное единое государство надполисного типа, известное в историографии под названием Боспорского царства130. Спарток, несмотря на свое фракийское имя, судя по всему, все-таки этнический грек131, коль скоро ему счел возможным подчиниться союз греческих государств. Но дело даже не в «национальности» Спартака, а в том, что в зоне жизненных интересов Афин внезапно появился новый и мощный «игрок», некий «икс», и было не вполне ясно, как этот «икс» в дальнейшем себя поведет. Выяснение этого важного вопроса в свете «хлебной проблемы» стало одной из целей афинской экспедиции непосредственно в Понт Эвксинский под командованием самого Перикла132.
129 О типологической принадлежности власти ранних Спартокидов именно к тирании см.: Сапрыкин С.Ю. Боспорское царство на рубеже двух эпох. М., 2002. С. 14.
130 Историю Боспорского царства начинают во всех работах с V в. до н.э., хотя, строго говоря, ни при Археанактидах, ни при первых Спартокидах (т.е. в период, непосредственно интересующий нас здесь) это государство не могло еще носить такого названия.
131 По поводу имени Спартака см.: Крыкин СМ. Фракийцы в античном Северном Причерноморье. М., 1993. С. 101 — 104. В этой работе, наряду с преобладающей «фракийской» версией происхождения данного лица, высказана также альтернативная «малоазийская» (на наш взгляд, менее вероятная). Что же касается того конкретного Спартока I, о котором здесь идет речь, СМ. Крыкин считает, что «основатель боспорской династии мог оказаться выходцем из Абдер, несомненно знатного происхождения, перебравшимся каким-то образом далеко на северо-восток к возможным исополитам». Таким образом, исследователь признает греческую этническую принадлежность интересующего нас Спартока.
132 Здесь и в дальнейшем изложении мы исходим из того, что переворот на Боспоре хронологически предшествовал понтийской экспедиции Перикла. Аргументацию см.: Суриков И.Е. Историко-географические проблемы... С. 107). В историографии (особенно отечественной) имеется
- 331 -

Эта экспедиция, которую с наибольшей вероятностью следует датировать хронологическим отрезком 437 — 435 гг. до н.э.133, чрезвычайно скудно освещена в источниках. По сути дела, единственным эксплицитным свидетельством о ней является один пассаж того же Плутарха (Pericl. 20). В результате западная историография никогда не проявляла особенного интереса к данному эпизоду биографии Перикла. Нам известна даже попытка просто отрицать ее историчность134, естественно, представляющая собой лишь набор гиперкритических клише и не учитывающая бесспорных фактов. Что же касается отечественного антиковедения, то в нем к понтийской экспедиции в различных контекстах обращались значительно чаще. Это не удивительно: приятно, что великий человек, лидер афинской демократии, побывал и в нашем Крыму! В частности, приходилось писать о данной акции Перикла и автору этих строк135. Здесь мы в основном изложим те выводы, в которых пришли в предшествующих работах.
Хотя напрямую сообщается в источниках лишь о пребывании афинян в Южном Причерноморье (Синопа, Амис)136 и
(пожалуй, даже преобладает) и противоположная точка зрения: вначале экспедиция Перикла, затем приход власти Спартока. В некоторых, наиболее экзотических вариантах этой реконструкции (как, например, В.А. Анохина) Перикл попросту привозит с собой Спартока, дабы «воцарить» его в Пантикапее. Для постулирования подобного тезиса, как представляется, у нас нет никаких серьезных оснований. См. работы этого исследователя: Anochin V.A. Die Pontische Expedition des Perikles und der Kimmerische Bosporos (437 v. Chr.) // Stephanos nomismatikos. В., 1998. S. 33 — 44; Анохин В.А. История Боспора Киммерийского. Киев, 1999. С. 30 — 37. Критику многих построений В.А. Анохина см. также: Сапрыкин С.Ю. Боспорское царство: оттирании к эллинистической монархии // ВДИ. 2003. № 1. С. 11-35.
133 Чаще всего ее датируют 437 г. до н.э. (см., например: Mattingly H.B. Athens and the Black Sea in the Fifth Century ВС // Sur les traces des Argonautes. P., 1996. P. 151) или 436 г. до н.э. См., например: Завойкин A.A. Афины — Боспор — Гераклея Понтийская (от Перикла до Клеарха) // МГДА Ч. 1. С. 256.
134 Ferrarese Р. La spedizione di Pericle nel Ponto Eusino // CISA. 1974. Vol. 2. P. 7-19.
135 Суриков И.Е. Историко-географические проблемы...; Surikov I.E. Historico-geographical Questions, Connected with Pericles' Pontic Expedition // Ancient Civilizations from Scythia to Siberia. 2001. Vol. 7, N 3/4. P. 341-366.
136 О пребывании Перикла в Синопе говорится в указанном месте у Плутарха. Об Амисе в данной связи см.: Суриков И.Е. Перикл, Амис...
- 332 -

об основании ими там колоний137, есть все основания утверждать, что этим регионом Перикл не ограничился138 и побывал также у берегов Северного Понта. Более того, они-то и должны были явиться главной целью экспедиции, коль скоро перед ней ставилась задача обеспечения импорта зерна. При этом речь, по нашему мнению, шла не столько о полном доминировании Афин в понтийском регионе (что было вряд ли достижимо), сколько об установлении прочного контроля над морским «хлебным путем». Впрочем, Перикл отнюдь не намеревался отказываться и от пополнения Архэ новыми союзниками на обширных понтийских просторах, коль скоро такая возможность представилась бы — а она представилась.
Как мы показываем139, афинский флот совершил почти полный «перипл Понта Эвксинского». Причем вначале Перикл двинулся вдоль западного и северо-западного побережья Черного моря. На этом этапе в Архэ действительно вступил ряд местных полисов (Аполлония Понтийская, Ольвия и ряд других), названия которых (по большей части во фрагментированном, порой до невозможности восстановления, виде) встречаются впоследствии в афинских списках фороса. Насколько можно судить, инициатива вступления исходила именно от самих этих полисов и вряд ли явилась результатом вооруженного давления со стороны афинян.
Затем эскадра Перикла прибыла к Боспору Киммерийскому для выполнения главных задач экспедиции. Предстояло, во-первых, разведать, какого рода власть установилась недавно в Пантикапее, насколько она намерена поддерживать дружественные отношения с Афинами; во-вторых, устроить демонстрацию силы перед новым боспорским правителем с целью предостеречь его от потенциальных антиафинских демаршей; в-третьих, заручиться по возможности гарантиями стабильности, установив, например, афинский контроль над какими-то пунктами на подступах к Боспору. Все эти задачи были успешно выполнены: Перикл заручился гарантиями дружественных отношений со Спартокидами,
137 Если быть совсем точным, в Синопе была основана клерухия, а в Амисе, судя по всему, — полноценная апойкия.
138 Вопреки скептическим утверждениям И.Б. Брашинского. См.: Брашинский И.Б. Понтийская экспедиция Перикла // ВДИ. 1958. № 3. С. 110 — 121; Он же. Афины и Северное Причерноморье в VI — II вв. до н.э. М., 1963. С. 56-88.
139 Суриков И.Е. Историко-географические проблемы... С. 111 — 113 (с картой).
- 333 -

основал на подступах к Пантикапею афинские форпосты (бесспорно в Нимфее и, возможно, в Торике)140. Затем флот, не заходя уже в дальний восточный «угол» Понта, проследовал кратким путем к южному берегу моря, на Амис и Синопу. Там были проведены вышеупомянутые колонизационные мероприятия, после чего Перикл возвратился на родину141.
В целом, давая оценку понтийской экспедиции Перикла, важно, на наш взгляд, удержаться в рамках «золотой середины», избегая обеих досадных крайностей: как чрезмерно скептического подхода (представленного И.Б. Брашинским и некоторыми западными исследователями), так и тенденции преувеличивать масштабы экспедиции более, чем позволяют источники. Ведь в некоторых работах поход Перикла вырастает в нечто глобальное, оставившее прямо-таки неизгладимые следы в истории и географии Причерноморья. При этом порой рубят сплеча — не подберем иного выражения. Например, встречают в северопонтийском регионе топонимы Афинеон и Стратоклия — и сразу рождаются гипотезы: раз Афинеон, то местечко, конечно же, основано Афинами,
140 Приведем выдержку из работы полемизирующего с нами О.Н. Мельникова: «"Демонстрация военно-морской мощи афинян перед жителями этого региона"... натолкнулась на ответную демонстрацию сухопутной и военно-морской мощи "боспорской" симмахии... Периклу было заявлено о том, что "Боспор" заинтересован в экспорте хлеба в Афины не в меньшей мере, чем Афины в его получении. И до тех пор, пока "Боспору" будет выгодно продавать этот хлеб Афинам, до тех пор Афины и будут его получать... Периклу пришлось этим и довольствоваться, после чего более или менее спокойно возвратиться в Афины». См.: Мельников О.Н. Нимфей, скифский вождь Саммак и «измена Гилона» // Нумiзматика i фалеристика. 2001. № 3. С. 14. Вызывает уважение хорошая, патриотическая, так сказать, «пробоспорская» позиция автора: вот, дескать, как мы, боспоряне, показали этим надменным афинянам! Но аргументация — в стиле исторического романа. О.Н. Мельников развертывает (при полном отсутствии сообщений источников) такую яркую и подробную картину событий, что не оставляет впечатление: не иначе, он сам при них присутствовал...
141 Иную точку зрения см.: Высокий М.Ф. Греческая колонизация Восточного Причерноморья: итоги и перспективы исследования // ПИФК. 2004. Вып. 14. С. 412 и след. Автор считает, что афиняне прошли вдоль всей полосы побережья Восточного Понта, нигде не сокращая путь, и установили свой контроль над рядом важных пунктов этого региона, основав при этом несколько колоний, в том числе крупных. Данных, которые однозначно подкрепляли бы этот тезис, по нашему мнению, недостаточно. Кроме того, сколько же людей вез с собой Перикл, если он мог позволить себе так «разбрасываться» ими, оставляя колонистов то здесь, то там?
- 334 -

ну а Стратоклом звали одного из афинских архонтов, значит, афиняне наименовали Стратоклию в его честь. При этом не принимают во внимание, что Афинеон относится к весьма распространенной категории топонимов на «Афин-», которые в подавляющем большинстве случаев производятся не от Афин и не от афинян, а, разумеется, от богини Афины. Обычая же давать поселениям названия в честь архонтов в демократических Афинах V в. до н.э. отнюдь не было (тем более что в это время архонты в полисе играли весьма незначительную роль)142.
Подходя к проблеме взвешенно, мы не можем не констатировать значительной экспансии Афин на понтийском направлении в «Периклов век». Результатом этой экспансии стало включение в Архэ новых членов, основание форпостов в стратегически важном регионе, упрочение контроля над путем хлебной торговли, установление конструктивных отношений с боспорскими Спартокидами. С другой стороны, нет оснований полагать, что все это произошло в ходе одной-единственной экспедиции Перикла — той самой, о которой мимоходом сообщил Плутарх (а мог бы и не сообщить). Несомненно, имел место целый ряд плаваний в Понт, дипломатических акций, о которых просто не сохранилось свидетельств источников.

* * *

Шла вторая половина 30-х годов V в. до н.э., и, по образному выражению Плутарха, «уже поднимались волны Пелопоннесской войны». Внешнеполитическая обстановка непрерывно накалялась. По мере роста мощи и амбиций Афин усугублялось недовольство ведущих членов Пелопоннесского союза, особенно Коринфа143. Да и в самой Спарте крепли позиции тех кругов, которые считали, что Афины пора «поставить на место». Правда, в целом спартанцы достаточно осторожно относились к перспективе крупного вооруженного конфликта. Обладая лучшим в греческом мире сухопутным войском, они, тем не менее, прекрасно сознавали, какое бре-
142 В отношении подобных конструкций скептицизм И.Б. Брашинского выглядит как раз вполне уместным. См.: Брашинский И.Б. К вопросу о положении Нимфея во второй половине V в. до н.э. // ВДИ. 1955. № 2. С. 152.
143 Raubitschek А.Е. The School of Hellas... P. 23 ff.
- 335 -

мя ляжет на их плечи в случае, если война окажется трудной и затяжной, а это казалось почти неизбежным. Постоянная внутренняя опасность, исходившая от илотов, тоже служила фактором, который Спарта не могла не принимать во внимание: война с Афинами означала отправку крупных воинских контингентов за пределы полиса, чем илоты вполне могли воспользоваться. Тем не менее спартанские власти были обеспокоены продолжающимся возвышением Афин и постепенно склонялись к решающим действиям. Их «подстегивала» мысль о том, что еще немного — и может оказаться поздно, Афины станут просто неодолимыми.
В условиях предельно напряженных межгосударственных отношений любой, даже незначительный, локальный пограничный инцидент мог стать «искрой в пороховой бочке», послужить непосредственным поводом к началу военных действий. Как правило, в подобных ситуациях возникновения повода долго ждать не приходится. И действительно, в конце 30-х годов V в. до н.э. почти одновременно имели место сразу несколько инцидентов такого рода144.
Один из них был связан с Керкирой — островом в Ионическом море, у западного побережья Греции. Керкира располагала сильным флотом и занимала чрезвычайно важное стратегическое положение на морских путях, ведущих к Италии и Сицилии, и при этом являлась колонией Коринфа, но к рассматриваемому здесь времени давно уже рассорилась со своей метрополией и даже вела с ней войну. В поисках сильного союзника керкиряне обратились в Афины; афинское народное собрание в высшей степени благосклонно восприняло их просьбу о помощи и установило с Керкирой союзные отношения. Правда, это был оборонительный,
144 Внешнеполитические инциденты, непосредственно повлекшие за собой начало Пелопоннесской войны, наиболее подробно описаны Фукидидом (I. 24 sqq.). Впрочем, этот ценнейший пассаж из труда великого историка все же не может быть назван абсолютно объективным и беспристрастным. Так, Фукидид, всячески старается преуменьшить значение такого важного инцидента, как мегарская псефисма Перикла. Это хорошо показал Э. Бадиан, соображения которого о начале Пелопоннесской войне представляются нам наиболее взвешенными и аргументированными во всей мировой историографии. См.: Badian Ε. From Plataea to Potidaea: Studies in the History and Historiography of the Pentecontaetia. Baltimore, 1993. P. 125— 162. Отметим также монографические исследования, специально посвященные этому сюжету: Sie Croix G.E.M. de. The Origins of the Peloponnesian War. Ithaca, 1972; Kagan D. The Outbreak of the Peloponnesian War: 2nded. Ithaca, 1981.
- 336 -

а не наступательный союз (эпимахия, а не симмахия); о включении Керкиры в Афинскую архэ речь не шла145. Тем не менее коринфяне не без оснований рассматривали поведение афинян как вмешательство в свои внутренние дела и пришли в крайнее возмущение.
Тогда же Афины ужесточили политику по отношению к городу Потидее на полуострове Халкидика, входившему в состав Архэ. Потидея тоже являлась колонией Коринфа и традиционно поддерживала с ним политические связи. Когда же афиняне приказали Потидее разорвать эти связи, она предпочла поднять восстание и заявить о своем выходе из Архэ. На усмирение отпавшего полиса была направлена афинская эскадра с отрядом гоплитов, который осадил Потидею. Эти события, естественно, послужили для Коринфа новым поводом для агитации за войну против Афин.
Примерно в то же время Афины ввели жесткие экономические санкции против Мегар — соседнего с ними полиса, который неоднократно в V в. до н.э. менял свою внешнеполитическую ориентацию и в 30-е годы примыкал к Пелопоннесскому союзу. «Предателей», по мнению афинян, надлежало наказать. Перикл лично провел через экклесию псефисму, направленную против мегарян (Aristoph. Ach. 530 sqq.; Pax 606 sqq. cum schol.; Plut. Pericl. 30)146. Любым мегарским товарам был отныне закрыт доступ на рынки Афин и всех полисов Афинской архэ; торговцы-мегаряне были под страхом смерти изгнаны оттуда. Экономика Мегар, в очень большой степени ориентированная именно на торговлю с Афинами, в кратчайший срок пришла в бедственное положение. Мегаряне пополнили собой число «жалобщиков» в Спарте.
Таким образом, большая война все более становилась неизбежной. В 432 г. до н.э. в Лакедемоне состоялся конгресс полисов — членов Пелопоннесского союза. На конгрессе было принято решение направить Афинам ультимативные требования и в случае отказа их выполнить — начать военные действия. Иными словами, спартанские власти попытались-таки вначале решить спорные вопросы путем переговоров. Войны они не желали и не скрывали этого.
После этого в Афины несколько раз прибывали послы из
145 Суриков И.Е. Внешняя политика Афин... С. 46.
146 Вопрос разобран нами в специальной работе: Суриков И.Е. Попытка торговых санкций...
- 337 -

Спарты и то в относительно мягкой, то в более угрожающей форме предлагали афинянам разорвать союз с Керкирой, снять осаду Потидеи и отменить санкции против Мегар. На последнем особенно настаивали, видимо, считая «мегарскую псефисму» главным камнем преткновения в отношениях двух симмахий. Фукидид, современник и свидетель событий, приводит слова спартанцев: «Прежде всего и совершенно определенно лакедемоняне заявляли, что войны не будет, если афиняне отменят постановление о мегарянах» (I. 139. 1).
В принципе, на этом этапе война еще могла быть предотвращена или, по крайней мере, отсрочена. Не возникает никакого сомнения в том, что спартанцы удовлетворились бы, пойди Афины на некоторые, довольно незначительные уступки147. Однако как раз никаких уступок не последовало. Перикл, стоявший во главе афинского полиса и имевший определяющее влияние на демос, занял по этому вопросу предельно жесткую линию. По его инициативе народное собрание афинян отвечало на все требования Спарты самым решительным отказом. Фукидид (I. 140—144) приводит речь Перикла в экклесии по интересующему нас сюжету, и некоторые, наиболее показательные места этой речи имеет смысл процитировать:
«Я всегда держусь, афиняне, такого мнения, что не следует уступать пелопоннесцам... Лакедемоняне уже давно открыто замышляют против нас недоброе, а теперь — особенно... Не думайте, что война начнется из-за мелочей, если мы не отменим мегарского постановления. Именно это они чаще всего и выставляют доводом и постоянно твердят: отмените мегарское постановление, и войны не будет. Пусть вас не тревожит мысль, что вы начали войну из-за пустяков. Ведь эти пустяки предоставляют вам удобный случай проявить и испытать нашу силу и решимость... Поэтому обдумайте, желаете ли вы идти на уступки лакедемонянам, пока вы еще не пострадали от войны, или мы будем вести войну (что, мне по крайней мере думается, лучше), не уступая ни при каких обстоятельствах и без страха отстаивая наше достояние... Что касается нашей и их боевой силы и наличия средств, то знайте, что мы не слабее пелопоннесцев... А теперь, сначала отпустим послов, дав им следующий ответ: мы открываем мегарцам наш рынок и гавани, если лакедемоняне также
147 Ср.: Will W. Perikles... S. 90 u. folg.
- 338 -

перестанут изгонять чужестранцев148 — нас, афинян, и наших союзников (ведь и то, и другое соответствует мирному договору); мы признаем и независимость союзников (поскольку они были уже независимыми при заключении договора), если лакедемоняне также предоставят своим городам управляться по их собственному усмотрению, а не только по произволу лакедемонян149. Мы также готовы, согласно договору, подчиниться решению третейского суда150. Войны мы не начнем, но в случае нападения будем защищаться. Это — справедливый и достойный нашего города ответ. Однако следует иметь в виду, что война неизбежна... Мы должны быть достойны наших предков и всеми силами противостоять врагам, с тем, чтобы передать потомству нашу державу не менее великой и могущественной».
Именно в этом духе и был дан ответ спартанским послам, что уже полностью предрешало дальнейшее развитие событий. Как видим из речи, Перикл считал, что Афины уже достаточно сильны и готовы к решающей схватке за гегемонию в Греции. Античные авторы — от современника событий Аристофана до жившего много веков спустя Плутарха (практически все, за исключением Фукидида) — настойчиво подчеркивают, что на непримиримую позицию Перикла в вопросе о войне оказал значительное влияние и внутриполитический, даже личностный фактор. И мы также не склонны отрицать этот фактор151.
148 Имеются в виду спартанские ксенеласии.
149 Одним из требований, выдвигавшихся спартанскими послами афинянам в ходе переговоров, было «признать независимость эллинов», т.е. отказаться от гегемонии в Афинской архэ. В ответ на это Перикл предлагает спартанцам фактически отказаться от гегемонии в Пелопоннесском союзе, что для тех, естественно, было тоже неприемлемо.
150 Эти слова Перикла звучат несколько лицемерно, поскольку предлагаемая им инициатива была невыполнимой. Какой полис мог бы выступить третейским судьей между Спартой и Афинами? Для того чтобы рекомендации такого посредника были приняты обеими враждующими сторонами, это, во-первых, должен был быть полис независимый, не входящий ни в один из двух блоков, а, во-вторых, полис очень сильный и авторитетный, во всяком случае, не слабее Спарты и Афин (понятно, что третейский суд какого-нибудь Мелоса ни афиняне, ни спартанцы не посчитали бы для себя к чему-либо обязывающим). А такого полиса в Элладе не нашлось.
151 В отличие, например, от В. Билля, который не считает достоверной традицию о личностных мотивах «агрессивности» Перикла в последние годы его карьеры, но взамен предлагает умозрительную интерпретацию довольно общего характера: «Война... представлялась Периклу инвести-
- 339 -

Дело в том, что к концу 30-х годов V в. до н.э. положение «первого гражданина» несколько пошатнулось. В среде свободолюбивого и довольно своевольного демоса нарастало недовольство единоличным характером его власти; «афинский олимпиец», если можно так выразиться, начал понемногу приедаться своим согражданам. К тому же Перикл, естественно, не молодел (ему уже перевалило за шестьдесят), мог в каких-то случаях проявлять усталость и слабость. И каждым его промахом, естественно, не упускали возможности воспользоваться его политические противники. А их становилось все больше. С одной стороны, в 434 г. до н.э. предстояло возвратиться из остракизма Фукидиду, сыну Мелесия152. Хотя он тоже был уже очень немолод, тем не менее политический опыт, знатность происхождения, традиционный авторитет — всё это опять делало его серьезным соперником для Перикла153. С другой стороны, возвысился Клеон — «новый политик», молодой конкурент. Он наносил теперь по «первому гражданину» болезненные удары «слева», как когда-то сам Перикл — Кимону. Но тогда, тридцать лет назад, Перикл выступал в роли радикала и реформатора, а теперь эта роль отошла к Клеону, Перикл же оказывался в незавидной позиции держащегося за власть консерватора. В очередной раз действовала давняя парадигма афинской общественной жизни, «смена политических поколений», дававшаяся всегда крайне болезненно.
Судя по всему, противники Перикла с обоих «флангов» смогли найти между собой общий язык, договориться о создании на основе негативного консенсуса какой-то коалиции, направленной всецело против «олимпийца». О борьбе этой объединенной оппозиции с лидером полиса нам не раз уже приходилось писать154, а повторять самого себя лишний раз
цией в будущее Афин: она препятствовала распаду союза или, по меньшей мере, отсрочивала этот распад, она обещала добычу и несколько ограничивала требования демоса о вспомоществовании» (Will W. Perikles... S. 105). Нам всё это кажется не очень убедительным.
152 Если он только не умер во время изгнания. Такая возможность есть, но она невелика.
153 Kienast D. Der innenpolitische Kampf in Athen von der Rückkehr des Thukydides bis zu Perikles' Tod // Gymnasium. 1953. Bd. 60, H. 3. S. 210-229.
154 Наиболее подробно: Суриков И.Е. Из истории греческой аристократии... С. 203 и след.; Он же. Эволюция религиозного сознания... С. 86 и след. См. также: Giuliani A. Riflessi storiografici della opposizione a Pericle alio scoppio della guerra del Peloponneso // CISA. 1999. Vol. 25. P. 24-40.
- 340 -

не хочется. И в то же время не затронуть вопрос совсем никак невозможно. Поэтому осветим этот сюжет в самых кратких словах.
Нанести удар по самому Периклу оппозиционеры пока не решались и начали своеобразную психологическую «артподготовку». Был возбужден ряд судебных процессов против лиц из ближайшего окружения Перикла155; тем самым общественное мнение ненавязчиво подводилось к мысли о том, что раз друзья «первого гражданина» преступны, значит, и сам он не без греха.
Процессы проходили с большим или меньшим успехом. Философ Анаксагор был обвинен в нечестии и приговорен то ли к штрафу и изгнанию, то ли даже к смертной казни, но успел по совету Перикла заблаговременно покинуть город (так или иначе, впоследствии он действительно жил в малоазийском Лампсаке). Скульптора Фидия обвиняли также в нечестии (на щите статуи Афины в Парфеноне он изваял изображения Перикла и двое собственное), а, кроме того, в хищении золота при изготовлении статуи. Фидий при невыясненных обстоятельствах умер в тюрьме156. Наконец, в это время даже Аспасия была отдана под суд по обвинениям в нечестии и в содержании притона. Свою супругу Перикл все-таки смог отстоять: он «вымолил ей пощаду, очень много слез пролив за нее во время разбирательства дела» (Plut. Pericl. 32). Аспасия, как женщина, да еще и принадлежавшая к сословию метэков, сама защищать себя в суде не могла; для этого ей был необходим «простат», в роли которого в данном случае выступал именно Перикл. «Первый гражданин» в роли представителя обвиняемой стороны — уже этот факт показывал: что-то изменилось в Афинах. Ранее Периклу было куда привычнее атаковать, чем защищаться.
155 Prandi L. I processi contro Fidia, Aspasia, Anassagora e l'opposizione a Pericle//Aevum. 1977. Vol. 51, fasc. 1/2. P. 10 — 26; Raaflaub K. Den Olympier herausfordern? Prozesse im Umkreis des Perikles // GPAA. S. 97 — 113.
156 Датировки работы Фидия над скульптурным убранством Парфенона и его смерти см.: Суриков И.Е. Олимпийские игры и греческая скульптура конца VI — V в. до н.э. // Античность: общество и идеи. Казань, 2001. С. 270 и след. По нашим выкладкам, в 447 — 438 гг. до н.э. скульптор работал на афинском Акрополе, затем отправился в Олимпию, где изготавливал знаменитую статую Зевса для тамошнего храма — одно из «семи чудес света», а к 432 г. до н.э. вернулся на родину, в Афины; там-то его и ждал суд.
- 341 -

Как бы то ни было, становилось предельно ясно, что следующей жертвой может стать сам «олимпиец». Ему грозила опала. Все чаще начинали вспоминать, что он принадлежит к «оскверненному» роду, а спартанцы, со своей стороны, не упускали возможности напомнить об этом афинянам. Так, в ходе одного из посольств в Афины они потребовали «изгнать скверну», — как замечает Фукидид (I. 127. 1—2), «прежде всего для того, чтобы умилостивить богов, но также и потому, что, как им было известно, Перикл, сын Ксантиппа, был причастен к этой скверне... И хотя прямо на изгнание Перикла нельзя было рассчитывать, но все же лакедемоняне надеялись этим подорвать его положение в государстве, так как его несчастное родство могло быть сочтено частично причиной войны»157.
Совокупность всех этих фактов позволяет со всей серьезностью отнестись к той характеристике, которую Плутарх (Pericl. 32) дает роли Перикла в развязывании афино-спартанского вооруженного конфликта: «Когда же... его популярность пошатнулась, то он, опасаясь суда, раздул медленно тлевшее пламя войны в надежде, что обвинения рассеются и зависть смирится, когда граждане во время великих событий и опасностей вверят отечество ему одному как человеку уважаемому и авторитетному». Иными словами, Перикл решил фактически форсировать начало войны, чтобы заставить народ вновь сплотиться вокруг своего испытанного лидера. Поначалу ему это, безусловно, удалось: в первые годы Пелопоннесской войны «афинский олимпиец» пользовался безусловным, непререкаемым влиянием в афинском полисе, выполнял функции верховного главнокомандующего, определял всю стратегию и тактику ведения военных действий с афинской стороны.
После неудачи спартанских дипломатических миссий Пелопоннесский союз, собравшись на новый конгресс и заручившись поддержкой авторитетного Дельфийского оракула, который давно уже не скрывал своего недружелюбного отношения к перикловым Афинам158, официально объявил «городу Паллады» войну. Весной следующего года военные действия начались. Пелопоннесская война (431 — 404 гг. до н.э.)
157 Ср.: Schmidt G. Fluch und Frevel als Elemente politischer Propaganda im Vor- und Umfeld des Peloponnesischen Krieges // Rivista storica dell'antichitä. 1990. Vol. 20. P. 7-30.
158 Giuliani A. Atene e l'oracolo delfico // CISA. 1993. Vol. 19. P. 77-95.
- 342 -

стала крупнейшим, самым длительным и кровопролитным межполисным конфликтом во всей истории античной Греции159. В войну оказались так или иначе втянуты едва ли не все эллинские государства — даже не входившие ни в Афинскую морскую державу, ни в Пелопоннесский союз: ведь практически каждый полис тяготел либо к Афинам, либо к Спарте160.
Если попытаться оценить и сопоставить силы враждующих сторон на момент начала военных действий, то они предстанут примерно равными, но совершенно по-разному ориентированными. В области сухопутных сил большое превосходство имел Пелопоннесский союз: входившие в него полисы без особого напряжения могли выставить войско в 60 тыс. гоплитов, среди которых (не следует забывать) были спартиаты, имевшие справедливую репутацию непревзойденных мастеров военного дела. А вот Афины даже в случае мобилизации всех своих военнообязанных граждан и привлечения на службу в дополнение к ним некоторой части метэков располагали лишь примерно тридцатитысячной армией (к тому же более слабой по своим боевым качествам). Союзники же по Архэ, как известно, только вносили форос, воинских же контингентов, за редким исключением, не поставляли.
С другой стороны, на море безраздельно господствовали Афины. Флот Афинской морской державы в период ее расцвета достигал общей численности в 400 кораблей (из них 300 — собственно афинских). Размеры военно-морских сил Пелопоннесского союза, основу которых составляли коринфские триеры, в точности неизвестны, но, во всяком случае, они на начало войны очень значительно (вдвое, если не втрое) уступали афинским. Имело место и качественное отставание: афинским морякам, приобретшим опыт и закаленным в многочисленных морских кампаниях, не было в то время равных в Эгеиде.
159 Пелопоннесская война наиболее подробно освещена в серии монографий Д. Кэгена, которые в совокупности образуют единую фундаментальную историю этого грандиозного события античной истории. См.: Кадет D. The Outbreak...; Idem. The Archidamian War...; Idem. The Peace of Nicias...; Idem. The Fall of the Athenian Empire. Ithaca, 1987.
160 В основном действовала закономерность, согласно которой демократические полисы склонялись на сторону Афин, полисы же с олигархическим устройством, — соответственно, на сторону Спарты. Бесспорно, из этого правила, как и из любого другого, были свои исключения.
- 343 -

Разным являлось состояние оборонительных укреплений полисов, возглавлявших вступившие в войну союзы. Спарта, как известно, вообще не имела городских стен. Афины же были окружены мощной системой фортификационных сооружений, включавшей в себя стены вокруг самого города, стены вокруг Пирея и соединявший их коридор «Длинных стен». Надежно связанные с морем, по которому всегда могли поступать подкрепления и продовольствие, Афины были совершенно неуязвимы для сколь угодно длительной осады, пока их флот доминировал в Эгеиде. Брать же города штурмом, как уже не раз говорилось, гоплитские армии греческого мира V в. до н.э. не умели, да и не имели для этого соответствующих приспособлений.
Несопоставимыми были и финансовые возможности враждующих сторон. Спарта, жившая в условиях натурального хозяйства, практически не имела своей казны. Единственным полисом Пелопоннесского союза, располагавшим значительными денежными ресурсами, являлся Коринф. Но Коринф в составе союза пользовался значительной свободой, для него и воля Спарты не считалась законом. Прагматики-коринфяне отнюдь не питали склонности щедро распахивать двери своей полисной казны для финансирования общесоюзных военных предприятий. Что же касается Афин, то в их казнохранилищах на Акрополе за годы рачительного управления Перикла накопились колоссальные суммы денег, поступавшие как от разработки серебряных рудников Лаврия, так и (в особенности) от союзников по Архэ в виде ежегодного фороса.
Фукидид (II. 13. 3 — 5) дает устами Перикла следующую оценку финансовых возможностей Афин: «Помимо прочих доходов в город поступало ежегодно 600 талантов союзнической дани161. К тому же на Акрополе хранилось 6 тыс. талантов серебра чеканной монетой. Общая же сумма денег в афинской казне достигала 9700 талантов; однако часть этих средств была уже израсходована на строительство Пропилеи, Акрополя и других сооружений, а также на осаду Потидеи.
161 При Аристиде, основателе симмахии, общая сумма годичного фороса с союзников составляла 460 талантов. С тех пор общего повышения ставок фороса не происходило (разве что повышали, в порядке наказания, суммы, требуемые с отдельных полисов, проявивших нелояльность). Но количество членов Архэ со времен Аристида возросло, потому и общая цифра увеличилась с 460 до 600 талантов.
- 344 -

Кроме того, в казне хранилось нечеканного золота и серебра из частных и государственных посвятительных даров и всякой священной утвари (для процессий и состязаний), драгоценных предметов из мидийской добычи и тому подобных вещей не менее чем на 500 талантов. Кроме денежных сумм и сокровищ в храмах на Акрополе на случай крайней необходимости в распоряжении афинян были еще значительные сокровища других святилищ, а также золотые ризы самой богини (на статуе которой, по словам Перикла, было сорок талантов чистого золота — облачение богини, которое все было съемным)...».
Эти финансовые ресурсы, в отношении которых с «городом Паллады», конечно, не мог бы даже и пытаться поспорить никакой другой полис, давали афинянам широкое поле для маневра в случае необходимости дальнейшего пополнения вооруженных сил (особенно флота) и компенсации военных потерь. Да и в целом такое богатство позволяло с уверенностью смотреть в будущее. Одним словом, если отталкиваться от соотношения афинских и спартанских сил, исход войны представлялся совершенно непредсказуемым; пожалуй, наличествовало несколько больше факторов, действовавших в пользу Афин.

* * *

Как Спарта, так и Афины разработали планы ведения военных действий, учитывая не только свои сильные, но и слабые стороны. Напомним, спартанцы имели значительный перевес на суше, афиняне — на море. Соответственно, начиная с 431 г. до н.э. и на протяжении нескольких первых лет войны мощное шестидесятитысячное войско Пелопоннесского союза под командованием выдающегося полководца, спартанского царя Архидама162, весной вторгалось в Аттику и опустошало сельскохозяйственные угодья. Взять Афины штурмом пелопоннесцы даже и не пытались, прекрасно понимая
162 Поэтому первый период Пелопоннесской войны традиционно называют Архидамовой войной, а сам Архидам принадлежит ввиду данного обстоятельства к наиболее известным деятелям древнегреческой истории. Однако Архидам умер уже в 427 г. до н.э., и престол Еврипонтидов перешел к его сыну Агиду II. Этот царь незаслуженно остается в тени своего знаменитого отца; о нем даже мало кто знает. А между тем в целом Агид внес несравненно более значительный вклад в военные действия, нежели Архидам.
- 345 -

бессмысленность таких попыток. Цель была иной: вызвать афинян на генеральное сражение, разгромить их (а такой разгром последовал бы неминуемо) и таким образом сразу решить исход войны в свою пользу.
Перикл, стоявший во главе обороны Афин, предвидел такой ход событий. Если верить Фукидиду (I. 143. 4 — 5), он уже в одной из своих речей перед войной готовил своих сограждан к соответствующей тактике: «Если они (пелопоннесцы. — И.С.) нападут на нашу землю по суше, то мы нападем на них на море, и тогда опустошение даже части Пелопоннеса будет для них важнее опустошения целой Аттики. Ведь у них не останется уже никакой другой земли, которую можно было бы захватить без боя, тогда как у нас много земли на островах и на материке. Так важно преобладание на море!.. Поэтому нам уже теперь следует как можно яснее мысленно представить себе такое положение, при котором нам придется покинуть нашу землю и жилища, ограничиться обороной города и войной на море и не вступать в порыве гнева в бой с далеко превосходящими сухопутными силами пелопоннесцев... Следует не скорбеть о наших жилищах и полях, а подумать о нас самих. Ведь вещи существуют для людей, а не люди для них. Если бы я мог надеяться убедить вас в этом, то предложил бы добровольно покинуть нашу землю и самим опустошить ее, чтобы доказать пелопоннесцам, что из-за разорения земли вы не покоритесь им»163.
Таким образом, Перикл прекрасно понимал, что ни в коем случае не следует поддаваться ни на какие провокации со стороны лакедемонян. Он совершенно сознательно обратился к откровенно оборонительной стратегии. По его распоряжению при получении известия о подходе вражеской армии в 431 г. до н.э. все сельское население Аттики было заблаговременно эвакуировано с хоры в город, под надежную защиту стен. Там и надлежало отсиживаться весь период пребывания противника на территории страны.
Фукидид, современник и участник событий, рисует яркую картину эвакуации (II. 14—16): «Тяжко было афинянам покидать насиженные места, так как большинство их привыкло жить на своих полях. Такой образ жизни, более характерный для них, чем для других эллинов, афиняне вели с давних
163 Не исключено, конечно, что здесь Фукидид «задним числом» вложил в уста Перикла мысли, которые могла породить только реальная тактика двух сторон в первые годы войны.
- 346 -

пор... Афиняне долго жили на всей своей земле самостоятельными общинами. И даже после политического объединения большинство населения Аттики (как в древности, так и в последующее время, вплоть до этой войны) по старинному обычаю все-таки жило со всеми семьями в деревнях. Поэтому-то теперь афинянам было нелегко переселиться в город и бросать свое добро, тем более что они лишь недавно, после мидийских войн, восстановили свои деревянные жилища и обзавелись хозяйством. С грустью покидали они домашние очаги и святыни, которые всегда привыкли почитать еще со времен древних порядков как наследие предков. И для всех них — деревенских жителей — предстоящая перемена в образе жизни была равносильна расставанию с родным городом (πάλιν την αύτοΰ)».

С бессильным гневом взирали крестьяне на то, как пелопоннесцы разоряют их земельные наделы. «Первому гражданину» стоило немалых трудов поддерживать в согражданах спокойствие и выдержку, уберечь их от необдуманных поступков. «Перикл же хотя и видел, что афиняне раздражены создавшимся положением и мрачно настроены, но все же решение свое не выступать против врага считал правильным. Поэтому он не созывал народного собрания или какого-нибудь другого совещания, опасаясь, что афиняне, не взвесив разумно положения дел, в раздражении могут наделать ошибок164» (Thuc. II. 22. 1).
Заняв на суше «глухую оборону», афиняне предпринимали боевые действия атакующего характера там, где они были особенно сильны, — на море. Пока пелопоннесское войско еще стояло в Аттике, из Пирейской гавани вышла мощная эскадра из 100 кораблей (Ibid. 23. 2). Этот флот курсировал вокруг Пелопоннеса и пытался наносить неожиданные удары по прибрежным поселениям противника.
Выжидательная тактика Перикла в первый год войны оправдала себя, принесла свои плоды. Пелопоннесское войско, так и не добившись генерального сражения, с наступлением осени возвратилось на родину, и контингенты участников
164 Не вполне ясно, при помощи каких институциональных механизмов Перикл мог оттягивать созыв заседаний экклесии, которые в норме должны были проводиться достаточно регулярно. Может быть, он ссылался на законы военного времени, и в Афинах действовало что-то вроде «чрезвычайного положения»? Во всяком случае, он явно опирался на свой личный авторитет См.: Boegehold A.L. The Athenian Government in Thucydides // LT. P. 580.
- 347 -

разошлись по своим городам, «на зимние квартиры»: зимой в античном мире военные действия не велись. Надежды Спарты на «блицкриг» не оправдались; становилось ясно, что война будет действительно затяжной и ни одна из сторон долго не добьется решающего успеха.
А афинское войско под командованием Перикла сразу после ухода спартанцев предприняло «ответный ход» — вторглось на территорию соседних Мегар и серьезно опустошило хору (Thuc. II. 31). В целом афиняне по итогам первой летней кампании могли с уверенностью смотреть в завтрашний день. Отражением сей уверенности, более того гордости за свой полис и существующую в нем демократическую форму правления является, безусловно, в первую очередь знаменитая «Надгробная речь» Перикла, произнесенная зимой 431/430 г. до н.э. на традиционной церемонии торжественного погребения павших воинов. Об этой воспроизведенной Периклом речи, подлинном панегирике демократии и блистательном памятнике демократической политической мысли, нам уже не раз приходилось упоминать165.

[Redkout]

Глава V Перикл: человек, давший имя эпохе. Продолжение

Spoiler (expand)

Наступил второй год войны. Все шло по тому же плану, что и в первый. Весной пелопоннесское войско опять вступило в Аттику. Афинские крестьяне вновь были эвакуированы в город, под защиту стен. Флот же афинян под командованием самого Перикла действовал на море. Была проведена экспедиция к восточным берегам Пелопоннеса (Thuc. II. 56; Plut. Pericl. 35). Главной целью похода выступал священный Эпидавр, главный центр культа бога врачевания Асклепия. Взять город, впрочем, не удалось; моряки только опустошили часть его хоры, а заодно и сельскую округу еще нескольких полисов Арголиды, входивших в Пелопоннесский союз.
Однако уже на момент этой морской кампании в самих Афинах началось страшное бедствие, не предусмотренное Периклом и спутавшее все его казавшиеся столь продуманными и дальновидными планы. Речь идет о печально знаменитой эпидемии неизвестной заразной болезни, обрушившейся внезапно на «город Паллады». Внезапно, но вполне закономерно, особенно взирая на ситуацию с точки зрения нынешних медицинских и биологических знаний, которыми, конечно, еще не располагали люди «Периклова века».
Эвакуация крестьян в город, длительное проживание на его территории значительно большего количества лиц, чем
165 Ср. о ней в примеч. 3 к введению.
- 348 -

эта территория позволяла, — всё это породило значительное перенаселение, скученность, антисанитарные условия. Уместно предоставить слово опять же Фукидиду, который видел описанное собственными глазами, сам переболел «чумой» (как называют источники охватившую Афины болезнь166), но выжил.
«Переселившись в Афины, лишь немногие беженцы нашли себе жилища или приют у друзей или родных. Большинство же вынуждено было занять городские пустыри или поселиться во всех святилищах богов и героев, кроме храмов на Акрополе, Элевсиния и некоторых других накрепко запертых зданий. При таком затруднительном положении пришлось целиком заселить даже Пеларгик у подошвы Акрополя, где запрещалось селиться под страхом проклятия... Множество беженцев расположилось даже в башнях обводной стены и в других местах, где кто мог. Ведь город не вмещал такого скопления беженцев, так что впоследствии пришлось приспособить под жилье, разделив между собой, даже Длинные стены и большую часть обводных стен Пирея» (Thuc. II. 17. 1-3).
В подобных условиях вспышке эпидемии, в общем-то, не приходится поражаться; пожалуй, удивительнее было бы, если бы всё обошлось без происшествий. И пусть даже болезнь имела не эндогенное происхождение. По предположению Фукидида (II. 48. 1—2), она началась сперва на территории Персидской державы, в Египте. А в Афины вирус, скорее всего, занесли моряки-торговцы. В пользу этого свидетельствует то, что первые случаи заболевания имели место в Пи-рее167. Однако в условиях превышавшей всякие санитарные нормы переполненности пространства внутри оборонительных стен быстрое и беспрепятственное распространение эпидемии было просто-таки гарантировано. Из этого, конечно, никоим образом не вытекает, что мы должны «задним числом» винить Перикла в крупнейшем стратегическом просчете. Однако отношение к нему сограждан эпидемия, понятно, не улучшила.
166 Среди современных ученых (а этой проблемой занимались как историки, так и медики) нет единого мнения о действительном характере болезни. Да вряд ли и вообще когда-нибудь на этот вопрос будет дан окончательный ответ.
167 Судя по всему, эпидемия, распространяясь по Средиземноморью, попала даже в Рим: Coughanowr Ε. The Plague in Livy and Thucydides //AC 1985. Vol. 54. P. 152-158.
- 349 -

Болезнь нанесла Афинам гораздо больший ущерб, нежели спартанцы или вообще какой бы ни было противник в любую эпоху. Она свирепствовала около четырех лет, и жертвами ее стали до четверти всех афинян168.
На уровне религиозных представлений169 чума, неизменно ассоциировавшаяся со «скверной», была расценена значительной частью граждан как очередная кара богов за родовое проклятие Алкмеонидов. В сочетании с обвинениями против Перикла как представителя этого рода, со спартанскими требованиями «изгнать скверну», выдвинутыми еще в 432 г. до н.э., наконец, с однозначно антиафинской позицией Дельфийского оракула, — всё это повело к новой и наиболее серьезной атаке на Перикла170, к окончательной утрате им популярности и влияния. «Первый гражданин» и фактический командующий вооруженными силами, стремительно впав в немилость, был досрочно отстранен от должности стратега (Plut. Pericl. 35). Этим дело не ограничилось: против Перикла возбудили судебный процесс по обвинению в финансовых злоупотреблениях (Ibid. 32). Формулировка обвинения, насколько можно судить, была выбрана в известной мере произвольно. Она с тем же успехом могла бы звучать и иначе, это принципиально ничего не меняло. Уж очень хотелось озлобленным афинянам покарать лидера, утратившего их доверие, отомстить ему за перенесенные бедствия. Перикл был приговорен к уплате крупного денежного
168 Thuc. III. 87. 2 — 3: «Мощь афинян ничем, конечно, не была так ослаблена, как этим бедствием. Действительно, из числа значившихся в списках от болезни погибло 4400 гоплитов и 300 всадников, а сколько жертв она унесла из остального населения, с точностью установить невозможно». Перед Пелопоннесской войной в Афинах насчитывалось 1200 всадников (Thuc. II. 13. 7); от болезни умерли 300. Мы имеем, таким образом, определенную пропорцию: 1:4. Эту пропорцию следует признать репрезентативной, поскольку эпидемия, надо полагать, не выбирала своих жертв, а уносила в могилу примерно в равной степени лиц из всех слоев населения (от бедняков-поденщиков до Перикла). Таким образом, получаем принципиальный вывод: смертность от эпидемии составила около четверти населения.
169 А эпидемия, несомненно, воспринималась не в последнюю очередь как религиозный феномен. Есть, в частности, все основания полагать, что морской поход афинян этим летом именно на Эпидавр и попытка его захвата были напрямую порождены стремлением найти какое-то средство от болезни (средство, разумеется, сакрального характера).
170 Одно из косвенных свидетельств этой атаки — знаменитая трагедия Софокла «Эдип-царь». См. о ней в данном контексте: Суриков И.Е. Из истории греческой аристократии... С. 206 и след.
- 350 -

штрафа (Thuc. II. 65. 3; Plut. Pericl. 35). Сумму штрафа Фукидид не называет, а Плутарх колеблется между несколькими суммами — от пятнадцати талантов до пятидесяти. Он ссылается на ряд авторитетов, расходящихся друг с другом в описании конкретных перипетий процесса — на Феофраста, Гераклида Понтийского, Идоменея Лампсакского. Как бы то ни было, даже пятнадцать талантов — сумма для частного лица весьма крупная.
Рушилось всё, что «афинский олимпиец» возводил на протяжении своей жизни, шли прахом все его труды. И мы имеем в виду не только и не столько перипетии его личной карьеры, сколько всю судьбу процветающих демократических Афин. С Периклом уходил «Периклов век»; точнее, получилось даже так, что эпоха начала меняться, уходить в прошлое уже при жизни своего творца. На смену стабильности, уверенности, державной гордости стремительно надвинулись кризисные явления — в области менталитета даже раньше, чем в сферах собственно политических, социальных или экономических171. Перикл сам был рационалистом, даже в годы Пелопоннесской войны172, и учил рационализму со-
171 Ср. анализ эпохи в фундаментальной монографии: Levy Ε. Athenes devant la defaite de 404: Histoire d'une crise ideologique. P., 1976.
172 См., например, эпизод, пересказанный Плутархом (Pericl. 35): «Уже войска сели на суда и сам Перикл взошел на свою триеру, как вдруг произошло солнечное затмение (3 августа 431 г. до н.э. - И.С), наступила темнота, все перепугались, считая это важным предзнаменованием. Перикл, видя ужас и полную растерянность кормчего, поднял свой плащ перед его глазами и, накрыв его, спросил, неужели в этом есть какое-нибудь несчастие или он считает это предзнаменованием какого-нибудь несчастия. Тот отвечал, что нет. "Так чем же то явление отличается от этого, -сказал Перикл, - как не тем, что предмет, который был причиной темноты, больше плаща?"». Перикл, как выученик Анаксагора, и не мог вести себя иначе. Однако задумаемся: а кого мог убедить этот «фокус» с плащом? Характерен сам факт: прошло уже полтора века с тех пор как Фалес впервые в Греции предсказал солнечное затмение; Афины полны философами, рассказывающими всем желающим о том, что Солнце — не более как огненная глыба; а масса афинян, тем не менее, воспринимает это природное явление всецело как недобрый знак свыше. Даже не какой-нибудь рядовой гребец, а кормчий приходит от этого знака в ужас и растерянность. Наивным было бы считать, что демонстрация Периклом «затмения в миниатюре» тут же сделало всех воинов рационалистами. Тем более что демонстрация эта отнюдь не очевидна; чтобы соотнести в уме тень плаща с тенью Луны, нужно было обладать достаточно глубокими знаниями. Кто-то, может быть, и приободрился, поверив Периклу, но наверняка гораздо больше оказалось тех, кто подумал: «Наш вождь опять кощунствует, когда-нибудь это не сойдет с рук даром ни ему, ни нам».
- 351 -

граждан — и вот этот рационализм начал рассыпаться, как карточный домик, уступая место совершенно иррациональным эмоциям возбужденной толпы. «Первому гражданину», на глазах которого все это происходило, уже не оставалось места в этом новом, отнюдь не дивном мире.
Вполне закономерно, что в последнюю пору своей жизни Перикл переживал тяжелый душевный кризис. Бремя родового проклятия Алкмеонидов всей своей тяжестью легло на политика, который приложил в течение своей карьеры максимум усилий, чтобы от него избавиться. Мало того, что Перикл был измучен преследованиями; присовокупились бедствия в его семье. Со старшим сыном, Ксантиппом, «афинский олимпиец» давно уже не ладил: тот упрекал отца в скаредности, за глаза осмеивал его и даже распускал о нем порочащие сплетни (Plut. Pericl. 36). Тем не менее безвременная смерть молодого человека от эпидемии не могла, конечно, не огорчить родителя. А особенным ударом для него стала кончина и второго законного сына — Парала; вот на его-то могиле «железного» Перикла впервые увидели рыдающим. Тогда-то ему и пришлось ходатайствовать перед экклесией о включении в гражданский коллектив своего сына от Аспасии (Перикла Младшего) — в порядке исключения, в обход закона, принятого двумя десятилетиями ранее по инициативе самого же Перикла (Ibid.). Просьба была удовлетворена: демос не хотел окончательно добивать своего былого кумира173.
По сообщению Плутарха (Ibid.), «Перикл потерял тогда также и сестру и большую часть свойственников и друзей, бывших очень полезными помощниками в его государственной деятельности». В результате он по большей части «лежал дома, убитый горем». Правда, карьера его еще не закончилась. В 429 г. до н.э. его снова избрали стратегом (Thuc. II. 65. 4; Plut. Pericl. 37). Но это было уже не возвращение к прежнему положению «первого гражданина», а скорее милость демоса, считавшего, что многочисленными страданиями Перикл искупил свою вину. Когда-то «афинский олимпиец» властно направлял волю демоса, а теперь ему приходилось получать от того же демоса унизительные подачки.
173 Периклу Младшему была дана короткая, но довольно яркая жизнь. Он занимал видное положение в политической элите своего времени, неоднократно избирался на различные должности, в частности в 406 г. до н.э. был одним из стратегов, выигравших Аргинусское морское сражение и казненных после этого по приговору афинской экклесии.
- 352 -

Тем временем, как сообщает традиция, Перикл заболел и сам, вероятно, заразившись от кого-нибудь из родственников. «Болезнь у него носила не острый характер, как у других, не сопровождалась сильными приступами, а была тихая, затяжная, с различными колебаниями, медленно изнурявшая тело и постепенно подтачивавшая душевные силы... Перикл показал одному своему другу, навестившему его, ладанку, которую женщины надели ему на шею; он хотел этим сказать, что ему очень плохо, раз уж он согласен терпеть и такую нелепость» (Plut. Pericl. 38).
Перед нами — лишний признак предсмертного душевного кризиса великого рационалиста. Кстати, и сама болезнь его выглядит как-то необычно; как видим, у него совершенно не наблюдалось симптомов, от которых страдали остальные афиняне, погибавшие от «чумы». Не можем отделаться от впечатления, что Перикл вообще не стал жертвой эпидемии. Он, так сказать, тихо угас, умер в буквальном смысле слова от горя — от целой серии тяжелейших стрессов, совершенно подорвавших немолодой уже организм. Античная медицинская теория таких интерпретаций, естественно, не предусматривала, поскольку категория стресса ей еще не была известна.
Перикл скончался, по указанию Фукидида (II. 54. 6), через два с половиной года после начала Пелопоннесской войны, т.е. осенью 429 г. до н.э. Плутарх (Pericl. 38) сохранил для нас предсмертные слова этого выдающегося политика, которые нам представляется уместным привести: «Когда Перикл был уже при смерти, вокруг него сидели лучшие граждане и остававшиеся в живых друзья его. Они рассуждали о его высоких качествах и политическом могуществе, перечисляли его подвиги и количество трофеев: он воздвиг девять трофеев в память побед, одержанных под его предводительством во славу отечества. Так говорили они между собою, думая, что он уже потерял сознание и не понимает их. Но Перикл внимательно все это слушал и, прервавши их разговор, сказал, что удивляется, как они прославляют и вспоминают такие его заслуги, в которых равная доля принадлежит и счастью и которые бывали уже у многих полководцев, а о самой славной и важной заслуге не говорят: "Ни один афинский гражданин, — прибавил он, — из-за меня не надел черного плаща"», т.е. не облекся в траур.
Итак, вот в чем «первый гражданин», подводя итог всему прожитому и сделанному, видел свою главную заслугу. Но
- 353 -

прав ли он был? Позволим себе усомниться в этом. Скорее Перикл выдавал желаемое за действительное. Ведь, умирая, он не мог не знать, что в городе горят сотни погребальных костров, что множество людей оплакивают своих родных и близких, унесенных эпидемией. И винят эти люди в своих бедствиях не кого иного, как его, Перикла, причем нельзя сказать, чтобы безосновательно.
Говоря о последних днях многолетнего лидера Афин, трудно назвать их иначе, как трагедией. Великой трагедией великого человека, которому выпала доля увидеть, как рушится то процветание, что он с такими усилиями создавал. Предсмертные раздумья Перикла, надо думать, омрачались еще и тем, что он не видел среди афинских государственных деятелей никого, кто бы мог стать его достойным преемником. И действительно, после его смерти политическая жизнь в «городе Паллады» как бы «измельчала». Перикл, бесспорно, являлся человеком отнюдь не без недостатков. И все же его выдающаяся личность накладывала на все, что совершали Афины под его руководством, некий отпечаток благородства и величия. Преемники Перикла (ни один из них) не пользовались столь же большим авторитетом, как он. Не блистало большинство этих людей ни талантами, ни подлинно государственным мышлением. Самое главное — они были не в состоянии подняться до осмысления долговременных, стратегических общеполисных интересов, думая в основном о решении сиюминутных задач, да еще о том, как бы не потерять свою популярность в среде демоса.
«Периклов век», период высшего расцвета греческого полиса и полисной Греции, остался в прошлом. Напрашиваются, конечно, ностальгические нотки. В то же время несомненно, что и сам Перикл внес какой-то вклад в подобное развитие событий. Он в полном смысле слова был переходной фигурой в истории Афин: «последним аристократом» и в то же время «первым демагогом», приложившим немало усилий для слома традиционного аристократического этоса и для торжества нового «ментального космоса», который оказался столь жестоким даже по отношению к своему создателю.

Послесловие

Spoiler (expand)

Как и в предыдущей нашей книге об афинских политиках, в данной, второй, в роли «главных героев» также оказалось четыре человека, виднейшие лидеры своего времени. И, наверное, наиболее резонным будет прежде всего сопоставить эту «великолепную четверку» с той, первой, попытаться выявить черты как сходства, так и различия.
Нельзя не заметить, что и Аристид, и Фемистокл, и Кимон, и Перикл являлись аристократами по происхождению. Чей-то род был более, чей-то — менее знатен; кто-то из них сочетал в своей родословной славу сразу нескольких евпатридских семей (как Перикл), кто-то находился несколько на периферии, относясь к боковой ветви рода (как Фемистокл). Но в принадлежности всех их к аристократической элите полиса сомневаться не приходится. Это то, что роднит перечисленных деятелей с политиками предыдущей исторической эпохи.
Но, как только мы выходим за рамки вопроса о происхождении, сразу становится ясно, что стадиально они принадлежат уже к новому типу лидеров. Это — аристократы в демократическом полисе, действующие в совершенно новых условиях развивающейся системы классического народовластия. Формировалась принципиально иная политическая культура, с которой приходилось сообразовываться. А вот это далеко не у всех получалось, да не все и хотели этого.
И тут обнаруживается, что типологически «четверка» распадается на две «двойки». С одной стороны, Аристид и Кимон, с другой — Фемистокл и Перикл. Не то чтобы члены первой пары были противниками демократии, а члены второй — ее сторонниками. На протяжении ряда глав книги мы неоднократно старались показать, что это не так; надеемся, что хоть в какой-то степени это нам удалось. Дело в другом. Саму демократию разные политики понимали по-разному-
Сразу поясним, что мы имеем в виду не субъективные взгляды. Это было бы избитым трюизмом. Понятно, что в лю-
- 355 -

бую эпоху, в том числе и в нашу, каждый человек воспринимает ключевые политические концепты (в частности, демократию) по-своему: quot homines, tot sententiae. В данной же связи мы хотели бы сказать, что в V в. до н.э., когда демократия в Афинах находилась в процессе становления и было еще неясно, по какому конкретному пути она пойдет, существовали две основные модели перспектив ее эволюции. В самом грубом и приблизительном виде их можно обозначить как демократия умеренная и демократия радикальная. Позже Аристотель, подходя к проблеме аналитически, намечал гораздо больше возможных форм демократического устройства. Но за век до этого мыслителя такой множественности форм речи еще встречалось: в качестве принципиальных альтернатив выдвигались, подчеркнем, именно эти две модели.
Первая из них подразумевала широкое участие демоса в управлении государством. Но, во-первых, это участие мыслилось под надежной опекой элиты, которая своим опытом и умением должна была оберегать народные массы от необдуманных шагов. Во-вторых, не предполагалось включение самых бедных слоев населения в число полноправных граждан. Тенденции эгалитаризма не должны были получать окончательного воплощения. На первый план выдвигалось не «арифметическое», а «геометрическое» равенство. Эта модель, которую в современной науке иногда называют «гоплитской демократией», была, в общем-то, преобладающей в мире греческих полисов.
Вторая модель демократии, специфически афинской чеканки, предусматривала снятие всех и всяческих границ внутри гражданского коллектива. В том числе и важнейшей границы между демосом и элитой. Последней надлежало просто уйти с политической сцены. Разумеется, только со временем: демос не мог сразу, одномоментно вырастить политических лидеров из собственной среды. На первых порах приходилось пользоваться испытанными аристократическими вождями, и в этом смысле большая часть V в. до н.э. была переходной эпохой. Но вектор развития был однозначен: к полному «арифметическому» равенству всех.
Нетрудно заметить, что из четырех политиков, о которых шла речь в этой книге, Аристид и особенно Кимон относились к приверженцам первой, патерналистской и элитарной модели, Фемистокл и особенно Перикл — к приверженцам второй, эгалитарной. Именно последняя одержала конечную победу, и, надо полагать, не только из-за субъективного превосходст-
- 356 -

ва политических качеств ее адептов. Однако — и это не столько парадоксально, сколько закономерно — эгалитарная демократия, восторжествовав, «подмяла под себя» собственных вождей. Есть некая ирония судьбы в том, что карьера Фемистокла и Перикла окончилась куда более трагично, чем карьера Аристида и Кимона. Последние подвергались остракизму, но потом возвратились и умерли уважаемыми и авторитетными лидерами. А Фемистокл, как мы помним, окончил свой жизненный путь в положении опального изгнанника, заочно осужденного на смерть; над Периклом в его последние годы демос тоже хорошенько поиздевался.
Согласно известной сентенции, любая революция, как Крон, пожирает собственных детей. Именно это произошло и в данном случае. Процессы, шедшие в афинском полисе в V в. до н.э., имели, несомненно, революционный характер. И на каком-то этапе ситуация вышла из-под контроля; оказалась упущенной возможность остановиться и стабилизировать обстановку. Демократия обрела потенции чрезмерного радикализма, что со временем повело к нарастанию деструктивных тенденций. Но это в полной мере случилось уже на следующем историческом этапе, который выходит за хронологические рамки данной работы. Он будет рассмотрен нами в третьей, последней книге о политике и политиках в античной Греции.

Список сокращений

Spoiler (expand)

AB — Античный вестник. Омск
AM — Античный мир: Проблемы истории и культуры. СПб.,
1998
ВДИ — Вестник древней истории
ДП — Древнее право: Ius Antiquum
МГДА — Межгосударственные отношения и дипломатия в антич-
ности. Казань, 2000-2002. Ч. 1 - 2
ПДАСНВ - Политические деятели античности, средневековья и Нового времени. Л., 1983
ПИФК — Проблемы истории, филологии, культуры
ТТАМ — Торговец и торговля в античном мире. М., 1997
AAAD - The Archaeology of Athens and Attica under the Democracy.
Oxford, 1994
AC — L'Antiquite classique
AD - Die athenische Demokratie im 4. Jahrhundert ν. Chr.
Stuttgart, 1995
AHB - Ancient History Bulletin
AJA — American Journal of Archaeology
AJPh — American Journal of Philology
САН — Cambridge Ancient History
CISA - Contributi dell'Istituto di storia antica. Milano
ClJ — Classical Journal
ClPh - Classical Philology
ClQ — Classical Quarterly
- 381 -

CM — Classica et mediaevalia
CrAH - The Craft of the Ancient Historian. Lanham, 1985
CSCA — California Studies in Classical Antiquity
DK - Diels H., Kranz W. Die Fragmente der Vorsokratiker
EP - L'esperimento della perfezione: Arte e societä nell'Atene di
Pericle. Milano, 1988 FGrHist - Jacoby F. Die Fragmente der griechischen Historiker
G&R — Greece & Rome
GC - The Greek City: From Homer to Alexander. Oxford, 1991
GEM - Greece and the Eastern Mediterranean in Ancient History
and Prehistory. В., 1977 GPAA - Große Prozesse im antiken Athen. München, 2000
GRBS - Greek, Roman and Byzantine Studies
GT - Greek Thought: A Guide to Classical Knowledge. L., 2000
IG — Inscriptiones Graecae
JHS - Journal of Hellenic Studies
LT - The Landmark Thucydides: A Comprehensive Guide to the
Peloponnesian War. N.Y., 1996 MDAI(A) - Mitteilungen des Deutschen Archäologischen Instituts.
Athenische Abteilung MGG - Melanges Gustave Glotz. P., 1932. Т. 1 - 2
NC — Numismatic Chronicle
NDD - Nothing to Do with Dionysos? Athenian Drama in its Social
Context. Princeton, 1990.
OT _ Ostrakismos-Testimonien I: Die Zeugnisse antiker Autoren,
der Inschriften und Ostraka über das athenische Scherbengericht aus vorhellenistischer Zeit (487 - 322 v. Chr ) Stuttgart, 2002
PSZ - Perikles und seine Zeit. Darmstadt, 1979
RE - Paulys Realencyclopädie der klassischen Altertumswissen-
schaft
REG — Revue des etudes grecques
RFIC — Rivista di filologia e d'istruzione classica
RIL - Istituto lombardo. Accademia di scienze e lettere. Rendiconti.
Classe di lettere e scienze morali e storiche RPGAW - Religion and Power in the Ancient Greek World. Uppsala,
1996
RPLHA - Revue de philologie, de litterature et d'histoire anciennes
SH — Studia historica
ZPE - Zeitschrift für Papyrologie und Epigraphik

To view the link Register