Рассказывая свою историю, Кристофер Нолан призвал себе на помощь целый сонм теней. И самая главная из них — Гомер. Сам факт свежей экранизации именитым режиссёром эпоса, прочно вросшего в мировую культуру и пустившего сотни побегов во всех направлениях, не мог не привлечь широкого внимания, не вызвать бурные обсуждения и не задрать планку ожиданий невероятно высоко. А когда появились новости об актёрском составе, разразился настоящий шторм, в центре которого оказалась темнокожая исполнительница Лупита Нионго в роли Елены Прекрасной. Звезда Нионго разгорелась после фильма «12 лет рабства», и в этом выборе мы снова видим, как ловко Нолан обращается к помощи призраков — теперь это тени бессчётных тысяч безымянных чёрных рабов: попробуй-ка пройдись по грани между обоснованной критикой и расизмом. Но раз уж «Одиссея» не точный перенос Гомера на киноэкран и не исторический фильм, то нам нет нужды становиться на эту скользкую дорожку. Разумеется, в обоих случаях был бы практически полный мискаст — независимо от цвета кожи актёров. А так, в общем-то, имеем стандартный набор актёров, который мог бы подойти для среднего по больнице голливудского фильма на любую тематику: с несколькими «обязательными» темнокожими и азиатами, трансгендером и Зендеей. К Эллиоту Пейджу, вокруг участия которого разгорелся отдельный скандал, кстати говоря, никаких претензий — он органично отыгрывает свою роль истощённого и измученного солдатика, а разница в росте тщательно маскируется выбором ракурса.
Второе, за что цепляется взгляд, — это костюмы, реквизит и декорации. Вокруг полного отсутствия хоть какой-то историчности у доспехов и одежд в фильме тоже шли бурные дебаты задолго до премьеры, но ведь мы не рассматриваем «Одиссею» в данном ключе. Главная беда материальной культуры в фильме — её полная безликость. Можно за многое ругать Питера Джексона (особенно за «Хоббита»), но ему удалось создать настолько впечатляющий визуальный образ Средиземья, что с ним отныне будут сравниваться любые новые проекты. Ещё до просмотра мне попалась статья с отрывками интервью Эллен Мирожник, главной художницы по костюмам нолановской «Одиссеи», где она рассказывала, какие они молодцы: как старили бронзу, использовали натуральные красители и подбирали текстуру тканей. Но какая разница, выкована ли кираса вручную по старинной технологии, а после вымочена месяц в морской воде для создания «аутентичной» патины, или утром отпечатана на 3D‑принтере и раскрашена лаком для ногтей, позаимствованным у помощницы звукорежиссёра, если, выхватив случайный кадр, не сразу поймёшь, что это — «Одиссея» Нолана, снайдеровские «300», какое-то дешёвое фэнтези из девяностых или порнофильм «12 подвигов палицы Геракла»? Пресловутый драккар и тёмные залы, коридоры и улицы выразительности не прибавляют. Небо, горы и море — как всегда хороши; в этом плане у меня никогда не было претензий к планете Земля. Сама же картинка в целом весьма блёклая и мрачная, что органично дополняет как идею фильма, до которой мы доберёмся позже, так и общее ощущение невыразительности.
Образы и действие — в тон. Агамемнон, обладатель нелепого доспеха, являет собой совершенно стандартный и затёртый тип «тёмного властелина», молчаливо возвышающегося среди своей свиты, — тип, который мы видели тысячу раз и который, как и тысячу раз до этого, подаётся со всей пафосной серьёзностью. Поэтому, когда после неубедительной перестрелки (да, троянские патриоты настолько хотели недопустить падение родного города, что ограничились вялым пусканием стрел в сторону диверсантов) ворота Трои оказываются открыты, и в них входит внезапно появившаяся под стенами и оставшаяся незамеченной армия греков, среди которой виднеется чёрная громада Агамемнона, возникает непрошеная ассоциация с явлением Вейдера на захваченный корабль принцессы Леи — и удержаться от смеха сложно. Сцена в Аиде — смех и слёзы: в картине с бюджетом в 250 миллионов долларов (не считая расходов на рекламу) тени павших героев изобразили просто вымазав актёров чёрной грязью. А потом все бегут.
Вообще, массовыми забегами заканчиваются в фильме сразу несколько приключений Одиссея и его команды: пещера Полифема, остров лестригонов, берега Аида. Лестригоны — одинаковые великаны в одинаковых (и снова совершенно не запоминающихся) доспехах, в засаду к которым греки зачем-то направились всей толпой вместо того, чтобы отправить в подозрительный лес разведчика. В пещере Полифема Нолан в очередной раз призывает тень — на этот раз Гойи. Гойя велик, без сомнений; его «Сатурн, пожирающий своего сына» пугает и спустя двести лет, но что может показать сам Нолан, кроме отсылки? Полифем сделан хорошо, хоть и без особых затей и замаха на оригинальность, однако попытку нагнать ужас портит плохо поставленный экшен. С экшеном в фильме вообще большие проблемы. Упомянутые забеги и «битва за Трою» выглядят бестолковым мельтешением, ну а бой Одиссея с толпой женихов — до смешного ужасен как в плане постановки, так и в плане логики происходящего. Сирены — смутно промелькнувшие где-то вдали между камней голые женщины. Сцилла — какие-то то ли хоботы, то ли щупальца, будто вылезшие из бюджетного фэнтези двадцатилетней давности. Если абстрагироваться от гомеровского сюжета, то из всех приключений на пути в Итаку хороша лишь встреча с колдуньей Киркой, превращающей людей Одиссея в свиней весьма энергичным и впечатляющим манером.
О музыке можно сказать, что она в фильме есть, она к месту, она атмосферна, но, выйдя из зала, вы не сможете её вспомнить.
Иной острослов повдохновеннее придумает более броский термин, но пока мне хочется назвать «Одиссею» ярким (применительно к серости) представителем «органического кино» — по аналогии с ярлыком, делающим любую морковку вдвое дороже. Раньше съёмочные группы старались, зачастую буквально из ничего, на коленке и без бюджета, создать ту самую «магию кино». А сейчас нужно лишь побольше рассказывать о том, какое всё натуральное и хэндмейд, и снималось нарочито без современных технологий, а то, что смотрится это всё в итоге совсем не на четвертьмиллиардный бюджет, — так это художественный замысел такой, так и задумывалось.
Мы убедились, что Кристофер Нолан мастерски вызывает к теням, — но что может продемонстрировать он сам? И вот, посетив серые и безжизненные острова, откуда была изгнана всякая магия, мы наконец добрались до содержания фильма. Помимо магии Нолан убрал из своей «Одиссеи» богов, мифологию, эпос и, собственно, Гомера. От него, помимо упоминания в титрах, остались лишь имена, названия и часть ключевых событий, переложенных, разумеется, на свой лад Ноланом.
Фильм имеет нелинейную подачу сюжета, постоянно перескакивая между настоящим, прошлым, ещё более прошлым и обратно, но в итоге складывается в цельную картину. Мучимый невозможностью принять тяжесть своей вины в военных преступлениях, Одиссей скитается по недружелюбным островам, одновременно спеша на родину до прихода ужасного «морского народа», сеющего смерть и разрушение, и боясь встречи с домом, ведь что-то в нём самом бесповоротно изменилось. Он теряет сначала спутников — а затем и память, забываясь с помощью волшебных цветов лотоса в простом рыбацком быте с матёрой выживальщицей Калипсо (когда Одиссей собирал доски для плота, я ждал, достанет ли Калипсо, мурлыкая под нос One way or another I'm gonna find ya, I'm gonna getcha, getcha, getcha, getcha..., спрятанный нож — не дождался). Однако забыться до конца он не может, продолжая томиться тем, что смутно проступает видениями даже через лотосовый туман, поэтому отказывается от лотоса, снова обретает память и, вспомнив свой предыдущий путь, находит себя и путь новый: домой, на Итаку, где его жена Пенелопа и сын Телемах из последних сил сдерживают натиск претендентов на руку Пенелопы и, соответственно, на царский трон. Прибыв как никогда вовремя, Одиссей спасает Телемаха, устроив резню и пожар в храме, исповедуется жене и собственному подсознанию — под видом богини Афины с лицом убитой троянской девушки преследовавшему его всё это время, — в том, что они (Одиссей с другими греческими царями и воинами) сами погубили привычный им мир, затеяв однажды войну. После этого он обретает второе дыхание, вырезает наиболее докучливых женихов, а потом, вдохновлённый новой религиозной идеей о необходимости почтить всех умерших по его прямой или косвенной вине, в компании жены радостно уплывает в изгнание куда-то в закат.
Всё это дополнительно обрамлено нолановскими конструктами — вроде того же «закона Зевса» (суть более чем вольной интерпретации древнегреческого закона гостеприимства, который тут как дышло), о котором поминают каждые десять минут почти трёхчасового фильма, — призванными заменить исторический контекст и гомеровский сюжет, а также придать картине многозначительную важность. С этой самой многозначительностью иногда выходит забавно: в сцене на острове колдуньи Кирки она говорит, что лишь привела внешность спутников Одиссея в соответствие с их внутренней сутью грязных и злобных мужланов и распоследних свиней, но в то же время нам показывают, что вели они себя с ней весьма обходительно в сложившихся обстоятельствах и даже оружие согласились оставить снаружи — и это как раз она своими же руками в прямом смысле вылепила из них свиней. Имел ли в виду Нолан благотворное влияние женщин на мужчин или нет — по причине многозначительной подачи сказать наверняка сложно.
И без того зыбкую атмосферу этого эпоса о богах и героях, из которого выкинули и богов, и героев, и эпос, ещё больше рассеивает попытка соединить в одном кадре древность и нарочитую злободневность вкупе с современной научной терминологией: герои то и дело поминают этих самых богов и священные обычаи, и при этом рассуждают о контроле над торговыми путями как истинной причине Троянской войны (к счастью, хоть слово «геополитика» не прозвучало), Одиссей представляется женихам как «ветеран Троянской войны», а во время своей исповеди, на вопрос Пенелопы, не из народов моря ли он, отвечает: «наш бронзовый век рушится». Так как рабство уже далеко не столь злободневно, да и вообще не входит в круг интересующих режиссёра тем, оно в фильме вполне существует и никак не осуждается.
Нет ничего дурного в том, что раз за разом древние мифы осовременивают и пересказывают на свой лад, который тоже однажды устареет. Идея о том, что война — это плохо, а разрушая и убивая, ты одновременно разрушаешь и убиваешь себя, — правильна и разумна, пусть уже давно и не оригинальна. Но всё зависит от подачи. Нам показали довольно вторичную антивоенную притчу о жизни с посттравматическим стрессовым расстройством, частым спутником ветеранов боевых действий, обряжённую в декорации средненького безликого фэнтези. Призванные Ноланом тени оказались бессильны, растворившись во мраке кинотеатра.
В одном из недавних интервью (ах, снова интервью; шум вокруг красноречив сам по себе) пятидесятипятилетний Нолан признался, что не пользуется ни смартфоном, ни даже электронной почтой. Зря он так невнимателен к техническому прогрессу: именно такие усреднённые во всех отношениях фильмы, как его «Одиссея», будут штамповаться искусственными режиссёрами без потери качества, а «органическому» фермеру сложно конкурировать с птицефабрикой — когда чего-то становится слишком много, оно неизбежно теряет в цене.
Но всё это — дела дней грядущих, а сейчас... Пусть неказист: тело — доски старого драккара, грива — чёрные лоскуты плаща Бэтмена, — но хитроумный Нолан отправил его пастись в миллионах «трой» сразу, собрав клад — куда там Приаму! Плох он или хорош? Он удачлив. А к каким островам приплывём мы после выхода из кинотеатра — решать нам, не богам.
Фильм жду, но многие моменты уже смущают, а вообще по тематике приключений Одиссея понравился двухсерийный фильм от Андрея Кончаловского 1997 года 
) чтения!
